Work Text:
Снейп захлопнул за собой дверь и бросил ключи на тумбочку. Тут же висело небольшое зеркало, которое досталось ему от прошлых хозяев. Каждый раз, проходя мимо, он смотрел на свое отражение — непомерно длинный нос, сведенные к переносице брови, острые, обтянутые бледной кожей скулы — и клялся себе, что выбросит этот совершенно излишний предмет обихода.
Снейп аккуратно стащил туфли, поставил их на полку рядом с одиноко стоящими там кроссовками и повесил на вешалку пальто.
Вот он и дома.
Тяжелый вздох вырвался из груди, веки на мгновение опустились. Это был тяжелый день. К ним в университет пожаловала проверка — что-то было не так с лицензией, и Снейп, разумеется, должен был с этим разбираться, в перерывах между проведением лекций и семинаров под прицелом пустых взглядов студентов.
Он устало помассировал виски. Как же ему все это уже осточертело. Он чувствовал себя нянькой, бегающей за семидесятилетним ребенком, который вместо обеда наелся конфет. Крайне упрямым и капризным ребенком, верящим в Санта Клауса и великую силу любви. Снейп заскрежетал зубами, пнул обувницу и тут же зашипел от боли в отбитых пальцах.
— Чертов Альбус, — себе под нос пробормотал он.
Ему никогда не везло с начальством.
Снейп прошел в небольшую гостиную с камином и первым делом увидел на тумбочке около кресла закрытый крышкой виниловый проигрыватель. Снейп застыл на месте, нервно провел кончиком языка по пересохшим губами и сглотнул. Нет, он не станет.
Не станет.
Его взгляд ласкал темно-коричневый бок проигрывателя, срывался на полку, заполненную конвертами с пластинками, и возвращался обратно. Кончиком щекочущего пера вдоль позвоночника пронеслись воспоминания, и Снейп повел плечами, пытаясь то ли продлить, то ли прогнать это ощущение.
Он сжал кулаки и рывком развернулся к коридору, ведущему в ванную. Какого черта, он клялся себе, что прошлый раз был последним, а это было всего месяц назад.
Но стоило раздеться и войти в душевую кабину, как мысли вернулись в прежнюю колею. Пока сильный напор горячей воды расслаблял затекшие от многочасового сидения мышцы, Снейп нежился, прикрывая глаза и подставляя лицо струям. Он лениво водил намыленной мочалкой по телу, больше оглаживая, нежели действительно пытаясь смыть с себя грязь.
…и может, он просто позволит себе послушать музыку? Без… продолжения?
Снейп прислонился лбом к прохладному кафелю и шумно выдохнул.
Он так чертовски устал. Он держал себя в ежовых рукавицах годами, сутками напролет решал чужие проблемы, и о его небольшой тайне все равно никто никогда не узнает.
Лицо скривила гримаса мучения.
Неспешно закончив водные процедуры, он натянул на себя домашнюю одежду и вернулся в гостиную. Плотно задернув шторы, он отошел на пару шагов назад, проверяя, не осталось ли просветов, и удовлетворенно кивнул. После развел огонь, открыл бутылку вина и, захватив ее с собой вместе с бокалом, наконец позволил себе сесть в глубокое мягкое кресло.
Пламя только разгоралось, искры весело трещали, разбегались врассыпную и таяли в воздухе, не долетая до кирпичных стенок ограждения. В комнате царил приятный полумрак. И тишина.
Мысли в голове вновь заскакали с необходимости проверить практические работы третьего курса до попыток понять, как заставить директора урегулировать бюрократический вопрос финансами. Альбус ни за что на такое не пойдет, а чертова Амбридж уже трижды на это намекала. И Снейп отчетливо понимал, что добром все это дело не кончится.
Черт.
Он резко наклонился вперед, уперся локтями в колени и заскрежетал зубами, глядя под ноги.
Из-под завесы длинных волос Снейп косо посмотрел на проигрыватель.
Он уже знал, какую пластинку выберет — и это знание рождало в душе облегчение и страсть, смешанные с едкой ноткой обреченности. Под ложечкой засосало. В его пятьдесят два года пора было заканчивать с идиотизмом, а не только входить во вкус. Когда это началось?
Первые «симптомы» были такими невинными по своей сути, что Снейп даже не обратил на них внимания, но с каждым разом он падал все глубже и глубже, открывал в себе невиданные ранее стороны — и сказать прямо, он им был не рад.
