Work Text:
Это не могло быть правдой.
Северус не смотрел на него. Держал спину непоколебимо ровной, добела сжимал под столом переплетённые пальцы и не смотрел.
Это не могло быть правдой. Но почему тогда Минерва действительно указала рукой на того, кто сидел в противоположном конце стола? Почему он встал и, улыбаясь, поклонился залу?
— …пожалуйста, поприветствуйте нашего нового учителя магловедения, профессора Валерия Меладзе.
Северус не нашёл в себе сил расцепить руки, чтобы поаплодировать вместе со всеми, и этот взрывной рокочущий звук, пролетевший по Большому залу, лишь усилил гул в ушах.
А Валерий отточенным жестом поднял ладонь, прося тишины. Сердце Северуса замерло в ожидании того самого голоса.
И он произнёс:
— Добрый вечер, — бархатно, медленно, с лёгким акцентом. — Последние двадцать лет я прожил среди маглов, изучая их культуру через универсальный язык — музыку. Теперь настала пора поделиться этим знанием с вами. Надеюсь, мой опыт позволит вам увидеть волшебство в мире, которого никогда не касалась волшебная палочка.
И Северус на него. Не. Смотрел.
Когда Минерва объявила начало торжественного ужина, Северус, не наклоняясь и не поворачиваясь к ней, едко сказал:
— Не знал, что администрация планирует превратить преподавательский состав в музыкальное шоу.
Минерва взглянула на него с усталой полуулыбкой и коснулась его ладони.
— Не ворчи, Северус. Ты ещё ничего о нём не знаешь.
Северус прикрыл глаза и глубоко вдохнул.
Конечно, с мрачной горечью подумалось ему. Совершенно ничего.
Лишь ощущение его рук на обнажённом теле, лишь пьянящие поцелуи, от которых саднило губы, лишь этот голос в самое ухо, качающий на волнах, пока Северус растворялся в пространстве и времени. Лишь его запах на пустой подушке, не выветривавшийся по несколько месяцев, когда он снова улетал на гастроли. Лишь его фото в газетах в обнимку с очередной полуголой моделью. Это было ничем. И ничего не значило.
Северус сжал челюсти так сильно, что заскрипели зубы. Он давно забыл его, давно разлюбил, так какого чёрта мысли сразу вставали на проторенную дорожку, стоило только на мгновение им поддаться? Десять лет прошло. Северус не думал о нём и никогда больше не собирался думать. До этого вечера. А с этого вечера его жизнь, похоже, снова пошла под откос.
Жизнь вообще становилась несоизмеримо хуже каждый раз, когда Валерий возвращался — или пытался вернуться. Он всегда делал это в самый подходящий момент: когда боль от очередного разрыва была ещё достаточно острой, когда полгода или год холодного пожирающего одиночества оставляли от Северуса лишь сухую оболочку, когда он был максимально уязвим перед его чарами, руками, словами, голосом.
В первую очередь Северус на него кричал, выплёскивая скопившуюся обиду. Потом отдалялся, восстанавливая самоконтроль. А потом… потом бурлящие чувства брали верх, и они неизменно оказывалось в одной постели. Боль не пропадала, только отходила на задний план, вытесненная унизительной, отчаянной надеждой, и Северус был недолго, ненастояще, извращённо счастлив. А потом Валерий говорил, что ему нужно уехать, и Северус с оледеневшим, растрескавшимся сердцем заклинал его никогда больше не возвращаться.
Как он посмел вернуться сейчас? Как посмел вторгнуться в его неприступную крепость, в безопасное пространство, в замок, который Северус считал своим единственным домом? Каким нужно быть человеком, чтобы совершить такое?
И с какими речами он будет выступать в этот раз?
Северус не поверит ни единому слову.
Он яростно резал свой стейк, но в сжатое горло не лезло ни куска, так что к концу ужина тарелка перед ним напоминала поле боя. Когда пришла пора выполнять обязанности декана и вести свежераспределённых слизеринцев в их новый дом, Северус не замешкался ни на мгновение. С непререкаемо прямой спиной и суровым выражением лица он поднялся из-за стола и за несколько коротких команд собрал вокруг себя толпу первокурсников, не обращая внимания на испуганно распахнутые глаза и на то, как некоторые из детей схватили друг друга за руки.
Ему было плевать, какое впечатление он производит.
На них.
А затылок жгло от пронзающего насквозь взгляда, давно забытого и такого знакомого. О, Северус прекрасно помнил то утро, когда ощутил его на себе в последний раз. Как проснулся от чувства, будто в лицо втыкаются миллионы микроскопических иголочек, как совсем вблизи увидел задумчивые, печальные тёмные глаза — и понял: это конец. Так смотрит человек, уже всё для себя решивший.
Это было в декабре девяносто седьмого. Самоубийственная глупость, растянувшаяся на несколько дней. Повторяемое раз за разом на протяжении последних трёх лет безумие, шедшее по одному сценарию: война, боль и новая встреча.
После этого осталась только война.
Северус рявкнул на первокурсника, посмевшего что-то прошептать соседу во время инструктажа, а потом широким шагом повёл их к подземельям. По дороге кратко рассказал о расположении классов и других помещений — пусть только попробуют теперь опоздать на первое занятие; на месте прочёл списки распределения по спальням, чётко и основательно напомнил обо всём, что запрещено, и оставил не задавших ни одного вопроса детей на попечение старосты. Проводила его мёртвая тишина.
