Archive of Our Own ^beta

Эйджун открывает потертый кожаный мешочек, высыпает его содержимое себе на ладонь и считает: одна, две, три, пять… не густо. Пять золотых и никакой работы в кармане – невеселая картина для странствующего наемника, но не редкая. Он тяжело вздыхает и думает, что нужно срочно найти какое-нибудь стоящее дело, иначе с обедами в будущем обещает быть туго. Сверяется с картой, срисованной наспех у знакомых путешественников десяток таверн назад – скоро должна быть деревня. Или, может быть, это должен быть лес. Ему стоит научиться рисовать лучше для его же блага. Эйджун напоследок поправляет пряжки ремня для ножен и отправляется в путь навстречу заходящему солнцу, чувствуя его последние слабые лучи на коже лица и ещё смутное ощущение надвигающихся приключений, от которого приятно покалывают кончики пальцев.

Он направляется вдоль дороги, пока не становится трудным различать ее границу и видеть на пару метров вперед, поэтому разводит небольшой костер в лесу – осень уже полностью вступила в права, подмораживая землю и заметно снижая температуру по ночам. Его согревает суп, приготовленный из остатков припасов, и накидка из шерсти животных. Эйджун переживает очередную ночь благодаря выученному много лет назад защитному заклинанию и верному мечу, с которым спит в обнимку. Он продолжает путь, как только светает, пробираясь через мокрые от утренней росы опавшие листья на земле и медленно редеющий туман, мечтая о согревающем костре и кружке эля в таверне. Когда солнце поднимается у Эйджуна над головой, по пути на дороге ему встречается престарелый мужичок, управляющий повозкой. Он отвечает, что впереди действительно располагается деревня, и соглашается подвезти Эйджуна бесплатно, одним глазом кинув хитрый взгляд на рукоятку его меча. Не редкое явление – Эйджун пользуется благами своего положения, пока может, и залезает в повозку рядом с кучей мешков, собираясь подремать под размеренный стук копыт.

Они добираются до деревни к заходу солнца. Эйджун спрыгивает с повозки в бодром расположении духа и благодарит старика с яркой улыбкой, с интересом оглядываясь по сторонам. Деревня не впечатляет размерами, с горсткой улочек, торговым рядом и маленькой площадью в центре, где резвятся и смеются местные дети. Первым же делом он направляется в ближайшую таверну, и каждый его шаг сопровождается заинтересованными взглядами местных жителей – изучающими, недоверчивыми, привычными. Эйджун не теряет времени и садится сразу за бар, занимая стул рядом с ним своим походным рюкзаком.

– Ужин и кружку темного эля, – произносит он, когда перед ним возникает бармен с розовыми волосами, пронизывающим взглядом и тяжелым присутствием, несмотря на невысокий рост.

– Ожидайте~

Эйджун оглядывается вокруг, но для толпы, должно быть, ещё слишком рано – по углам за столами сидят только тут и там, никого примечательного, все без оружия. Когда бармен приносит его заказ, Эйджун высыпает из мешочка три золотых и двигает их ближе к парню.

– Подскажите этому господину, есть ли в вашей деревне стоящие заказы.

Бармен внимательно смотрит на него с прищуром и мягкой улыбкой, в которой нет ничего доброго, бегло переводя взгляд на его оружие, рюкзак, обратно на лицо. Молчание не длится дольше пары секунд, но Эйджуну под этим взглядом хочется закутаться посильнее и отсесть в дальний конец таверны.

– Спасибо за чаевые, – произносит, наконец, бармен как ни в чем не бывало, хитро склонив голову набок, и лишние деньги на баре исчезают в мгновение ока. – Не моё дело. Спросите кого другого.

Бармен испаряется с места в мгновение ока, беззаботно обслуживая других посетителей, и Эйджун тут же вскипает от удивления и негодования, забыв о своём ужине – лишние золотые на дороге не валяются.

– Ха? Эй, подожди-ка-

– Какие-то проблемы, господин? – раздается спокойным, медовым голосом, и от неожиданности Эйджун начинает думать, что сходит с ума.

Перед ним появляется точная копия бармена, только у этого парня глаза явно открыты – удивительно красивого цвета лесного ореха с золотым ободком, и Эйджун в ту же секунду чувствует исходящую от него магическую энергию. Она бьется сильным, уверенным пульсом на грани с устрашающим давлением темной магии, заставляя голову кружиться от восторга. Эйджуна всегда восхищали чужие боевые способности, особенно доведенные до высшего мастерства, и он уверен, что человек перед ним потратил много лет и сил, чтобы достичь такого уровня. В порыве эмоций он хватает парня за руку и крепко ее стискивает, совершенно позабыв о своих деньгах.

