Work Text:
— Господин градоначальник, там…
Инь Юй замялся, но Хуа Чэн понял его без слов.
Опять.
Уже почти столетие неведомый… кто-то дарил ему букеты. Первыми были обыкновенные луговые цветы. Они всегда раскрывались накануне его дня рождения — неудивительно, что Хуа Чэн счёл их неуместным подарком от горожан или последователей. Инь Юй передал горожанам приказ больше так не делать, никаких букетов, никогда, но без толку: за скромными деревенскими цветами настал черёд белых астр и выцветших траурных азалий, драгоценных орхидей и налитых приторным соком бутонов с южных островов.
Неизвестный даритель раз за разом присылал белоснежные цветы, переполненные демонической энергией — по поводу и без. Постепенно смутное раздражение от ненужных и нежеланных даров превращалось в настоящую досаду. Дарителю не надоедало, у него не кончалось терпение, он не отставал, а букеты становились всё пышнее. И если поначалу Хуа Чэн не хотел тратить время на поиски незнакомца, то сейчас он, пожалуй, готов был отвлечься от своего главного дела.
Хуа Чэн спустился в темницы: именно туда он распорядился ставить букеты, не желая видеть эту пакость в своих покоях.
Сегодня ему подарили едва раскрывшиеся пионы. Такие роскошные, полные сил цветы могли бы стать гордостью императорского дворца, если бы не впитавшаяся в самую их суть демоническая энергия. Слабым призракам этот отголосок нравился, они не могли оторвать от них взгляда и всегда оборачивались на несущего букет Инь Юя, но Хуа Чэну их запах казался вонью, как от слабейших из худших демонов, к которой примешивалось что-то ещё, мерзкое для него и неразличимое для остальных. Впрочем, Чёрная Воде их тоже не жаловал, и если Хуа Чэн его звал, старался держаться от букетов на расстоянии и никогда не дотрагивался до них голыми руками.
Даритель себя не называл, ничего не просил, не требовал и неизменно оставался незамеченным. Букет мог возникнуть и на пороге игорного дома, и возле поместья или в каком-нибудь магазинчике Призрачного города с запиской: «Господину градоначальнику», — каждый раз сделанной разной рукой. Никто, конечно, ничего не видел.
Но сегодня даритель впервые оставил след. Свидетели говорили о ничем не примечательном незнакомце с телегой, полной обескровленных тел. Он будто бы собирался их продавать и даже занял место в торговых рядах, но потом исчез, никто не понял, когда и как — и оставил среди тел букет с запиской. Помимо обычного «Господину градоначальнику», в ней было обещание в следующий раз преподнести нечто особенное. И если прежде Хуа Чэн гадал, чего же даритель хотел: отблагодарить, заслужить благосклонность, или даже напугать, — то теперь сомнений не осталось. Всего лишь дары поклонника, ненужного и заранее неприятного. Даритель до сих пор пользовался его беспечностью и даже попустительством, но теперь Хуа Чэн решил, что с него хватит.
Он привык считать, что неплохо поднаторел в поиске и мог найти любое существо, как бы оно ни пряталось (но, увы, не его высочество). Он и так слишком долго тянул с этой проблемой.
Не теряя времени, он отправился проверить брошенные дарителем тела. Все убитые были в самом расцвете юности. Ничто не говорило о недавнем насилии, явном или тайном: не осталось ни отзвуков проклятий, ни следов ритуалов, ни внутренних повреждений, а девушки, если и утратили невинность, то точно не перед самой смертью. А вот там, где к коже ближе всего подходили сосуды: на шеях, запястьях, сгибах локтей и на бёдрах, — нашлись небольшие ранки.
Обращала на себя внимание и одежда: пусть небогатая, но удобная и аккуратная. Очевидно, что погибших не хватали посреди деревни, они не одевались впопыхах во что попало, а явно готовились выйти в люди. Как будто им предстояла поездка на ярмарку или на поклон к чиновнику. Но в глаза бросался разный крой, разные ткани и разная отделка. Убитые не были земляками — и именно с этого Хуа Чэн решил начать поиски.