Чёрта с два он покажет, что появление Валерия как-то повлияло на него. Северус убедится, что наружу не просочится ни единой эмоции, не упадёт ни взгляда в его направлении, чтобы Валерий сам начал сомневаться в собственном существовании, чтобы знал, что для Северуса он даже меньше, чем пустое место. Отсутствие места. Абсолютное ничто.
Дверь личных комнат грохнула у Северуса за спиной, но этого было недостаточно. Хотелось сорвать её с петель, швырнуть что-нибудь в стену, хотелось уничтожить всех, всё, каждое напоминание о прошлом, эту ярость, эту боль и себя вместе с ними, чтобы больше никогда, никогда ничего не чувствовать. Он пронёсся по гостиной, сделал по ней злой и бесцельный крюк, а затем рухнул в кресло. Уперся локтями в колени и сгорбившись спрятал лицо в руках, но остался в этом положении лишь на секунду; тут же оторвался и открытой ладонью ударил по кофейному столику, отчего позабытая на ней утром кружка подпрыгнула, а по коже мгновенно распространилось острое жжение.
Северус замер. Грудь тяжело вздымалась, тело мелко потряхивало, а перед глазами плыло, пока он неподвижно сидел и смотрел перед собой. Даже если он разнесёт здесь всё, это не отменит уже случившегося.
В первые несколько лет возвращение Валерия было одним из самых больших страхов Северуса и его самым тайным, постыдным желанием. Со временем чувства не притупились, он не нашёл волшебным образом гармонии с собой и с миром — просто научился меньше задевать незаживающую рану. Не ходил в те места, которые они посещали вместе, не слушал записи, не читал старых писем, сжечь которые не поднималась рука, даже избегал чёртового Поттера с тех пор, как тот однажды на приёме в Министерстве — считая себя, видимо, мудрым и повзрослевшим, — попытался извиниться за подсмотренные воспоминания об их с Валерием ссоре. И вся выстроенная стратегия обороны и подавления рухнула за один миг.
С какой готовностью Северус выплеснул тогда на ошарашенного Поттера всю взбурлившую за мгновение боль, с какой решимостью вычеркнул из жизни за то, что посмел напомнить. Как яростно и методично запихивал эти чувства всё глубже, туда, откуда даже сам их не сможет больше достать.
Знал бы он тогда, что всё это было зря. Что в конце концов Валерий, наплевав на годы, расстояние, прошлое и будущее, просто-напросто объявится в Хогвартсе.
Зачем?
Зачем он здесь?
Ради Северуса? Хочет получить подтверждение, что всё ещё имеет над ним власть? Насладиться, поиграть, сломать и вернуться на родину?
Или… наоборот? Совсем не ради Северуса. Приехал по каким-то своим идиотским причинам вроде развития карьеры, восстановления имиджа или благотворительного жеста. Не думая о Северусе. Не беспокоясь. Давно уже забыв и об их неудавшихся отношениях, и о пустых обещаниях, и о нём самом. Меньше, чем пустое место.
Северус смотрел в пол, а в голове скакали, сталкивались, взрывались воспоминания — вся их история с первой до последней встречи, дни и ночи, складывающиеся в недели, долгие разговоры, признания в…
Северус сглотнул и закрыл глаза.
«Мой Северус…» — хрипло шептал в темноте Валерий, двигаясь в нём, руками стискивая до хруста в рёбрах, прижимаясь губами к уху.
Моё сердце, мой воздух, моё море.
Никогда, никому тебя не отдам.
В ответ Северус не делал таких заявлений: знал, что, когда придёт время, будет не в силах удержать его. Даже в самые уязвимые моменты, в объятиях, в тишине, оглушённый оргазмом, потерявший себя от прикосновений — Северус помнил об этом. Валерий никогда не принадлежал ему. Когда-нибудь его заберут — или он уйдёт сам. И Северуса просто поставит перед фактом.
Во рту скопилась горечь, тело, истратив запас нервов, успокоилось, а от долгого сидения в скрюченной позе уже болела спина. Голова онемела. Холод и пустота — вот что осталось после этих мыслей.
Он долго наводил порядок в комнате, потом бесконечно долго мыл руки, так и не сумев в конце концов почувствовать себя чистым. Не поднимал лица к настенному зеркалу в ванной, чтобы не напоминать себе, насколько изменился и постарел за прошедшие годы, но уходя всё-таки поймал собственный взгляд — жалкий, угрюмый и совершенно беспомощный — и за это возненавидел себя ещё сильнее.
А Валерий ведь изменился тоже. Северус не смотрел на него, но за ту неверящую минуту, когда впервые увидел его входящим в Большой зал, успел заметить многое. Полностью седые бороду и виски, погрузневшее тело, складки кожи на шее под двумя расстёгнутыми пуговицами на рубашке, не такую убийственно гордую осанку человека, собравшегося покорить мир. Скорее — уже покорившего.
И вернувшегося. Зачем-то вернувшегося сюда.