– Вот это уровень! – выкрикивает он резко, после чего пригибает голову и продолжает почти шепотом. – Должно быть, вы знаете целую кучу потрясных заклинаний, прошу, покажите этому господину парочку на досуге.

Должно быть, он выглядит, как одержимый, продолжая нести восторженную чепуху и радостно смеяться, всё это время не отпуская чужую руку. Бедный парень от такой картины заливается краской и неловко оглядывается по сторонам, пытаясь вытащить руку и прекратить неудобный разговор.

– Точно! – вспоминает Эйджун, приходя в себя и отпуская ладонь парня. – Ваш злобный двойник взял с меня плату, но не предоставил информацию, я требую-

– Насчет этого… господин! – парень прерывает его тираду, справившись с покрасневшими щеками, и внезапно становится серьезным, придвигаясь к Эйджуну ближе. – Я вижу, вы сами – мастер нешуточного уровня, – он намеренно бросает тяжелый взгляд на чужие ножны, – я отвечу на ваш вопрос. Найдите меня на заднем дворе после того, как закончите, – он указывает на стремительно остывающий ужин и мягко, искренне улыбается. – Приятного аппетита и добро пожаловать.

Парень испаряется точно так же внезапно, как появился, оставляя после себя слабый аромат цветущей вишни и приподнятое настроение. Эйджун жадно набрасывается на ужин и с удовольствием вливает в себя долгожданный эль, устало выдыхая после нескольких дней в пути и вдали от людского общества.

Чувствуя себя более живым и заметно бодрее, он собирает свои пожитки и выдвигается на задний двор таверны. После захода солнца людей внутри становится заметно больше, местные жители после работы заглядывают в такие места в поисках развлечения и компании – выпить, поиграть в карты, обсудить последние новости. Эйджун провожает взглядом шумные группы и растворяется в холодной темноте улицы – обойти таверну оказывается недолго, однако на углу он сталкивается с кем-то маленьким и невероятно прытким, хотя его плечо удивительно саднит так, словно в него врезался варвар.

– Прости, брат, не заметил в темноте, – произносит парень с неприкрытым смехом в голосе и хлопает Эйджуна по плечу. – Увидимся.

Брат? Эйджун даже не видел его лица – он качает головой и заворачивает на задний двор, где его уже ожидает парень из бара, задумчиво скрестив руки на груди. При виде Эйджуна он улыбается и застенчиво машет ему рукой.

– Думаю, стоит для начала представиться должным образом. Меня зовут Харуичи Коминато, «злобный двойник» в баре – мой старший брат, Рёске. Прошу не злиться на него, он правда не любит иметь дело с заказчиками и всем, что с этим связано.

– Без проблем, я всё понимаю, – Эйджун пожимает протянутую Коминато руку. – Меня зовут Эйджун Савамура, и мне реально не помешал бы десяток золотых.

– Тогда, думаю, мы сработаемся. Недалеко отсюда появилась одна тварь, которая мешает всей деревне, и мы ищем достойного воина в команду для её уничтожения, – судя по внезапно вспыхнувшему огненному ободку радужки Коминато, эта тварь действительно принесла местным немало хлопот. – Деньги неплохие, и ты бы здорово нас выручил, Эйджун. Так что, если согласен, я могу отвести тебя к старосте деревни для уточнения деталей, ответов на вопросы, составления договора и прочей бюрократии.

Эйджун бросает взгляд на очаровательное лицо Коминато, его бесстрашные глаза, полные силы и уверенности, и думает, что общаться с ним на удивление легко – он улыбается.

– А заклинание покажешь?

– Если согласишься, я подумаю, – Харуичи улыбается в ответ, и его глаза светятся снова, только в этот раз мягко и радостно, как Эйджуну еще не доводилось видеть.

– Тогда вперед!

Несмотря на небольшие размеры деревни, они идут достаточно долго, чтобы Эйджун задался вопросом о реальности этого старосты и возможности заговора с облавой на него. Он бросает взгляд на невозмутимое лицо Коминато рядом, слабо освещенную улицу почти на самом краю деревни и пытается незаметно поправить ремень ножен, чтобы было удобнее сразу выхватить меч в случае чего.