И тут он оказался прав. Тех, о ком удалось разузнать, при жизни ничего не связывало, но все они ушли или исчезли из дома чуть больше года назад. И каждый раз перед исчезновением в городе появлялся чужак. Это мог быть странствующий заклинатель или торговец, ремесленник, несостоявшийся чиновник или лекарь. Он предлагал сиротам, тихим младшим или лишним детям пойти за ним, обещал взять их в ученики, сделать помощниками. Ему отдавали в наложницы нелюбимых дочерей и дальних родственниц, а он платил отступные — и вот что странно: девушки удивительно легко соглашались на неизвестность и шли в новую жизнь (и смерть) с улыбкой. Иные даже сбегали без разрешения, разве что шепнув друзьям, что пошли за лучшей долей и приключениями.
В каждой деревне или городке история повторялась: симпатичный чужак как будто не хотел ничего плохого. Он был всегда достойно одет, от него пахло цветочными благовониями, он складно говорил и располагал к себе — чего ещё надо? Никто и никогда не помнил его лица. Чужак был невидимкой, совершенно незапоминающимся человеком — как обычно и бывало с личинами.
Хуа Чэн продолжал искать, проверял города, узнавал об ушедших с демоном пять, десять лет назад, но куда двигаться дальше, понять пока не мог. Исчезновения будто прекратились — и это, и обещание особенного букета продолжали тревожить Хуа Чэна.
***
Следующий букет и правда оказался «особенным». Призрак, заметивший цветы первым, отказывался выпускать их из рук, и Инь Юю пришлось забирать силой.
Хуа Чэну подурнело ещё на подходе к темнице, а к горлу подкатила тошнота. Почему? На первый взгляд в пионах как будто ничего принципиально не изменилось — та же сладость, тот же отголосок демонической энергии. Да, её стало больше, но дело было не только в этом. Пионы начали источать что-то новое, ещё более неправильное. Хуа Чэн пока не представлял, что именно, но даже когда он не дышал, он чувствовал этот запах.
Изысканные цветы дожидались его в тяжёлой каменной бочке за печатями — словно преступники в колодках. На лепестках поблёскивали капли, прозрачные и чистые, вобравшие в себя свежесть весеннего утра, но Хуа Чэн был почти уверен, что эта роса на вкус — гниение и тлен.
Медленно, очень медленно он подошёл ближе и поднёс руку к превосходному цветку, словно светящемуся изнутри, до сих пор прохладному и такому тяжёлому…
…Налитые соком шелковистые лепестки казались кожицей напившихся крови паразитов. Надави — и она лопнет, и в лицо плеснёт мутная жижа. Отвернись — и цветок примется жадно сосать кровь вместе с духовной силой, а его запах потечёт по венам и отравит разум.
Хуа Чэна стошнило. Не как смертных: наизнанку выворачивало его суть. Омерзительно. Давно он не встречал ничего столь омерзительного! Чего только Хуа Чэн ни повидал — и при жизни, и потом, когда прокладывал себе дорогу через грязь и смерть. Он полагал, что давно уже избавился от остатков брезгливости, что ему до какого-то цветка? Но от одного его вида зудело под кожей, хотелось отвести взгляд — и в то же время не смотреть казалось смерти подобным.
Что это за подарок такой?
Поначалу Хуа Чэн собирался передать цветок Инь Юю и Чёрной воде — проверить лишний раз никогда не мешало, — но оставить без присмотра эту гадость не мог. Нет. Он просто не мог позволить ей существовать.
Однако дотрагиваться до неё не хотелось даже бабочками или духовной силой. Спиной вперёд Хуа Чэн медленно вышел наружу, помедлил — и пламя охватило всю камеру до потолка.
Только когда от цветка остался лишь пепел, а стены камеры оплавились, Хуа Чэн смог немного расслабиться.
— Поиски идут, господин, — тихо подошёл к нему Инь Юй. Что ж, этого следовало ожидать. — Я распорядился закрыть город.