Этой ночью Северус не смог уснуть. Честно пытался из всех чувств оставить только злость, придумывал оскорбления, язвительные замечания, пропитанные ядом тонкие намёки, представлял их столкновение и взрывную некрасивую ссору, триумфальное изгнание Валерия из замка, из страны, обратно на сцену, под тысячи взглядов, в объятия женщин, к семье и жене — ведь, конечно же, чёрт возьми, Северус знал, что Валерий женился! — но этой злости не верил сам. Стоило лишь на дюйм отодвинуть завесу, как наружу вырывалась незамутненная, невыносимая обида — обычная больная обида разбитого сердца.
А утром, с неудовольствием рассматривая залегшие под глазами тени, Северус поклялся себе, что никто и никогда не узнает об этом. Натянул на лицо самое бесстрастное, презрительное выражение, отрепетировал незаинтересованный взгляд из-под ресниц, приподнял бровь в насмешливом жесте. И просто на всякий случай взял с собою фиал успокоительного зелья.
Огромных сил ему стоило зайти в Большой зал, не замедлив шага и не посмотрев в сторону Минервы с Помоной, собравшихся за спинкой стула Валерия. С каким же энтузиазмом они все втроём что-то обсуждали, пальцами указывая на развёрнутый свиток у Валерия в руках. Расписание? План замка? Северус не мог в это поверить. Он действительно собирался здесь работать.
Периферийное зрение непрерывно отслеживало происходящее в той части стола — каждый жест Валерия, каждый кивок. Звук его голоса доносился до ушей, но Северус не сумел разобрать ни слова, хотя против воли вслушивался так внимательно, словно пытался узнать военную тайну. А после раздался смех. Негромкий, но всё такой же раскатистый, вибрирующий, зарождающийся в животе и медленно поднимающийся на поверхность. Северус всегда улыбался, когда Валерий смеялся при нём, пока внутри в узел сворачивалась щемящая нежность и голова становилась лёгкой и пьяной от подозрительно похожего на счастье чувства. Сейчас только закололо в груди. Сбилось дыхание. На несколько мучительных секунд Северус задержал чашку у рта, чтобы скрыть горько сжатые губы, а от ударившего в нос запаха кофе к горлу подступила тошнота.
За завтраком Валерий ни разу не посмотрел на него.
Весь день Северус выискивал его глазами, а на каждого человека, приходящего в кабинет, в первую долю секунды реагировал с животным страхом: это он, это он, это он — независимо от времени и ситуации. Когда во время урока за спиной приоткрылась дверь, на мгновение у Северуса остановилось сердце, стукнуло болезненно о грудную клетку — и отключилось. Он обернулся. Это, конечно же, был всего лишь мистер Филч.
До самого вечера Северус ждал нападения, но так ничего и не произошло. Растерянность сменялась злостью, та — холодным безразличием, а оно обратно растерянностью. Валерий ведь действительно мог приехать по своим причинам, не задумываясь, работает ли здесь ещё Северус, не планируя драматичного воссоединения, как это случалось не раз. Он мог давным давно перестать играть в такие игры, а Северус, получается…
Северус до сих пор оставался там.
В номере магловского отеля, снятом на неделю, прижатый к кровати тяжестью самого желанного в мире тела, с «прости», выцелованным на коже, влажной от его пьяных слёз. Северус думал тогда, что Валерий извинялся за исчезновение на полгода, за очередную измену, за то, что без него живёт свою настоящую жизнь. Но, может, он уже тогда всё решил для себя и извинялся заранее? За сместившиеся приоритеты, за купленный билет в Москву, за молчание, пустоту, за следующие десять лет, за жену, за посвящённые не ему песни.
А утром второго дня Северус встретил его на лестнице. Не остановился, конечно же нет, не споткнулся, а продолжил идти вперёд, быстро переставляя задревеневшие ноги. Тогда Валерий на него посмотрел. Всего секунда — и непозволительно малое расстояние в десяток футов, на котором при желании можно увидеть и седину, и лицо, и глаза, а в них — страх вперемешку с маниакальной решимостью дать отпор. И пока Северус готовился к худшему, Валерий уже прошёл мимо.
И он был везде. Словно Хогвартс сжался до единственной комнаты и Северуса заперли в ней, заставив наблюдать, как Валерий заходит и выходит, дружелюбно разговаривает с коллегами и студентами, тянется за классным журналом, пишет, опустив голову, — левой, чёрт бы его побрал, рукой. К вечеру гнетущая осведомлённость о том, что происходит вокруг в каждый момент времени, высосала из Северуса остатки моральных сил, и он забылся тяжёлым беспокойным сном на несколько часов раньше обычного.
На третий день к постоянному присутствию добавились взгляды — короткие, но намеренные, глаза в глаза, в спину и искоса, посылающие электрические разряды в воздух, от которых дыбом вставали волоски на загривке и хотелось выкарабкаться из собственной кожи. Невыносимо. Непередаваемо. Северус сходил с ума.
Он пытался без происшествий добраться до своего кабинета, когда из стайки проходящих мимо шестикурсниц донеслось невинно-смешливое: «Профессор Меладзе такой обаятельный», а после — согласное хихиканье нескольких девиц, и он едва не сорвался с места. Он был в ловушке. Заражение проникло в его дом, тело и голову, отравило всё его существование и теперь не остановится, пока не поглотит его целиком.