– Почти пришли, – произносит Харуичи, не подавая виду. – Миюки не любит шум вокруг торговой площади, и с окраины легче заметить беду.

Эйджун только закатывает глаза, едва заметно скалясь – какие нежности, будь он местным жителем, то ни за что бы не спустил такое старосте с рук. Харуичи рядом с ним мягко смеётся, и Савамура запоздало осознает, что от парня трудно что-либо скрыть.

– Я уверен, что вы быстро подружитесь.

– Мне не нужны такие друзья, спасибо! – произносит Эйджун резко и громко, несмотря на игривые огоньки в глазах собеседника. Он не говорит этого – но ему в принципе не нужны друзья в подобных местах, где он не собирается оставаться или задерживаться надолго. Быть бродячим наемником означает забыть о подобных благах, однако он не жалеет о своем решении последовать пути меча, вверенным ему любимым наставником.

Коминато просит его подождать снаружи, пока он объясняет ситуацию старосте, и спустя пару минут входная дверь перед ним распахивается, зазывая внутрь приятной темнотой и запахом цветущей вишни. Эйджун оказывается в обычном доме с маленькой гостиной, заваленной книжными полками с самой различной литературой – от антологии монстров до основ зельеварения. Кроме маленького и не самого уютного дивана посреди комнаты можно обнаружить горшки с давно засохшими и еще не до конца убитыми целебными травами, самые разные магические камни, распиханные по укромным местам, телескоп, набор стрел без лука и огромную карту звездного неба. Такой набор совершенно ничего не говорит ему о хозяине дома, поэтому Эйджун едва заметно вздрагивает от неожиданности, когда за его спиной раздается чужой веселый голос.

– Добро пожаловать в нашу скромную деревню, Савамура, – он медленно оборачивается, встречаясь лицом с владельцем дома. – Меня зовут Миюки Казуя, я исполняю здесь обязанности старосты. Спасибо, что согласился помочь.

Миюки Казуя выглядит… не как староста деревни. Миюки Казуя выглядит обычно – как один из местных жителей, в глупых штанах с подтяжками, в очках причудливой формы, с отросшими волосами и отвратительно красивым лицом. Он не выглядит, как хозяин этого дома с кучей магических безделушек и заумных книжек и точно не как человек, которому стоит доверять.

– Я ещё даже не согласился, – Эйджун хмурит брови, но все равно пожимает протянутую руку – она на удивление грубая и шершавая, словно каждую секунду занята каким-то мастерским делом. – Если вы правда рассчитываете на мою помощь, прошу ввести в полный курс дела. Что за тварь, какие способности у союзников, особенности местности – мне нужно всё.

Миюки выглядит удивленным и смотрит на него долго, пытаясь разглядеть нечто в глазах или, может быть, душе, выражение его лица медленно меняется на восхищенное, словно ребенок с новой игрушкой, а потом он начинает смеяться, хватаясь за живот.

– А ты интересный, Савамура! Знаешь своё дело, – его выражение лица возвращается к обычному, но в его словах все еще можно услышать радостные смешинки. – Сразу видно профессионала. В таком случае, подожди секунду.

Миюки возвращается с большой картой в руках и расстилает ее на кофейном столике, попутно скидывая с него на пол больше странных книг и журналов, птичьи перья, старинную подзорную трубу и мешочек с грецкими орехами. Он использует стоящие тут же использованные кофейные кружки, чтобы расправить углы карты, и Эйджун намеренно отказывается комментировать весь хлам в его доме. Приглядевшись поближе, он понимает, что это карта местности вокруг деревни, густо усеянная различной информацией: направление ветра, высота грунта, объем лесного массива, мельчайшие детали вплоть до типа почвы и флюктуаций магической энергии в разных точках.

– Вау, – вырывается у Эйджуна без его воли, и он запоздало прикрывает рот ладонью, откашливаясь. – Эм, я имел в виду это выглядит впечатляюще, хорошая работа.

Они вдвоем сидят на полу плечом к плечу, сгорбившись над низким столиком с картой, и Эйджун с такого расстояния может рассмотреть едва ли не каждую ресничку Миюки, поэтому даже в полумраке гостиной он замечает, как розовеют чужие кончики ушей, несмотря на все попытки уважаемого старосты отвлечь от себя внимание. Эйджун собирается произнести колкую шутку по этому поводу, когда внезапно чувствует за своей спиной движение.