Они оба знали, что это ничего не даст: даритель каждый раз успевал исчезнуть без следа. В Призрачном городе никогда ничего не замечали, пока букет не начинал вдруг вонять на всю округу. Бабочки, двойники Хэ Сюаня и его самого, вечно ошивающиеся возле Игорного дома небожители не мешали дарителю незаметно пробираться в город, вытаскивать свой букет в стороне от сильных противников и исчезать.
Сложность была в том, что этому демону как будто стали не нужны жертвы. В городах больше не рассказывали ни о заклинателе, набирающем себе учеников, ни об отшельнике из дальней горной обители. Никто не слышал о найме служанок из лишних безропотных дочерей. Случалось, конечно, что молодые люди тайком сбегали неведомо куда за лучшей долей, но Хуа Чэн сразу видел, что демон тут нb при чём. Не то. Не то. Снова нет.
Значило ли это, что поклонник отказался от своих планов? Да если бы! Хуа Чэн знал, что рано или поздно всё равно получит ещё один букет тошнотворных пионов.
Каждый вечер он просил прощения у своего божества, что уделяет внимание поискам этого отброса, а не единственному по-настоящему важному делу. Извинялся, что не может найти простого демона.
А ведь тот прятался где-то неподалёку, и это злило сильнее всего. Где он отсиживался, в каких горах, в каких лесах? Он мог ходить замаскированными тропами и нырять в закоулки призрачного мира, закрытые, малодоступные. А мог даже перебраться на новое место… Нет, не мог, — одёрнул сам себя Хуа Чэн. Кровавый сад и хищные кусты так просто в другой город не перевезёшь.
Нет, из года в год демон искал добычу неподалёку от своего логова, и почему-то только недавно прекратил. Хуа Чэн мог бы прочесать весь край и не привлекать к делу непосвящённых, но уже готов был прибегнуть даже к этому, если бы в очередном городке молодой попрошайка не воскликнул:
— Э, погоди-ка! К нам как-то заходил один монах и расспрашивал про таких же болванов, ушедших за заклинателем.
— Когда?
После пары монет попрошайке удалось вспомнить, что монах был в городе как раз незадолго до появления телеги с телами и собирался двинуться за тем заклинателем на юг.
Помнила его и жена лавочника.
— Ох, господин, был этот монашек на диво хороший и вежливый. Денег у него не водилось, но я подумала, что и без них такой красавчик легко бы нашёл себе жену, если бы захотел. Я ему тогда сказала подойти вечером, после закрытия. Угостила бы его чем-нибудь из нераспроданного, он так и не зашёл.
Выходило, этот монах был молод, здоров, хорош собой, его никто не искал и не ждал, и в логово дарителя он направился добровольно — как и все остальные жертвы. И раз тогда он шёл по свежему следу, Хуа Чэн мог попробовать пойти за монахом на юг.
Бабочки снова запорхали по округе, собирая следы и зацепки. Скоро Хуа Чэн узнал, что монаха видели в ещё одной деревне, а последним его повстречал охотник на лесной тропе. Монах уверенно шёл прочь от поселений в предгорья — и Хуа Чэн за ним.
Скоро он почувствовал едва заметный отголосок демонической энергии. Следуя за этим ощущением, Хуа Чэн залез в густой кустарник, то и дело замечая давние следы того, что здесь были люди. Чересчур любопытный монах побывал и здесь. Он также целенаправленно лез через заросли, но куда?
Да. Чего-то такого Хуа Чэн и ожидал: барьера, за которым поднимались невозможно белые паучьи лилии, оплетённые буйно цветущими бледными вьюнками. Монах шёл по верному следу. Жаль, что сгинул — такой человек мог бы пригодиться.
Хуа Чэн аккуратно пересёк границу. Не потревожив цветов, он ступил на тропинку, почти сожранную пышущим силой бамбуком. Чесались руки выпустить Эмина на всё это бело-зелёное буйство — и да хлынет сок!
Рано. Пока ещё было не время. Он успеет стереть это место с лица земли.