Что ему оставалось? Пытаться с этим жить?
На четвёртый день он начал ждать взгляда, а может, даже искать — и каждый раз был уверен, что Валерий попытается с ним заговорить. Не мог же он молчать вечно. Не мог вечно смотреть. Ходить мимо, улыбаться другим, делать вид, что всё как обычно, что они не знакомы, что…
— Доброе утро, профессор Снейп, — сказал Валерий в начале пятого дня, когда Северус вошёл в учительскую. Заглянул в глаза. Слишком многие уже собрались на педсовет, чтобы дать им понять, как стремительно сердце подскочило к горлу, поэтому Северус просто сухо кивнул в ответ. И даже не пытался вникать, о чём вели разговор следующие полчаса.
С этого момента огненная бездна разверзлась у Северуса под ногами. Он бесконечно ждал, готовился и разочаровывался, когда шёл куда-то и не встречал Валерия, начал придумывать для себя ненужные задачи, чтобы как можно больше перемещаться по замку, а когда их пути пересекались, делал вид, что ему абсолютно, совершенно плевать.
Несколько следующих дней были ознаменованы ничего не значащими фразами, приветствиями, кивками и вопросами. Валерий обращался к нему при коллегах и никогда наедине, так что Северус не мог просто схватить его за грудки, встряхнуть хорошенько, заставить сбросить эту маску и наконец признаться, какого же чёрта ему здесь нужно. Оставалось лишь скрипеть зубами, выдавливать ответы и вариться в собственном несцеженном яде, бесконечно ожидая и ненавидя себя за это.
Северус ненавидел себя, когда поворачивался к Валерию спиной и мог думать только о том, смотрят ли сейчас на него; ненавидел себя, когда сам стал смотреть, едва сдерживаясь, чтобы впервые с войны не использовать невербальную легилименцию; ненавидел себя с такой силой, что начинало гудеть в ушах, когда ночью в кровати вспоминал его поцелуи, представлял их на своей коже и жмурился до белых точек под веками, с жалобным стоном кончая.
А однажды его разрушило окончательно. Посреди дня, в толпе студентов на большой перемене, когда коридор был подобен полосе препятствий, а множество голосов сливались в сплошной неразборчивый гул — Северус даже не успел осознать, как и откуда на его поясницу легла ладонь, чуть подтолкнула вперёд, а над самым ухом скромно раздалось:
— Извиняюсь.
Северус вздрогнул — не смог себя остановить. Ладонь задержалась на полторы секунды, прижала свободную мантию к спине, прожгла несколько слоёв одежды, кожу и мышцы, оставила раскалённый след на костях. А Валерий, уклонившись от несущегося навстречу студента, обошёл Северуса слева, убрал руку и посмотрел на него.
Северус краем глаза видел, что он улыбается.
Демонстративное игнорирование Валерий мог принять за слабость. Избегание. Северус не мог позволить этому случиться — поэтому, не замедляя шага, слегка повернул к нему лицо.
Впервые так близко, впервые так открыто, не исподтишка, не из противоположного угла комнаты, не в мыслях, не в воспоминаниях, не во снах.
Он действительно был здесь. Шёл рядом. Касался плечом плеча.
Тело Северуса онемело, откуда-то из глубины медленно поднималась паника.
— Северус, — произнесли эти губы так просто, будто делали это всегда. С ярко выраженной «р», с лёгкой улыбкой, не вопросительно, не заискивающе, не провокационно, а как факт: вот он, Северус, а вот Валерий, который всё ещё может звать его по имени.
Может ли? Он не имеет права. Или имеет. Это всего лишь имя. Оно ничего не значит, с чьих бы губ ни слетало, не несёт в себе глубинного смысла.
Но почему тогда так больно было его слышать?
— В следующий раз выбирайте траекторию аккуратнее, профессор Меладзе, — холодно сказал Северус и отвернулся.
А Валерий кивнул и на мгновение задержался со спокойным, вежливым ответом:
— Конечно, профессор Снейп. Моя невнимательность.
Когда он затерялся в толпе, ещё пару минут Северус ощущал триумф. Он выступил безупречно. Подобрал идеальную фразу, идеальную интонацию, показал Валерию всё своё безразличие, дал понять, что прошлое для него не более чем страница истории, давно прожитая и забытая. Никакой близости. Только профессор Меладзе и профессор Снейп.
А потом схлынул адреналин — и весь его день покатился по наклонной. Прикосновение беспрестанно всплывало в памяти, хотелось поправить мантию, приложить ладонь к этому месту, принять душ, отмотать время, чтобы этого никогда не случилось, отмотать время, чтобы это случилось ещё раз…
«Северус».
Мой Северус.
На следующем уроке он завалил даже отличников. Вечером вернулся к себе — опустошённый и вымотанный. Вот и вся его хвалёная стойкость — развалилась на части за полторы секунды и оставила после себя голое беззащитное существо, которое только и может, что перекатывать в голове одни и те же мысли, надеясь на иной результат. Бесконечно притворяется перед собой и другими. А на самом деле…
Хочет.
Хочет-хочет-хочет, чтобы…
Северус до боли впился ногтями в ладони, прерывая поток сознания.