– Конечно впечатляюще, учитывая, сколько часов он провел снаружи, изучая каждый сантиметр округи, а потом еще столько же, заперевшись в своей комнате вместе с картой, хьяха.

Долгие годы работы наемником и охоты на самых разных тварей вынуждают инстинкты Савамуры работать на автопилоте, поэтому еще прежде, чем затихает последний звук, он выхватывает меч из ножен со скоростью света, приставляя острие лезвия к уязвимому месту на шее человека, притаившегося у стены в темном углу комнаты. На секунду всё в пространстве и времени замирает – лезвие меча Эйджуна, как и магический камень, инкрустированный в навершие, источает леденящее морозное свечение, отблескивающее по лезвию чужого короткого клинка, приставленного к его собственному горлу. Эйджун смотрит на самозванца сверху вниз надменно и настороженно, все его чувства накалены до предела, заставляя его радужку переливаться янтарным золотом. А в следующую секунду он узнаёт человека перед ним, и пузырь напряжения мгновенно лопается.

– Это ты!

Перед ним стоит тот самый парень, на которого он наткнулся на углу таверны. В полумраке комнаты Эйджун различает больше, чем тогда – причудливо торчащие вверх волосы, прикрытые капюшоном, повязка на лице, оставляющая открытыми только хитрые смеющиеся глаза, и целая куча карманов и мешочков на его одежде. Эйджун узнает вора с первого взгляда.

– Ну вот и увиделись, – он снова смеется, и от этого уголки его глаз ползут вверх. – Вышло раньше, чем я думал.

Несмотря на это, никто из них не убирает оружие. Миюки позади них тяжело вздыхает, словно это приносит ему головную боль, и медленно поднимается с пола.

– Савамура, ты хотел знать способности союзников? Пожалуйста, наглядный пример – Курамочи Йоичи – невероятная скорость и скрытность, мастер ловушек, как находить, так и делать. Незаменим в разведке, и хватит уже, опустите оружие оба.

Миюки скрещивает руки на груди и смотрит на них поверх очков, как на дошкольников, которых разняли в драке за конфету. Курамочи радостно ухмыляется, но медленно убирает кинжал, поднимая руки на уровне головы. Эйджун смотрит на него вызывающе и хмурится, но спустя пару секунд фыркает и зачехляет меч обратно в ножны, отходя на шаг.

– По совместительству я еще и его друг, когда Миюки не жмётся это признать, – Курамочи указывает на старосту подбородком и беззаботно растягивается на чужом диване. – Вау, Савамура Эйджун в наших краях собственной персоной, еще и поможет с маленькой проблемкой. Должно быть, наш кармический долг уже перешел на все будущие поколения, хьяхаха.

– Я всё ещё не сказал, что согласен, – раздраженно произносит Эйджун. Честно говоря, ему не нравится, когда упоминают его известность в кругах наемников или его мастера меча. Может быть, это имело значение для него когда-то давно, во времена его молодости, горячей крови и безграничных стремлений. Когда мастер был рядом и любое его упоминание не отзывалось в груди глухим стуком. – Миюки так и не ответил на большинство моих вопросов.

Миюки устало потирает переносицу, подняв очки наверх и зацепив ими непослушные пряди отросших волос, и в этот момент он выглядит настолько естественно красиво, что Эйджуну приходится резко перевести взгляд на что угодно другое, даже если в итоге желание посмотреть на него еще раз пересиливает весь здравый смысл и тот факт, что Курамочи бесстыже и крайне пристально наблюдает за ним. Эйджун чувствует неприятный укол в груди и списывает это на то, что он давно не был в таком близком контакте с людьми.

– Савамура, я думаю, будет лучше встретиться завтра и обсудить всё в нормальной обстановке, – Миюки неловко потирает шею, как будто вся проблема заключается только в его захламленной комнате. – Коминато сказал, что ты только приехал. Переночуй здесь, а завтра я отвечу на все твои вопросы.

– Здесь? – Эйджун звучит настолько возмущенным, что Курамочи заходится истерическим смехом.

– Савамура, умоляю, думай. У меня только одна кровать, – Миюки пинает Курамочи по ноге, убирая со стола карту. – Я имел в виду в деревне, здесь есть гостиница.