Хуа Чэн пробирался во владения дарителя всё дальше. Он обогнул руины беседки, перебрался через ручей, а на развилке троп завернул туда, где следы присутствия казались свежее — и откуда сильнее несло цветами.
Нет. Не только запах цветов и смерти помогал ему искать дорогу. Ноги будто бы сами помнили, куда идти. Нужное направление Хуа Чэн выбирал почти не задумываясь, и после очередной развилки у заросшего прудика понял почему: это место слишком походило на сад возле его поместья, каким тот был лет сто назад. Эту часть Хуа Чэн потом переделал полностью, разбил новые дорожки, перенёс пруд и выстроил новые беседки. Но он помнил выходящие к воде мостки и пустую площадку, куда собирался однажды поставить небольшое святилище его высочества, но так и не решился.
Надо было заняться этим дарителем сразу.
Уверенно и больше не сомневаясь в направлении, Хуа Чэн двинулся по заросшему саду, утопающему в демонической энергии. Смертному здесь давно бы подурнело, но пока это были всего лишь обычные цветы, выросшие на про́клятом месте.
Хуа Чэн знал, что ждёт его дальше. Его уже мутило, и чем ближе он подходил, тем сильнее ощущалось то скверное, что он почувствовал в «особенном» букете. Эмин дрожал от отвращения, бабочки в любой миг готовы были сорваться с кончиков пальцев.
Из-за обветшалого забора тащило этой непонятной дрянью, пионами и демонической энергией — с кровью, конечно же, с кровью. Чего ещё он ждал? Разумеется, этот ублюдок выращивал свои пионы в именно здесь. Он осквернил своей пародией именно ту часть сада, которую Хуа Чэн любил больше всего: сад в саду, который не тронули последние изменения.
Как же Хуа Чэну нравился тот уютный и тихий уголок, сад в саду с павильоном для отдыха двоих, качелями и скамеечкой в тени. Хуа Чэн до сих иногда дремал там на мягкой траве, в своей слабости мечтая, что рядом окажется его высочество.
Здесь, во владениях демона, высохшие деревья почти не давали тени, а трава была мертва. У дальней стены — на том же месте, что и в саду Хуа Чэна — торчал покосившийся павильон c печально обвисшей на входе бурой тряпкой. И скамейка здесь тоже была, грубая и сколоченная из чего попало, а вокруг неё сгрудилась голодная свора пионов. Они в нетерпении приподнимались от земли на толстых бурых корнях словно на кривых ножках, тянулись ветками, и за жирными листьями и любопытными ветками виднелось безвольно лежащее грязное тело.
Похоже, тот монах сунулся к дарителю в одиночку и не рассчитал своих сил. Даже жаль, что толковый смертный нашёл такой обидный конец… Хуа Чэну оставалось только отомстить заодно и за него, а потом, может, сжечь пару храмов божества, не пришедшего на помощь.
Или нет! Смертный был жив, невозможно, но жив — уж это Хуа Чэн почувствовал. Да, он был весь в земле, прелой листве, глине — и одежда, и кожа, и волосы, — что казался и сам порождением сада, его почвой. Руки безвольно лежали вдоль тела, грудная клетка не поднималась, а синюшный оттенок кожи проступал даже сквозь слои давней грязи. Но каким-то неведомым чудом цветы до сих пор не высосали из него жизнь до конца.
Интересно! Если он выживет, хотелось бы… Тут порыв ветра заставил пионы пригнуться, и Хуа Чэн наконец увидел лицо.
— Ваше… — просипел он. Эмин задрожал и едва не вырвался на волю. И хоть Хуа Чэн и сам превратил бы проклятые цветы в труху, спешить было нельзя, как нельзя выдёргивать стрелу из раны, не разобравшись.
Хуа Чэн опустился на колени среди тошнотворных цветов. Впервые за столетия он оказался рядом и мог видеть медленное, невесомое дыхание своего бога. Хуа Чэн сглотнул и прошептал одними губами:
— Ваше высочество, простите вашего верующего. Я опоздал.