Снейп закрыл руками лицо, посидел так некоторое время и решительно встал. Подошел к шкафу, пробежался кончиками пальцев по острым углам картонных конвертов и вытащил самый затертый. Вся полка принадлежала одному исполнителю — самую первую его пластинку Снейп купил случайно лет десять назад, потом еще одну, и еще. Мужчина на обложке взрослел, то улыбался, глядя прямо на Снейпа, то отводил взгляд в сторону, прячась в тени. Снейпу невольно думалось, что возраст ему к лицу, как и легкая насмешливая улыбка.
Вернувшись к проигрывателю, он аккуратно открыл крышку, и почти не дыша достал из конверта тонкий, покрытый едва заметными рубцами пластик. Легкий запах пыли и старого картона защекотал ноздри, и крылья хищного носа затрепетали. Снейп нервно дернул краешком губ, пытаясь не обращать внимания на томительное предвкушение, ядом расползающееся по телу, и с осторожностью установил диск на законное место. Конверт тут же убрал на нижний ярус столика. Обведя взглядом акустическую систему позади кресла, Снейп удовлетворенно кивнул и потянулся рукой к игле. Пальцы замерли в нерешительности в дюйме от нее, но в итоге все же коснулись.
По комнате разнесся первый щелчок, шероховатый треск, и тело окутала легчайшая волна дрожи, внизу живота защекотало знакомое чувство предвкушения. Подхватив с пола бокал вина, Снейп неспешно устроился в кресле и вытянул ноги.
Первая песня всегда вызывала в нем самое сильное волнение — под лиричные аккорды рушились моральные устои, джазовые нотки разносили в прах баррикады запретов, и по очищенному пути глупые эстрадные мотивы шли прямиком к его сердцу.
Тенор певца завораживал. Снейп понимал лишь редкие слова, но наслаждался хрипотцой голоса, мастерскими переходами от высоких нот к низким и чувственным. Меладзе умел петь. И был чертовски хорош в своем деле — только это хоть сколько-то примиряло Снейпа со своей слабостью.
Постепенно он расслаблялся все больше, за бокалом вина следовал еще один, и еще. Снейп смотрел на пляшущее в камине пламя, разминал шею. Уголки его губ сами собой приподнимались в улыбке, а веки опускались.
Колонки стояли на выверенных годами местах так, что, казалось, Меладзе поет прямо у него за спиной. Напряженные плечи опускались, будто с них снимали каменные валуны забот, ступни приятно щекотал жар огня, и Снейп лениво шевелил пальцами ног, наслаждаясь теплой негой. Мыслей в голове почти не осталось, их ласково прогнал алкогольный дурман, зато голос Меладзе, его низкие, хрипловатые модуляции проникали под кожу. И Снейп им позволял. Он лениво водил прохладным краешком бокала по нижней губе, чуть оттягивая ее то в сторону, то вниз, делал очередной глоток и слизывал кончиком языка терпкие капли вина.
Повисла тишина, прерываемая тихими щелчками. Снейп осушил бокал до дна, поставил его сбоку. Неторопливо встал, поменял сторону винила, сел, покачнувшись, обратно и потянулся всем телом, чувствуя, как мышцы отзываются сладкой истомой.
Первые вступительные аккорды разнеслись по комнате, Снейп откинулся на спинку кресла и длинно выдохнул. Голос сливался с мелодией, играл, отдавался вибрацией в груди, и рука Снейпа горячей тяжестью легла на живот. Перед закрытыми веками вспыхнули образы мужчины, которого он видел на обложках и один раз вживую — в тот день, после громкого концерта в Альберт Холле.
Снейп купил себе тогда билет за полгода, готовился, даже репетировал произносить имя, стоя перед зеркалом. Валерий. Оно звучало так непривычно из его уст. Но на сам концерт Снейп так и не пошел, стоял, как идиот, у черного входа несколько часов и ждал непонятно чего. Потом смотрел на толпу визжащих разукрашенных фанаток, машущих плакатами с фотографиями кумира. А Снейп все мерз и ждал.
Тогда и появился он. Вышел в окружении охраны из неприметной двери, сверкнул белозубой улыбкой, махнул рукой и скрылся в недрах дорогого автомобиля. А еще перед этим на один короткий миг Меладзе обернулся и, кажется, посмотрел прямо Снейпу в глаза, и от этого взгляда у него зашевелились волосы на загривке — и от этого взгляда он полностью, окончательно пропал.
Высокий, широкоплечий, с ярким пронзительным взглядом из-под нависающих бровей — Меладзе воплощал в себе недосягаемую мечту, и это било под дых, сводило с ума.