– В таком случае, придется мне вернуть это, – Курамочи кое-как успокаивается, достает из одного из своих карманов знакомый мешочек и бросает его Эйджуну. – Там было так мало, что мне даже стало жалко тебя. Но на гостиницу должно хватить.

Эйджун ловит мешочек и понимает, что это его кошелек с несчастными тремя золотыми. Он вспоминает их первую встречу и запоздало осознает, что такие столкновения с новыми людьми в деревне должны быть неслучайны.

– Серьезно? – в нем мгновенно вскипает злость, и пропадает любое желание оставаться здесь еще хоть на секунду – в этом доме, в деревне в целом. – Какие же вы все…
Он чувствует, видит в отражении линз очков Миюки, как его глаза невольно вспыхивают раскаленным железом, и пытается успокоиться – вспоминает слова мастера и делает глубокий выдох, направляясь к выходу. Ему не хочется ничего говорить или видеть кого-то из них лишний раз, может быть, Миюки в чем-то прав, и ему нужно отдохнуть. У входной двери он встречает Харуичи, и выражение его лица говорит о многом.

– Мне жаль, что так вышло, Эйджун, – произносит он в тишину вечера, не получая ничего в ответ, и смотрит вслед уходящему мечнику.

– Мог бы хотя бы извиниться, – Миюки бросает осуждающий взгляд на Курамочи, все еще лежащего на его диване в одежде и обуви, пока убирает с пола всё, что скинул туда со стола ранее.

– Не моя вина, что он даже не заметил ничего. Кто же знал, что он такая большая шишка, – Курамочи только разводит руками, а потом резко садится и смотрит на Миюки, как будто видит его впервые. – Ха? Подожди, тебе так нужен воин для твари? Или Миюки Казуя словил чувства?

Миюки смотрит на него, как на глупого. Курамочи смотрит в ответ, как будто не верит ему.

– Не говори ерунды. Ты создаешь отрицательный образ деревни у случайных приезжих, – теперь Курамочи смотрит на него, как будто точно ему не верит. – И да, Савамура нужен нам для победы.

Курамочи раздраженно цокает языком, занимая прежнее положение на диване. Миюки сворачивает карту в трубочку и собирается отправиться в свою комнату, прежде чем останавливается посреди гостиной и задумчиво чешет подбородок.

– Харуичи, – зовет он, и через секунду Коминато возникает из темноты в дверном проеме. – Проследи, чтобы с ним не приключилось ещё чего-нибудь по пути.

Харуичи коротко кивает в ответ и тут же растворяется в воздухе рубиновой пылью, погружая комнату в приятную тишину. Курамочи искренне не видит необходимости заходить так далеко для человека, который даже не согласен им помогать, особенно учитывая, что самое страшное, что могло приключиться с Савамурой здесь, уже произошло – Йоичи украл у него последние деньги. Теперь, когда этот кризис был разрешен, парню больше никто не мог угрожать, особенно с таким уровнем мастерства, поэтому он смотрит в спину удаляющемуся Миюки со скептически поднятой бровью и массой небеспочвенных обвинений.

Эйджун без проблем находит гостиницу рядом с опустевшей торговой площадью, всё это время чувствуя на себе пристальный взгляд и чужое осторожное, ненавязчивое присутствие рядом. Он предполагает, что это Харуичи – что-то вроде предложения мира, о котором его не спрашивали, но Эйджун не то чтобы против. Милая девушка за стойкой регистрации отдает ему ключ от комнаты за последние золотые в его несчастном кошельке, но у его двери с важным видом сидит незнакомый черный кот. Он выглядит ухоженным, своенравным и, почему-то, умным, и явно терпеливо кого-то ждет, мешаясь при этом на проходе.

– Привет, дружок, – Эйджун без понятия, есть ли от его слов какой-то толк, но продолжает вежливо и уверенно, – я совсем не умею разговаривать с чужими фамильярами, но это моя комната.

Кот смотрит на него своими большими глазами цвета голубого сапфира, не моргая, словно Савамура – не более чем предмет интерьера, но в следующую секунду соскакивает с места, радостно дёргая хвостом.

– Я могу научить тебя, если хочешь, – раздается спокойный, монотонный голос со спины, и Эйджун шарахается в бесчисленный раз за один вечер. В этой чертовой деревне все ходят бесшумно или маскируют своё присутствие? Это начинает действовать ему на нервы.