Ничего он не хочет. Никого. Уже давно.
…но какая же невыносимая тоска.
* * *
Патрулирование после отбоя было для Северуса отдыхом и наказанием — потому что он заслужил и то, и другое. Это тихое, одинокое время отлично подходило для того, чтобы быть наедине с собой. Превозмогать. Думать до тех пор, пока не отключится разум, пока от него не останется лишь автоматическая функция — работать. Иногда у Северуса даже получалось до этого дойти.
Неподвижный силуэт на фоне бледного проёма окна он заметил издалека.
Оперевшись руками на подоконник, Валерий смотрел на озеро и не пошевелился при звуке шагов. Первым побуждением Северуса было попятиться, свернуть в другой коридор, сделать вид, что его и не было здесь никогда, — но ноги без его воли продолжили идти вперёд. Медленно, почти крадясь, словно от любого движения сам замок мог обвалиться и похоронить под обломками двух случайных прохожих.
Северус остановился футах в двадцати от него — наискосок у противоположной стены, видя только обтянутую тёмной мантией спину да серебристый отсвет луны на щеке и скуле.
Злости не было. Он устал.
Молчание затянулось так надолго, что показалось, будто его уже никто не нарушит. А после Валерий сказал:
— Ты здесь.
Северус бесшумно вдохнул поглубже, пытаясь вытолкнуть ком из горла, разомкнул слипшиеся сухие губы и забыл все слова, существующие в языке.
— Здесь, — едва слышно повторил он.
Пауза.
— Значит ли это, что у меня есть шанс?
— На что?
Нет, его ответом должно было быть нет.
Валерий обернулся. Чёртово сердце оказалось к этому не готово.
— Я хочу начать всё сначала, Северус.
Безрадостно усмехнувшись, Северус сложил руки на груди, чтобы при случае хотя бы попытаться сохранить себя в целости.
— Мы начинали сначала уже дюжину раз.
— И я хочу попробовать снова.
— Мне плевать, чего ты хочешь.
Валерий не ответил. Северус, сглотнув, прикрыл глаза. Обида затопила его с головой, заложила уши, и он не сумел сдержать горечи, когда сказал:
— Тебя не было десять лет. — Оттого, как жалко это прозвучало, обжигающий стыд скрутил желудок Северуса. Собрав в кулак оставшуюся жёсткость, он добавил с издёвкой: — С какого, интересно, начала мы можем начать, чтобы скрыть этот факт?
Валерий оторвался от подоконника и шагнул ему навстречу.
— Я не собираюсь это скрывать или отрицать, Северус, — сказал он, приближаясь так медленно и неотвратимо, что с каждым мгновением становилось страшнее. Когда Валерий оказался на расстоянии вытянутой руки, Северус практически отскочил от него. Прошипел:
— Не подходи ко мне, — в оборонительном жесте вскидывая тут же оказавшуюся в руке палочку. Яд забурлил на языке, тело напряглось, готовое к битве. — Ты думаешь, что можешь просто вернуться и сделать вид, что всё нормально? Что ты не бросил меня в худший период жизни?
Валерий остановился, когда палочка почти коснулась его груди, опустил взгляд на сжатые пальцы Северуса, да так и остался стоять. Тихо, словно бы через силу сказал:
— А ты помнишь, как выгонял меня? Как клялся убить, если я посмею явиться снова? Как кричал, что я худшее, что с тобой случалось?
Северус скривился ещё сильнее, задрожала от перенапряжения бровь.
— И ты поверил? — выплюнул он. — Ну конечно, ты поверил. Как легко замечать только то, что кричат тебе в агонии, когда остальные способы уже исчерпаны. Когда я не мог достучаться до тебя по-другому, дать понять… — Слова застряли в горле, и Северус тяжело сглотнул. — О, как тебе нравилось, что я жду тебя, — оскалился он. — Ты получишь непередаваемое наслаждение, узнав, что я мечтал закончить все дела и наконец уже сдохнуть, чтобы больше тебя не ждать.
Последние слова эхом разнеслись по пустому коридору, но в это мгновение Северусу было плевать, что он устраивает сцену посреди ночи. Валерий, не обращая внимания на угрозу, подступил ближе — и Северус сделал маленький рефлекторный шаг назад.
— А ты думаешь, что я с собой не боролся? — с отчаянием произнёс Валерий. — Не думал о тебе каждую ночь? Не хотел вернуться через неделю, через месяц, через год?
Все давно забытые реакции тела и психики вспыхнули с новой силой. Как же привычно и просто было в проторенной колее.
— Я разваливался без тебя, Северус, — низко и волнительно проговорил Валерий, продолжая наступать. — Никто, никогда мне не был настолько нужен. Но я понимал, что если вернусь опять, то в конце концов мы убьём друг друга.
— Так какого тогда чёрта ты вернулся сейчас?! — воскликнул Северус, приближая к нему лицо, и вдруг замер, осознав практически отсутствующую дистанцию. Отпрянув, как от огня, он не мог не заметить странный, голодный взгляд, которым Валерий окатил его. Загорелись щёки, похолодели пальцы, заметались планы отступления в голове.
— Потому что сейчас ничто уже не имеет значения. Я не могу без тебя. Я готов умереть за это. Мне плевать, Северус, делай со мной что угодно. Я люблю тебя.