То, что случилось с его высочеством — результат глупости и лени Хуа Чэна. Он всё чего-то ждал, со всеми своими возможностями отмахивался от дарителя, тогда как его высочество нашёл и время, и силы решить проблему раз и навсегда. Если бы Хуа Чэн с самого начала делал всё как следует, пионы не пили бы сейчас священную кровь.
— Простите, я постараюсь аккуратнее, — прошептал он одними губами, сглотнул и отсёк первый тёмный корень, присосавшийся к горлу прямо под кангой. Хуа Чэн был готов к тому, что цветок заверещит, дёрнется, засучит ветками… Но ничего не произошло. Пион зашуршал как самый обычный куст, побег сидел в ранке как был, и даже бурый срез остался сухим.
Хорошо. Значит, можно было начать вытаскивать остаток корня. Поддался тот не сразу — похоже, своими выростами он цеплялся за вену изнутри, а когда, наконец, получилось его вытащить, из раны не выступило ни единой капли крови.
Хуа Чэн и не думал, что однажды пожелает, чтобы из раны его высочества потекла кровь. Не думал, что увидит его таким — с пустыми венами, холодной бледной кожей, исхудавшим и грязным.
Хуа Чэн занялся следующей раной. Потом ещё одной, где тонкая кожа наросла на корень, и её не всегда получалось аккуратно отделить, но Хуа Чэн делал всё, что было в его силах. Кажется, его высочество задышал чуть глубже, а его коже начал возвращаться цвет — или Хуа Чэн воображал себе то, что хотел видеть.
Нет, не воображал. Из следующей ранки вытекла струйка густой тёмной крови, но не успел Хуа Чэн выдохнуть, как всё изменилось. Пионы разом вскинулись на её запах и зашарили корнями: к добыче, скорее, присосаться, пировать. Эмин отреагировал быстрее самого Хуа Чэна и сорвался в бой, кроша проклятые пионы, как уже давно хотелось им обоим.
Во все стороны полетели лепестки и обрубки стеблей. Уничтожить их всех, чтобы не осталось ни одной целой веточки, ни единого отростка, без жалости. Скоро последние живые пионы бестолково дёрнули культями корней и затихли.
И тут внимание Хуа Чэна привлекло движение, новый звук в звенящей тишине. В нос ударил новый запах. Теперь пахло не только трупами пионов, но и перестоявшими лилиями, загнивающей сладостью и смертью. Из-за красной тряпки в дверях павильона вышел незнакомый юноша.
Кожа его была бледновато-зелёной со светлыми прожилками, занавесившие лицо волосы собирались в косички, похожие на кисти глициний. Когда он сдвинул их в сторону, на Хуа Чэна из глазниц посмотрел цветок с густыми лепестками-ресницами и белёсой сердцевиной-радужкой, усыпанной пыльцой.
Он низко поклонился Хуа Чэну. Лепестки пионов вихрем закружились повсюду, а потом словно случайным порывом ветра их швырнуло вперёд. Ни один до Хуа Чэна не дотронулся, но тот едва сдержался, чтобы не отшатнуться.
— Да кто ты такой? — резко спросил он.
— Ваш скромный почитатель и верный слуга. Простите, что не поприветствовал вас сразу, мне бывает сложно принять подобающую форму.
— Ещё раз. Кто ты такой и откуда взялся?
Этот самозваный слуга оставался для Хуа Чэна полнейшим незнакомцем. Ни о каких цветочных демонах Хуа Чэн даже не слышал, лицо тоже было ему незнакомо. Если этот демон запомнил его ещё в свою бытность смертным, тем хуже для него. С чего бы Хуа Чэну помнить умершего сто лет назад человека? Никто при жизни, всего лишь свирепый после смерти, один из многих. Не его высочество.
Где они вообще могли встретиться?
Цветок засмеялся.
— Вы меня и в самом деле не помните, — тихо сказал он. — Конечно, зачем вам? Но вы же не забыли кровавый дождь, пролившийся над владениями Лазурного Фонаря. И белый цветок. В конце концов, ведь именно благодаря ему вы получили своё нынешнее прозвище.