Савамура разворачивается прежде, чем успевает достать меч из ножен, и встречается взглядом с парнем, на голову выше его. Ему хватает секунды, чтобы понять – перед ним могущественный маг, он видит это в тихом переливе магической энергии в ледяных глазах и широком поле ауры похожего цвета. Таких сильных личностей редко встретишь даже за всю жизнь, поэтому Эйджун едва сдерживает радостное трепетание в груди и волнительную дрожь пальцев, уверенный в том, что его глаза сейчас сверкают, как у ребенка.

– Мистер Усатик, ты обещал сидеть в комнате и не мешаться соседям, – произносит незнакомец с поддельным разочарованием, качая головой, пока фамильяр грациозно запрыгивает ему на плечо. Когда Эйджун смотрит на них так, лицом к лицу, то сразу замечает их визуальное сходство. Парень вынимает руку из-под полы своей мантии и указывает на меч Эйджуна. – Впечатляющая штука. Но магической энергией ты не блещешь.

Он произносит это спокойно, бесстрастно, как данность, и от такого отношения Савамура раздраженно скалится, но быстро остывает. Это правда, он не одарен большим запасом маны или знанием многих заклинаний, но давно решил для самого себя сконцентрировать внимание на том, в чем он хорош – довести до вершины мастерства владение мечом, став довольно известным благодаря этому и влиянию имени своего мастера. Теперь же он может позволить себе развиваться в других направлениях, в том числе в сфере магии, потому что некоторые заклинания не могут быть бесполезными, вроде базовых или защитных.

– Ага, но для меня это не так важно, пожалуй, – он небрежно пожимает плечами. – Что в этой глуши забыл такой выдающийся маг?

Лицо парня мгновенно озаряется радостным сиянием от комплимента, и на долю секунды Эйджуну кажется, будто его щеки застенчиво краснеют. Может быть, это игра света.

– Староста деревни попросил меня о помощи. Мне не трудно, и я многим обязан Миюки, – его губы растягиваются в мягкую улыбку, делая лицо очаровательным. Его слова приводят Савамуру в замешательство: если у них на примете имеется такой сильный маг, зачем прилагать столько усилий и просить его о помощи? Раз такой магической силы недостаточно, что за тварь угрожает этой маленькой деревне, вынуждая собирать полноценный отряд? – Фуруя Сатору.

Хаос мыслей в голове Эйджуна затихает, он смотрит на протянутую перед ним тонкую бледную ладонь и переводит взгляд на чужое лицо и светлые холодные глаза.

– Меня зовут Фуруя Сатору, – повторяет парень. – А это мистер Усатик. Заглядывай в гости, если захочешь научиться разговаривать с фамильярами.

Эйджун пожимает чужую руку и представляется тоже, мистер Усатик позволяет ему погладить себя по голове. Когда Фуруя уходит в свою комнату через три двери от его собственной, он долго стоит в пустом коридоре и думает о том, что встретил слишком много удивительных людей всего за пару часов и потратил все свои деньги в этой деревне. Загадочная тварь теперь кажется не только источником дохода, но и предметом личного интереса для него.

На следующий день Миюки присылает ему записку с просьбой о встрече, видимо, на его официальном рабочем месте. Эйджун не хочет признавать, что хотел бы оказаться в его захламленной гостиной снова – что бы еще странного и неуместного он мог там обнаружить. Он не особо спешит на встречу, медленно прогуливаясь по коротким улочкам деревни и рассматривая чужую размеренную жизнь. Женщин, торгующих на площади собранным урожаем и предметами быта, резво бегающих по всей деревне детей без единой заботы, странствующих торговцев, у которых нет отбоя от любопытных покупателей, мужчин, ремонтирующих городские здания и дома в поте лица. Последнее особенно привлекает внимание Эйджуна, и он останавливается, чтобы присмотреться к разрушениям. Не трудно заметить, что практически все они концентрируются на крышах и верхних этажах: пробитые дыры и содранная черепица, но он замечает еще кое-что странное и задумчиво хмыкает. Эту тему стоит поднять со старостой прежде, чем они отправятся в путь.