Тогда все и началось.
Фантазии.
Меладзе приходил к нему в постыдных грезах, смотрел точно так же, как в тот вечер, но не исчезал — подходил, касался, ласкал.
Его голос бил из колонок позади, будто он стоял прямо там, за спиной.
И Снейп представлял, как Меладзе подкрадывается сзади, дразнит полутонами, ведет кончиками пальцев по спинке кресла, обходит его.
Снейп представлял, как Меладзе криво усмехается, как глядит прямо ему в глаза, пока уверенно подходит и опускается между разведенных ног.
По внутренней стороне бедер побежали сладкие мурашки. Снейп выгнул шею, упираясь затылком в мягкую обивку, сквозь тонкую ткань рубашки живота касался жар ладони, и Снейп медленно провел рукой ниже — туда, где уже наливался тяжестью член.
Он не торопился, вслушивался в бархатистый тенор, воображая, как его обладатель склоняется к паху, проводит приоткрытыми губами по ширинке и, не прерывая зрительного контакта, опаляет горячим выдохом.
Из горла вырвался тихий стон, стоило невесомо провести подушечками пальцев по напряженному стволу, скрытому домашними брюками. Томительное, сладкое ощущение заставило сжаться ягодицы, приподняться таз, но Снейп видел Меладзе перед собой как живого — того самого, что выходил тогда из Альберт Холла. Только теперь он не уезжал. О нет.
Он стоял рядом, ухмылялся, изучал расслабленное тело Снейпа взглядом человека, осознающего свою власть над ним. И Снейп согнул ноги в коленях, развел их шире, выставляя себя на обозрение так, как никогда не позволял себе ни перед кем. Меладзе удовлетворенно кивнул, накрыл тяжелой ладонью бедро, надавливая, проводя ею выше — и Снейп повторил это движение в реальности своей рукой. Член запульсировал, требуя к себе внимания, но его фантазия не торопилась. Не торопился и Снейп.
Он очерчивал контуры ствола и изгибался, когда натянутая ткань брюк терлась о головку. Мало, этого было так мало.
По телу блуждали искры удовольствия, хотелось коснуться себя — и Снейп томительно медленно провел руками по шее, задевая кожу ногтями и посылая вдоль позвоночника мириады приятных мурашек. Под плотно зажмуренными веками он видел, как Меладзе чуть отклонился, как посмотрел на него хитрым прищуром и кривоватой улыбкой. Пальцы Снейпа уперлись в ворот рубашки, приласкали подушечками яремную впадинку.
Голос, идущий из колонок, обволакивал, его хотелось впитать, поддаться едва уловимой вибрации и двигаться в одном ритме с мелодией, которую тот задавал. Снейп закусил губу, заскреб короткими ногтями между ключиц.
Меладзе покачал головой, не позволяя, и из горла в ответ вырвался жалобный звук.
Руки вернулись к шее, поглаживали ее, поднимались к ушам, массировали, оттягивали мягкие мочки, и от этого в разносящуюся по комнате песню вплетались тихие, задушенные стоны. Снейп ласкал себя уже обеими руками, зарывался пальцами в длинные черные волосы, с силой проводил по чувствительной коже головы, то и дело спускался к верхней пуговице, каждый раз останавливаясь под тяжелым, властным взглядом своего наваждения.
Меладзе придвинулся ближе, положил горячие ладони на колени Снейпа, разводя ноги еще шире, раскрывая Снейпа перед собой — и тот послушно поддался. Мышцы на внутренних сторонах бедер заныли, задрожали от непривычного напряжения, вопреки логике посылая волну удовольствия по телу. Снейп уперся пятками в пол, вскинул таз, пытаясь потереться возбужденным членом о брюки, но те были слишком мягкими, слишком свободными, чтобы это возымело успех.
Под пальцами судорожно задергался на шее кадык, и Снейп обхватил ее всей ладонью, сдавливая достаточно сильно, чтобы перехватило дыхание. Тогда Меладзе почти склонился над ним, нависая своим большим, сильным телом. Снейп умирал от желания это почувствовать, но он хотя бы получил долгожданное разрешение — Меладзе обвел ареолу по кругу, и Снейп незамедлительно повторил это движение. Ткань рубашки дразняще защекотала сосок, вырывая у Снейпа громкий стон.