Он помнил тот дождь, ещё бы. И разве мог он забыть про цветок?
— Но, конечно, вы не заметили одного призрачного огонька.
Огоньков в разворошённом гнезде были сотни, они вились повсюду: слуги Ци Жуна и его жертвы, заблудившиеся души и неупокоенные мертвецы со всей округи.
— Я, ничтожный, тогда прятался в тени вашего зонта. Жалкое существо, спасённое вами. Я счастлив отблагодарить вас за всё и наконец выразить свою признательность.
Тогда Хуа Чэн видел только цветок, а огоньки потом сам отправил на перерождение. Но этот, похоже, увернулся и спрятался в пещерах.
— Разумеется, в своём величии вы тогда меня не заметили, понимаю. Но без вас я мог бы остаться дрожащим слабым огоньком, пиром для Лазурного Фонаря. Но я с тех пор стал сильнее и в благодарность выращиваю цветы, для вас. Я поклоняюсь только вам.
— Так поливал бы своей кровью, — хрипло сказал Хуа Чэн. Чудо, что голос его не подвёл. — Ты прекрасно знаешь, что Кровавый дождь не принимает людских жертвоприношений.
— Увы, сад чахнет без удобрений, а у мертвецов нет настоящей крови. И разве это жертвоприношение? Я просто собираю ненужных людей, даю им крышу над головой и учу всему, что знаю. Они же в благодарность ухаживают за садом сколько могут, а потом увядают.
Хуа Чэн мрачно посмотрел на его высочество.
— Это не похоже на ученичество.
— Как верно замечено! Вы правы, он не ученик. Просто отдаёт мне долг за последнюю воспитанницу. Он выставил её за барьер и даже не позволил нам попрощаться. Так от него больше пользы, сад больше не голодает… — Цветок подошёл ещё ближе и широко улыбнулся. — Я не понял, что он такое, но, кажется, в моём саду для него нашлось самое лучшее применение. Неприглядное зрелище, согласен. Я потом приберусь, если позволите. Но как же хорошо вышло! Я смог поднести достойный дар, и ты наконец-то пришёл ко мне, Хуа-гэгэ.
Даже обращение, которое Хуа Чэн берёг для своего бога — и его испачкал.
С этого существа беспрерывно сыпала пыльца, отравляя и без того тяжёлый воздух. И запах, этот запах — он очаровывал любого, кто оказывался слишком слаб и не видел, что за ним стоит.
— Теперь у меня есть это существо. Честно признаюсь, он меня почти победил, но удача оказалась на моей стороне. Его кровь — настоящий божественный нектар, именно то, чего мне не хватало, чтобы вырастить для вас совершенный цветок. Я пытался много раз, но лишь теперь у меня получилось.
Он продолжал лыбиться, словно Хуа Чэн только и делал, что отвечал на его чувства. Даже Ци Жун лучше понимал, что у Хуа Чэна на душе — по крайней мере, он знал, что лучше держаться на приличном расстоянии и бежать при первой возможности.
— Немного жаль старые кусты, но ничего. Любому саду нужна обрезка в срок — и тогда он будет цвести и благоухать и сто, и двести лет! Так позволь мне поклоняться тебе, служить и выражать свои чувства. Твой образ стал моим вдохновением. Не отталкивай меня, твоего скромного слугу Бай Хуа.
Хуа Чэн вцепился себе в бёдра.
Неужели он со своими мечтами также отвратителен? Жалкое существо, нечаянно спасённое совершенным божеством — он будет также мерзок в своих попытках одарить, поклоняться и быть рядом?
Хуа Чэн не сдержал бабочек, и серебристый рой кинулся в бой, но Бай Хуа рассыпался в лепестки и пыль, а по поляне разлился счастливый смех.
— Спасибо, спасибо, спасибо! Я готовился к встрече с тобой, Хуа-гэгэ. Все знают, что цветы —- лучшие друзья бабочек. И я подготовил для них море пыльцы, погляди! Вот же!