С первого взгляда трудно сказать, что жители озабочены нападениями на деревню, но это проявляется в мелочах, к которым нужно приглядываться. В том, как люди стараются не собираться в кучи, но при этом намеренно не задерживаются на окраинах. В том, как дети вздрагивают, когда проходящие тучи внезапно заслоняют солнце. В том, что это далеко не первый ремонт домов, и скоро у жителей не будет хватать золотых, чтобы позволить себе целую крышу над головой. Эйджун искренне им сочувствует, но многие годы работы наемником и многочисленные странствия по самым разным уголкам этого мира научили его тому, что кто-нибудь всегда будет в беде. В данный момент времени где-то кто-то страдает – он не может помочь всем, и не очень-то хочет быть героем. Савамура Эйджун предпочитает делать то, что может, но делать это хорошо.

Эйджун находит Миюки Казую в его маленьком кабинетике в главном здании в самом центре деревни. Тут нет абсолютно ничего интересного, в отличие от его причудливой гостиной, только шкафы с книгами и папками с официальными документами, важными бумажками и прочей бюрократической чепухой, к которой он не хочет иметь никакого отношения. В середине кабинета стоит маленький диван и столик для чаепития, а также рабочий стол, за которым и сидит Миюки, читая какие-то документы с крайне важным и невероятно сосредоточенным видом. Эйджун выразительно прокашливается и стучит по дверной раме.

– О, Савамура, проходи, – говорит Миюки, откладывая документы в сторону. Он выглядит подозрительно радостным от появления Эйджуна. – Ты, безусловно, не спешил сюда – мне даже пришлось заняться работой от скуки.

Миюки Казуя смеется, как самый глупый злодей и самый большой трикстер, хотя не является ни тем, ни другим, и почему-то Эйджун находит это очаровательным, но не менее раздражающим.

– Может быть, мне стоит уйти? Тогда ты наконец-то будешь больше походить на старосту деревни, – Эйджун говорит это в шуточной манере, но капля яда не скрывает его настоящих чувств. Миюки в ответ на это скалится – хищно, словно ему нравится это унизительное отношение, и ободок его радужки начинает переливаться почти огненным оттенком.

– Не знал, что мне необходимо мнение бродячего наемника на этот счет, – отвечает он, склоняя голову набок. Напряжение в комнате в этот момент напоминает натянутую струну, хотя в действительности между ними расстояние в пару метров и один рабочий стол. Миюки выглядит так, будто готов наброситься на Эйджуна в любую секунду – правда, неизвестно, в каком смысле. А затем он моргает, отводя взгляд, и пылающее пламя его зрачков успокаивается до тихо тлеющих углей. – В любом случае, не я выдвинул себя на этот пост. Они единогласно выбрали меня, так что я просто делаю всё, что в моих силах.

Эйджун задумчиво рассматривает профиль Миюки. Значит, жители деревни сами выбрали его в качестве старосты – они верят достаточно, чтобы позволить такому человеку защищать их любой ценой. Для Миюки Казуи устранение твари имеет самое большое значение из всей разношерстной компании, которая собирается на данный момент, и это объясняет повышенное внимание, которое он уделил сбору данных разведки местности. Савамура скользит взглядом по непослушной копне темных волос, красивому профилю, словно вырезанному искусным скульптором, прямой спине и плечам, несущим на себе надежды и желания стольких людей, и с удивлением обнаруживает среди других своих чувств к Миюки уважение и восхищение. Затем его взгляд возвращается обратно к полным губам, сжатым в прямую линию, и глазам, горящим противостоянием между желанием быть надежным и неуверенностью в чужой надежде. Он видит в сегодняшнем Миюки давно потерянного себя, когда ему было важно получить признание мастера и сотни других людей, ожидающих от него великих свершений – и улыбается мягко, едва уловимо, потому что это не плохо, это толкает тебя за рамки возможностей. Глядя на него такого, с кучей интересного хлама в собственном доме, с исписанной данными картой и горой чужих ожиданий на плечах, Эйджуну хочется помочь ему чувствовать себя не таким одиноким на этом пути.

– Значит… это грифон? – Эйджун нарушает затянувшуюся тишину, спрашивая наполовину утвердительно, и деланно потирает подбородок, глядя одним глазом на меняющееся выражение лица Миюки.

– Что? – он выглядит сбитым с толку резкой сменой темы и настроения, но в его удивлённом и восхищённом взгляде проскальзывает что-то ещё. Миюки вскакивает с места и смотрит на Эйджуна так, словно ждал здесь всю жизнь именно его. – Как ты понял?