Колонки позади вибрировали от чувственного, хриплого голоса, в нос по-особенному сильно бил запах огня, смешанный с ароматом его собственного возбуждения и тонкой ноткой пота. Лицо Меладзе было на расстоянии выдоха — его образ, навсегда запечатленный в памяти, стоял перед глазами. Светлые волосы, жесткая, колкая на вид бородка, крупный нос и темный горящий взгляд из-под сведенных бровей. Казалось, что Меладзе контролирует даже его дыхание, пока все так же медленно, мучительно поглаживает грудь, концентрируя все внимание Снейпа на ноющих без прикосновений сосках.
Вторая рука — их обоих — опустилась на бедро, в дюйме от изнывающего, до боли возбужденного члена, и осталась лежать там, неподвижной горячей тяжестью напоминая о недоступном удовольствии.
Снейп задрожал, изогнулся в пояснице так, будто это могло сдвинуть пальцы хоть на миллиметр — к соску, к члену — хоть куда-нибудь, чтобы дорваться до столь желанного наслаждения. Его тело словно жило своей жизнью, моля о большем, но руки были скованы волью воображаемого Меладзе, и тот все еще не собирался никуда спешить.
Он властными, а Снейп — дрожащими от нетерпения — пальцами расстегнул верхнюю пуговицу рубашки, за ней — следующую, едва задевая грудь подушечками пальцев, щекоча ее тонкой тканью. Послышался тихий щелчок, когда сменилась песня — и уши стала ласкать медленная, лиричная мелодия. Движения Меладзе стали ей под стать, и Снейп послушно следовал за ним, сгорая от желания, пока полы рубашки не были откинуты в сторону. Прохладный воздух коснулся разгоряченной кожи, и рука, лежащая на бедре затряслась, сдвинулась на долю дюйма к болезненно возбужденному члену. Меладзе недовольно скривил губы в ответ на его слабость, и Снейп застонал — длинно, просяще, почти готовый умолять, но все еще способный себя сдерживать.
Снейп полулежал на кресле с широко разведенными ногами и оголенным, влажно блестящим торсом, его лицо перекосило от усилий, которые приходилось прилагать, чтобы не сорваться, не обхватить член ладонью, сжимая крепко, с силой водя по стволу в отчаянном стремлении к оргазму.
Меладзе нависал над ним, контролировал одним взглядом, и Снейп подчинялся. Их пальцы дразняще провели дорожку от шеи к низу живота, потом обратно, Снейп подался всем телом вверх, пытаясь усилить невесомое прикосновение. Пальцы закружили по ареоле, но так и не коснувшись ноющего соска, пробежались по груди к другой. Заполошное, перемеженное стонами дыхание бесконтрольно вырывалось из приоткрытых губ. Снейп сжимал и разжимал пальцы на ногах, привставал на носочки, толкаясь бедрами вверх, но чертовы мягкие брюки не давали никакого трения.
Ногти царапнули кожу совсем близко к соску, и пришлось сцепить зубы от невыносимого желания дернуться навстречу. Это была пытка, но столь сладкая, что Снейп хотел остаться в ней навечно. Он дрожал, стонал, почти извивался, пока Меладзе довольно усмехался, жадно оглядывая его худое бледное тело.
Когда пальцы наконец жестким, уверенным движением приласкали сосок, Снейп выгнулся и громко, гортанно застонал от волны острого, яркого удовольствия, пронзившего его насквозь. Член, скрытый тканью брюк, запульсировал еще сильнее, почти невыносимо, и рука, лежащая рядом, затряслась. Пальцы впились в бедро — и колени на мгновение сомкнулись, подчиняясь сладкому спазму, скрутившемуся в паху. Снейп поджимал ягодицы, чувствовал, как сокращаются стенки входа — ему хотелось проникнуть в него хотя бы пальцем, но о таком он не мог и мечтать. Не тогда, когда Меладзе не позволял даже прикоснуться к себе.
Второй рукой Снейп поочередно ласкал соски, сжимал их, оттягивал, теребил, вырывая у себя громкие, отчаянные стоны. Больше, ему нужно было больше. Он отчаянно жаждал коснуться члена, сорвать брюки, забыть о властном взгляде и сбросить чужой, воображаемый контроль.
Но он не мог. Он больше не принадлежал себе — им руководил Меладзе, полностью и без остатка.
— Пожалуйста, — вдруг раздался его полный мольбы голос. — Пожалуйста…
И вдруг его всего скрутило, скрючило, по телу пронеслась обжигающая волна огня, дыхание замерло в груди на короткий миг — а в следующий он уже громко кричал, изгибаясь от оргазма. Он кончал с такой силой, что перед глазами засветились звезды, кончал без единого прикосновения к себе — от одного только звука мольбы в собственном голосе.