И он разлетелся облаком пыльцы, в котором Хуа Чэн словно ослеп. Ему только и удавалось, что удерживать её на расстоянии и не давать липнуть к коже, но она сбивала бабочек с толку, сгорала у них на крыльях, тянула к земле. Хуа Чэн на миг потерялся. Он ничего не видел в этом круговороте белого и нежно-розового, размытой крови, его мутило от накатившей чужой демонической энергии и запаха боли его высочества.
Нужно было собираться и бить, заканчивать с этим одним ударом… Эмин!.. Да куда он подевался, почему не отвечал на зов? Бездельник, куда он пропал? И что это за странные звуки, что за дрожь в том облаке пыльцы?! Ладно. Он справится и без Эмина, а потом разберётся…
Но тут всё закончилось, не успев начаться. Смех Бай Хуа оборвался, и лепестки осыпались на землю. Липкая пыльца истаяла в воздухе, и в неожиданной тишине особенно громким показался тот шум, что слышал Хуа Чэн, — треск веток под металлом.
Его высочество дорубал скрюченный от времени куст пионов, выросший у самого павильона. Бурый сок вперемешку с щепками летел во все стороны, а Эмин дрожал от восторга в твёрдом и уверенном захвате.
Его высочество верно сориентировался в ситуации, не успев прийти в себя, сразился с сильным демоном. Под очередным мощным ударом ствол раскололся пополам, и из гнилого дупла, где могло быть сердце, показался цветок из серого ноздреватого камня. Его высочество надавил сильнее, и тот рассыпался, словно был вылеплен из песка.
Демон развеялся навсегда, а его высочество тихо выдохнул, пошатнулся и тяжело опустился на землю. На лице у него не было ни кровинки, и Хуа Чэн кинулся к нему.
— Ничего, я сейчас. Мне просто нужно немного отдышаться, — сказал его высочество со слабой улыбкой.
Хуа Чэн не представлял себе, как это возможно. Весь воздух сада был отравлен гнилостно-сладким запахом пионов и откровенно трупной вонью. Он задыхался здесь, пусть даже ему не нужно было дышать. Убраться бы отсюда, куда угодно — переместиться во дворец, уйти, не важно. Но только после того, как его высочество поймёт, где он и с кем. Пока Хуа Чэн решился только подставить руку, чтобы бог опёрся о неё и дошёл до поваленного в разгар битвы сухого дерева.
Да какая уж там битва!
— Извини, я взял твою саблю. — Его высочество протянул Эмина, но тот, бестолковое создание, вертелся, дрожал и не хотел уходить. Хуа Чэн едва шевельнул губами:
— Не за что извиняться, гэ… Даочжан, как ты?
— Нормально, бывало и хуже. — И, наверное, что-то такое отразилось в лице Хуа Чэна, что его высочество добавил: — Нет, правда. Я почти всё проспал. Помню только, что он укрывал нас с пионами от снега и жаркого солнца. Не худший способ провести время.
Из него пили кровь больше года — куда уж хуже? Хуа Чэн не стал спорить, спрашивать — пока вообще не стоило задумываться над этими словами. Сейчас важнее был его высочество, он понемногу приходил в себя, держался всё увереннее, и с каждым вдохом его лицу возвращался цвет. Он попытался привести в порядок волосы — занятие, заранее обречённое на провал, а когда сам это понял, вздохнул и между делом выкрутил из последней ранки остаток корня, словно клеща.
Из-за плеча показалась грязная лента и ткнулась в ладонь. Его высочество почесал её, аккуратно снял мох ей с «затылка» и задумчиво сказал:
— Помыться бы… И переодеться. Боюсь, — он потянулся одёрнуть халат, но хлипкая ткань от движения разошлась, — то, что на мне, уже не спасти.
Во дворце для его высочества было всё необходимое: одежда, купальни, постель — то, что Хуа Чэн готовил годами. Оставалось лишь предложить свою помощь — но захочет ли его высочество принять её от того, кто виноват в его нынешнем положении?