— НЕ СМЕЙ! — взвизгнул Северус, отлетая ещё дальше, и тут же настороженно оглянулся. Продолжил опасным шипением: — Не смей произносить при мне эти слова.
— Сейчас сбежится вся школа, — прохрипел Валерий. Что-то изменилось в его лице и позе — будто все сдерживаемые эмоции разом прорвались наружу, наконец из-под маски доставая настоящего человека.
Взметнув полами мантии, Северус развернулся на пятках и почти бегом устремился по коридору. Пойдёт следом — найдут более подходящее место для разговора, останется стоять — ну так Северусу же спокойнее без этой ругани, которая — как обычно, в сотый раз — ни к чему их не приведёт.
Торопливые шаги раздались позади, Северус резко завернул за угол, затем замедлился, судорожным взглядом охватывая ближайшие двери. Класс чар, лаборатория Флитвика, какая-то кладовка, выход на лестницу…
Голова совершенно не соображала. Кровь стучала в ушах, набатом била единственная мысль: нет, нет, нет, нет. Он не мог снова погружаться в это болото. В этот раз оно затянет полностью, не выплюнет до тех пор, пока не переварит до костей, пока от Северуса не останется ничего, кроме разорванной оболочки.
Он не заметил, когда шаги успели приблизиться к нему вплотную, — а в следующую секунду Валерий схватил его за запястье и потянул назад. И почему чёртовы ноги перестали подчиняться именно сейчас? Точно безвольная марионетка, он дал втолкнуть себя в нишу за отодвинутым гобеленом, сильная рука на груди прижала его к стене, Валерий проскользнул следом, а после тяжёлая ткань закрыла их от мира, оставляя в полной темноте.
Рука с груди пропала. Пытаясь восстановить сбившееся дыхание, Северус привалился к холодному камню. Этого не могло происходить, это невозможно, их пути разошлись десять лет назад и никогда не должны были снова встретиться, он похоронил эту боль, закопал по соседству с сердцем, ему не нужно…
Огонёк Люмоса на кончике палочки Валерия на секунду ослепил Северуса, а когда он перестал щуриться, по поверхности гобелена уже расходилась бледно-фиолетовая сеточка заглушающего заклинания. Валерий стоял в паре футов от него — не касаясь, но всё же невозможно, непозволительно близко. Горело запястье, за которое Валерий схватил его, в желудке скручивался узел страха и ожидания. Как же тесно здесь было. Не более шести футов и в длину, и в ширину. Полное отсутствие личного пространства.
В глазах Валерия блестело намерение. Серьёзное, тяжёлое, с едва заметной искоркой безумия.
— Говори, — хрипло произнёс Северус и удивился звуку собственного голоса.
Но Валерий молчал. Он лишь неотрывно смотрел Северусу в лицо, перескакивая от глаз ниже, ко рту, шее — и обратно, беспрестанно, словно…
Словно не мог насмотреться.
— Что? — пересохшими губами спросил Северус. Валерий приоткрыл свои, но в первую секунду с них не сорвалось ни звука. А потом он прошептал:
— Как давно я тебя не видел.
Повисла звенящая тишина. Сердце затрепыхалось у Северуса в горле — от такой близости, взгляда, от предвкушения, понимания, паники, от того, как его позорные идиотские сны вдруг все как один превратились в реальность.
Валерий отбросил палочку, шагнул вперёд и прижался к нему телом, вскинул руки, взял лицо Северуса в ладони, наклонился — и поцеловал.
Огонёк Люмоса подпрыгнул на каменном полу и через мгновение потух вместе с тем, как остановился мир.
Тело налилось свинцом, Северус совсем потерял с ним связь, не чувствуя ни рук, ни ног — одни только губы. Он судорожно вздохнул, и запах, такой родной, привычный, невозможно свой, хлынул в лёгкие, заменяя воздух, разлился по венам, моментально встроился в каждую клеточку обезумевшего организма. И Северус, открыв рот, застонал. Горячий язык провёл по нижней губе, пальцы Валерия зарылись в волосы на затылке. Северус практически повис на этих руках, вернувшись в безвольное тело, которое с этой секунды умело только одно: целовать в ответ. Мысли больше не кричали, не требовали сейчас же сбежать, сердце не помнило боли — а, воскреснув, сияло в груди.
Обняв Валерия за шею, Северус всем своим существом отдался этому поцелую, в то время как руки Валерия переместились ниже, смело и властно провели по бокам, залезли под мантию, обхватили Северуса, точно драгоценную ношу на краю обрыва. Казалось, это свершилось однажды и насовсем, и Северусу теперь до конца жизни придётся пробыть в этих объятиях. Сколько лет он был уверен, что больше никогда этого не испытает? Время рассыпалось в труху, и годы ничего не значили.
Валерий целовал его, сминал руками тело, успел уже вытащить полы рубашки из-под ремня, изгладить горящими ладонями голую кожу. Затем он припал губами к лицу Северуса, осыпая поцелуями всё, что попадалось на пути, прижал его к себе отчаянно, жадно, давая бедром почувствовать своё возбуждение. Прильнул щекой к щеке, царапая жёсткой бородой и хрипло дыша через рот. Прошептал безумное:
— Северус…
И в воздухе заискрило электричество, готовое насмерть сразить, когда он скажет свою следующую фразу — без сожаления, милосердия, не думая о чужих больных разбитых сердцах. И, коснувшись губами его уха, Валерий добавил чуть слышно:
— Мой Северус.