Рука неконтролируемо обхватила член сквозь брюки, лихорадочными, рваными движениями заскользила по стволу, прижимала влажную от спермы ткань к головке. Сладкое, интенсивное удовольствие словно током прошибало нервные окончания. Снейп сжимался от спазмов и вновь вытягивался в струну, вздрагивая всем телом от прикосновений к ставшему слишком чувствительным органу.
Он спускался с вершины блаженства так медленно, словно знал, что его ждет после, и оттягивал момент до последнего. Снейп ласкал себя все невесомее, все мягче, пока его рука, совсем обессиленная, не легла на вздымающийся от тяжелого дыхания живот. Он растекся по креслу, казалось, что из него вытащили все кости и мышцы, лишенные опоры, больше не держали его.
В комнате было тихо.
Снейп вяло моргнул, осознавая, что уже какое-то время вместо песен раздавалось лишь ритмичное щелканье иглы по пластинке. Образ мужчины, даривший ему удовольствие, растаял, оставляя после себя звенящую пустоту.
В комнате никогда никого и не было, кроме Снейпа. И Меладзе бы точно никогда…
Лицо Снейпа скривила гримаса отвращения.
— Черт, — прошелестел он.
Грудь и живот холодил воздух, и влажные брюки неприятно липли к телу. Снейп с брезгливостью отдернул ткань от уже мягкого члена, раздраженно запахнул полы рубашки и попытался сесть ровнее — расслабленное после оргазма тело плохо слушалось.
Возможно, в каком-то мире мастурбация не приносила желание выкорчевать из себя жалкие фантазии и стереть память. Но Снейпу переезд в это несомненно прекрасное место явно не грозил.
Он выпрямился, морщась от влажного ощущения между ног, в мыслях яркими вспышками проносились недавние образы, и хотелось куда-нибудь от них сбежать. В воздухе стоял отчетливый запах мускуса, он дразнил ноздри, бередил свежие воспоминания, и предательское тело откликалось истомой. Перед глазами на миг появилась отчетливая картинка, он будто со стороны увидел себя, распластанного, жаждущего, жалкого — молящего пустоту.
Снейп резко встал, покачнулся от легкого головокружения, и, проморгавшись, первым делом положил винил обратно в яркий картонный конверт — повернув тот к себе тыльной стороной. Он бы не выдержал смотреть на фотографию Меладзе сейчас — после всего.
Подрагивающей рукой Снейп убрал пластинку на полку, чуть царапнув подушечку пальца, и стиснул зубы от вдруг подступившей к горлу тошноты. Он же вернется — рано или поздно, сколько бы ни обещал себе прекратить. Вернется к винилу, к музыке, к Меладзе, перепишет себе в тетрадь еще одну его песню, обложившись кругом словарями для перевода. И, может, однажды снова замрет во мраке перед черным входом в надежде коснуться хотя бы взглядом того, кто годами пел прямо у него за спиной. Снейп чуть наклонился, уперся пылающим лбом в прохладное дерево верхней полки и рвано выдохнул.
В пятьдесят два года пора было бы заканчивать сходить с ума, а не начинать.
Едва переставляя ноги, Снейп отнес на кухню бокал, закрыл крышку проигрывателя и бросил испачканные брюки в корзину с грязным бельем. Он стоял в расстегнутой рубашке перед зеркалом у раковины и методично смывал засохшую сперму с живота и паха. Лобковые волосы слиплись, он ощущал легкие уколы боли каждый раз, когда неудачно их оттягивал, промывая под струей воды.
Он повторял эту процедуру уже который раз за последние полгода и даже не думал воспользоваться комфортом душа. Жалкому спектаклю, что он устроил, следовало отдать столь же жалкую честь. И Снейп привставал на носочки, подавался бедрами вперед, чтобы приблизиться к крану на достаточное расстояние и с мрачным удовлетворением касался мягкого члена, который не подавал больше признаков возбуждения.
Обтерев себя полотенцем, Снейп не глядя откинул то в сторону и тяжело оперся ладонями о фарфоровые края раковины, глубоко вздохнул и исподлобья посмотрел своему отражению в глаза.
— Об этом никто никогда не узнает, — тихо произнес он.
А после — выпрямился, до боли, до сведенных вместе лопаток, и его губы сами собой изогнулись в немного безумной, обреченной ухмылке.