Что делать, Хуа Чэн не знал. Открыть вход во Дворец наслаждения, показать его комнаты, помочь прийти в себя? Приказать Инь Юю купить какой-нибудь хороший дом неподалёку, отвести туда, оставить золото, вещи, слуг, что угодно, всё, что только понадобится — и не мешаться под ногами, не напоминать о себе. Может, так будет правильно.
Но как же воняли эти мёртвые пионы! И точно так же воняла вина Хуа Чэна…
И что он за слуга такой, если не может предугадать желания единственного существа на свете, которое имело значение.
— Эй, ты как? Ты не ранен? — позвал его высочество и поднялся на ноги. Его беспокойство — вновь ошибка Хуа Чэна: он отвлёкся от разговора, показал лишнего.
— Нет, всё в порядке. Просто задумался.
— Хорошо. Ох, кстати, меня зовут, хм, Се Лянь. А ты — Хуа Чэн, верно, тебя он искал? Прости, если вдруг хотел убить его сам.
Тут Хуа Чэн не выдержал и упал на колени.
— Гэгэ, — проклятый язык! Что он несёт! — Ваше высочество, простите, да, это я — Хуа Чэн, и вы попали к нему из-за меня. Вы правы, цветы он дарил мне, и я должен был заняться им сразу же, ещё после первых букетов.
Его высочество тихо охнул и медленно опустил ладонь на голову Хуа Чэну.
— Ты, ох… Погоди-погоди.
Хуа Чэн замолчал, как было велено, но не удержался и прижался к коже. Кажется, он чувствовал пульс его высочества и вернувшееся тепло. В этом блаженстве он обречённо ждал справедливого и заслуженного приговора: пришёл поздно, не справился, не разобрался с пустяковой проблемой.
— Но ведь это не ты решил выращивать цветы на крови?
Хуа Чэн мотнул головой, но язык не слушался. Как объяснить, что он никогда не осквернил бы память о его высочестве пролитой кровью простых смертных.
— И не просил этих цветов?
Он замотал головой ещё активнее.
— Так почему ты винишь себя в его одержимости? — мягко пожурил его высочество и потрепал Хуа Чэна по голове. — Пожалуй, тебе действительно стоило начать искать его раньше, но в том, что мне не повезло попасть в плен, ты точно не виноват.
Его бог в своём милосердии не винил Хуа Чэна в том, в чём сам он будет винить себя всегда. Он жалел его и продолжал гладить по голове. Он едва держался на ногах, но шептал слова утешения. Давно следовало отстраниться от тепла. Сколько можно? То, что можно ребёнку, не позволено взрослому, демону.
Но Хуа Чэн не находил в себе сил отстраниться.
Он тонул в простой ласке, ужасный, безвольный перед своим богом, бесполезный. Он даже до сих пор не знал, как правильно служить и помогать его высочеству. Не мог предугадывать желания, боялся сказать лишнего. Что, если он так же жалок и его чувства выглядят так же, как одержимость Бай Хуа?
Его высочество аккуратно опустился на грязную землю. Он устал, его не держали ноги, но он не просто не оттолкнул Хуа Чэна, но и притянул его к себе себе. Теперь тому было видно его горло — отвратительную кангу и почти затянувшуюся ранку.
Так близко! Его высочество не выпускал его и не торопил, просто держал в объятиях, и в этом тепле к нему пришло осознание: если он не знает, что делать, то сделает то, о чём Бай Хуа (да и он сам) даже не подумал. Он просто спросит.
— Гэгэ, давай пойдём отсюда. Я могу просто помочь тебе выйти за барьер. Или мы можем перебраться ко мне во дворец.
Его гэгэ — здравомыслящий человек, он не пойдёт за непонятным демоном, который откуда-то знает, кто он такой. Наверняка это ловушка. Наверняка этот демон не задумал ничего хорошего.
— Во дворец, — легко сказал его высочество. — У тебя же найдётся, во что переодеться?