Разряд прошёлся от солнечного сплетения по всем направлениям. Подкосились ноги, конвульсивно сжались обнимающие Валерия руки, перед глазами в полной темноте запрыгали яркие пятна.
— Не говори этого, — слабым шёпотом взмолился Северус в пустоту, — не говори, это неправда.
А сильные руки продолжали шарить по телу. Сбросив с Северуса мантию, Валерий расстегнул его рубашку и теперь целовал плечи, ключицы, изгиб шеи, шрам, которого никогда не видел — потому что это неправда, потому что их история закончилась до него, потому что тот Северус, ждущий, зовущий, с надеждой в душе и без шрама на горле, умер десять длинных лет назад, и в настоящем Северусе от того уже ничего не осталось. Но Валерию словно было плевать. Он нажимал на те самые точки, которые заставляли Северуса прогибаться в спине, обводил языком, прикусывал кожу и всё продолжал шептать его имя, как мантру.
Оставив влажные засосы на его груди, Валерий опустился перед Северусом на колени, обнял, уткнулся лицом в обнажённый живот, благоговейно водя губами по коже, обдавая раскалённым воздухом.
— Что ты… — на сорванном дыхании прошептал Северус. — Встань, что ты делаешь…
На ощупь он положил ладонь на его волосы, зарылся пальцами, и Валерий тут же подставился под ласку. Руки со спины Северуса соскользнули вниз, по ягодицам к ногам, огладили бёдра, а Валерий опустился дальше и прижался щекой к паху.
— Пожалуйста, Северус, — дрожаще выдохнул он. — Позволь мне.
Одного этого лёгкого давления на член хватило, чтобы Северус глухо застонал, откидывая затылок на стену. И он всё продолжал бездумно перебирать волосы Валерия, остатками разума понимая, что надо потянуть его вверх, поднять с пола, не давать находиться в таком положении, но…
— Ты с ума сошёл, — только и смог произнести он. Без протеста, без упрёка. Последняя жалкая мольба остановиться и остановить самого Северуса, в которую он не верил.
Приоткрытым ртом Валерий провёл вдоль очертаний члена под штанами, согревая дыханием ткань; руки его легли на ремень, и Северус ничего, абсолютно ничего не сделал, чтобы этому помешать. Только стоял — лишённый зрения, с подгибающимися коленями, обострившейся тактильностью и ядерным взрывом в груди.
Валерий освобождал его член из плена одежды мучительно медленно, ещё медленнее — прикасался к нему губами, ладонью обхватив у основания. Оставил череду невесомых поцелуев вдоль всей длины, рвано втянул носом воздух, лизнул уздечку — и прошептал:
— Ты не представляешь, как долго я об этом мечтал.
Взяв головку в горячий рот, Валерий застонал. Утробно, вибрирующе, так невыносимо сладко, что живот Северуса свело судорогой, а бёдра безотчётно толкнулись вперёд, погружая член глубже. Волна ощущений окатила с макушки до кончиков пальцев ног, из горла вырвался короткий задушенный вскрик, от потока воздуха шевельнулись волосы на лобке, когда с протяжным выдохом Валерий насадился практически полностью.
А потом он начал двигать головой, вперёд и назад, скользя по стволу сжатыми губами, размазывая слюну, кружа языком по головке — и издавая при этом такие бесстыдные стоны, словно сам получал немыслимое удовольствие. Северус вторил ему, не сдерживаясь, не пытаясь сохранить и крохи контроля, — потому что для тела, проведшего с Валерием сотни ночей, не существовало последних десяти лет, оно ведь всё это время только ждало, когда наконец будет можно, когда ему позволят излить из себя эту тоску и заполнить пустоту тем единственным, что по-настоящему важно.
Бёдра непроизвольно толкались навстречу, ноги дрожали, одной рукой Северус хватался за стену у себя за спиной, а вторую держал у Валерия в волосах, не смея притягивать ближе. Внизу живота скручивался предоргазменный узел, а в голове металась одна только мысль: с ним так нельзя. На пыльном полу тесной ниши, в темноте, в тайне, почти что в публичном месте, так быстро, грубо, одностороннее… С Валерием нельзя было так обращаться, затопившая грудь нежность запрещала это, нужно было немедленно поднять его, отряхнуть и — поцеловать, Мерлин, как же Северусу нужно было его сейчас поцеловать.
Задыхаясь, он отчаянно потянул его за плечи вверх, игнорируя протестующий стон, и не прекратил усилий до тех пор, пока Валерий не выпустил член изо рта.
— Что сл… — попытался спросить Валерий, но Северус уже рывком поднял его на ноги, ладонью за затылок притянул к себе, врезался ртом в его влажные раскрытые губы, ощутил собственный вкус и, зарычав, толкнулся языком в горячую глубину. Второй рукой он схватился за плечо Валерия, на ощупь опустился к запястью и направил его к своему члену.
На то, чтобы понять, что от него требуется, Валерий не потратил ни одного лишнего мгновения. Кулак сомкнулся вокруг ствола и начал активно, размашисто дрочить, пока умелые губы продолжали целовать Северуса. Свободную руку Валерий положил ему на поясницу — как раз грозились подогнуться трясущиеся ноги. Северус стонал, дрожал, принимал эти жадные, мокрые поцелуи — и когда оргазм разорвал его на части, он знал только, что в мире не существует ничего, ничего более правильного.
Если в темноте не остаётся ещё и звуков, активируются такие чувства, о наличии которых раньше и не подозревал. Северус улавливал легчайшее дуновение ветерка по ногам из-под низа гобелена, не достававшего до пола всего на четверть дюйма; слышал, как шуршит ткань его неснятой рубашки о кожу при каждом глубоком вдохе; ощущал, как колотится пульс на шее Валерия, в которую он уткнулся лицом, не в силах держаться прямо.
Валерий обнимал его. Гладил по плечу. Невесомо касался губами волос.
Внутри было так же темно, тихо и пусто.
Отдышавшись, Северус подался назад, и Валерий расцепил руки — не то чтобы неохотно, скорее не видя в этом необходимости. Вместе с ясностью в голову возвращалось оцепенение. Возможно, всё собиралось стать в десяток раз хуже, чем раньше.
По движению воздуха Северус понял, что Валерий отошёл, и не сдержал горькой ухмылки. Всем спасибо, все свободны, представление окончено. Следующий сеанс по расписанию.
Непослушными дрожащими пальцами он попытался застегнуть ремень, но никак не мог попасть язычком в отверстие, звенел и тыкался несколько секунд, пока…
Слабый, едва заметный огонёк Люмоса зажёгся на уровне его пояса, выхватывая из темноты лицо Валерия, неожиданно находившееся там же. Он сидел перед Северусом на корточках, глядя снизу вверх. Стало невыносимо стыдно оттого, что Валерий видит его таким, что так открыто смотрит в глаза, наверняка ещё более тоскливые, чем сегодня утром, — и не двигается, впитывает в себя этот вид, чтобы точно запомнить до скончания времён, что может сотворить с одним отдельно взятым человеком.
Руки Северуса на ремне замерли, а Валерий вдруг заменил их своими, зажав палочку в зубах. Ловкими пальцами управился с пряжкой, затем застегнул молнию, поднялся на ноги и поправил рубашку на плечах. С деловитым видом пробежался сверху вниз по пуговицам, пока Северус просто стоял в полном ступоре, позволяя ему это. Когда Валерий, наклонившись, подобрал и встряхнул его мантию, а после протянул Северусу, тот наконец очнулся. Выдавил из себя ядовитую усмешку:
— Премного благодарен, — и замотался в эту мантию до самого горла, не желая больше никогда и ни перед кем показываться без одежды.
Затем он сделал шаг в сторону гобелена.
Валерий поймал его поперёк груди. Огонёк чёртового Люмоса засветился прямо на сердце.
Лицо Валерия оказалось в дюймах от Северуса, но тот на него не смотрел.
— Куда ты? — мягким шёпотом спросил Валерий, чуть поглаживая большим пальцем место касания. Взяв его за запястье, Северус отстранил руку.
— К себе. Спать.
— Северус.
Он поднял на Валерия усталый взгляд, уверенный в том, что все чувства внутри на сегодня закончились, что за последние недели он исчерпал лимит этих чувств примерно на две жизни вперёд, — но, увидев выражение на его лице, откопал в закромах ещё немного боли.
Такая нежность должна быть запрещена.
Несколько секунд они молча смотрели друг на друга, и бледно-синие тени на стенах отчего-то дрожали. Потом Валерий невероятно медленно потянулся к нему, не закрывая глаз. Дюйм, ещё один, третий — дистанция таяла, и пропорционально с ней — планы Северуса на побег. На таком расстоянии от Валерия от никогда не сможет сделать шаг назад. Это где-то у него на подкорке записано — быть как можно ближе.
Когда губы Валерия прикоснулись к губам Северуса, оба они так и не опустили век. Смотрели друг другу в глаза, осознавая этот поцелуй, записывая в историю как действительно произошедший. Не сон, не воспоминание и не что-то между, в чём Северус раньше умел зависать на часы, — суррогат в отсутствие оригинала.
Сердце больше не пыталось выскочить из груди и не ширилась чёрная дыра на том месте, где оно когда-то билось. Пустырь не зарастал цветами, каньон не наполнялся водой. Валерий целовал его, и Северус пока не знал, что чувствует по этому поводу.
А оторвавшись, Валерий положил ладонь на его щёку и снова стал гладить, кончиками пальцев задевая линию роста волос на затылке. Кнопка отключения, тайное оружие. Договорившись с самим собой, Северус всё же прикрыл глаза, не в силах — снова — сопротивляться.
— Пойдём ко мне, — тихо сказал Валерий. — Хочу побыть с тобой ещё немного.
Северус с трудом разомкнул губы.
— А потом?
— А потом я буду с тобой столько, сколько ты позволишь.
Северус дёрнул уголком рта, хотя не планировал улыбаться. И — хотя этого не планировал тоже — прильнул к ласкающей его руке.