– Наблюдательность и годы опыта охоты на тварей, – Миюки кривит губы, заставляя его громко рассмеяться. – А если серьезно, то большинство разрушений в городе сконцентрированы на крышах – во многих местах заметные следы, характерные для когтей больших птичьих тварей. Но подтвердил мою догадку странный факт наличия следов второй пары лап, больше похожих на животные. Дополнением сверху была информация с твоей карты, ну, о климате, географических особенностях и прочем. Так что я просто соединил все точки и получил в награду такое бесценное выражение твоего лица.

Эйджун улыбается – ярко, во всю ширь – потому что ему действительно весело и интересно заниматься охотой, выслеживать тварей, и реакция Миюки, такая живая и искренняя, пробуждает в нем давно забытое и погребенное под годами сожалений желание быть для кого-то предметом восхищения и удивлять людей, даже когда слава о нем идет впереди него. Савамуре нравится, что его работа – не просто избавление от тварей ради убийства или обычная работа мечом, его увлекает весь процесс, начиная от изучения характера и повадок и заканчивая разведкой типичной для обитания местности и выбора верной тактики действия. Ему нравится думать о своей работе как об искусстве, несмотря на то, что его мастер хотел бы для Эйджуна другой жизни и не одобрял его выбор. Савамура видит в Миюки то же, что чувствует сам – желание управлять процессом от и до, копаться в мелочах и получать удовольствие от своего дела, и, может быть, это немного меняет его мнение о Казуе.

Миюки смотрит на него как на восьмое чудо света, с горящими глазами и дикой улыбкой, закусывает губу, словно чтобы не сболтнуть что-нибудь неуместное.

– Черт возьми, – произносит он в итоге и коротко смеётся, – ты точно профи в своём деле, – Миюки заправляет непослушные волосы за ухо, неловко поправляет очки указательным пальцем и прочищает горло, чтобы придать себе нормальный вид. – Но да, ты прав. Грифон появился в местных краях, точнее, стал нападать на деревню около полугода назад. Тут живет не так много людей со способностями, которые могут справляться с тварями, так что мне пришлось искать помощи на стороне. Грифон не вредит урожаю пока, но, если нападения продолжатся, я боюсь, местные достигнут точки, когда не смогут оправиться во всех возможных отношениях, – его лицо становится серьезным, а глаза тихо полыхают решимостью. – Так что я прошу тебя, Савамура Эйджун, помочь нам избавиться от этой твари. Ты можешь просить в награду всё, что пожелаешь – в разумных пределах.

Эйджун смотрит на него с искренним удивлением, потому что Миюки Казуя – явно не тот тип, который станет просить вот так, на грани отчаяния, и кончики его пальцев начинают покалывать от предвкушения охоты и чего-то ещё. Он радостно смеётся и чувствует, как его щёки глупо, предательски краснеют.

– В этом не было необходимости, я бы согласился и так, – Савамура пожимает плечами. – Итак, какой план?

– Я хочу расправиться с этим как можно скорее, поэтому выдвигаемся завтра в полдень. Сегодня твоя задача – запастись всем необходимым для похода и охоты, – Миюки вдруг неловко отводит взгляд. – Полагаю, у тебя нет денег? Я могу дать тебе взаймы, вычту из награды за работу, – к сожалению, это правда, так что Савамура просто кивает с позором. – Я собираю всех вечером у себя, чтобы обсудить тактику, распределить задачи и прочее, так что заходи.

– У тебя какая-то навязчивая идея звать всех к себе домой, – Эйджун хмурит брови, но не отказывается. – Хотя бы приберись в гостиной в этот раз.

Он разворачивается по направлению к выходу и слышит за спиной чужое фырканье.

– У меня нет беспорядка, – произносит Миюки с гордостью лжеца, – всё лежит на своих законных местах.

– Да-да, я вас услышал, мальчик-красавчик лучник, – Эйджун подмигивает ему на пороге, салютует двумя пальцами и исчезает за дверью, оставляя Миюки беспомощно смотреть в пустоту комнаты и вспоминать вчерашние слова Курамочи.

Когда Эйджун приходит в дом к Миюки, все остальные уже в сборе: Курамочи играет с Фуруей в скрэббл на полу, в то время как младший Коминато гоняет мистера Усатика по всей комнате за ярким комочком магической энергии, сидя в кресле. Эта картина кажется ему такой комфортной и домашней, словно они знают друг друга много лет – что, скорее всего, так и есть, – поэтому он чувствует себя неуютно и непривычно, человеком, который здесь не принадлежит, стоя на пороге комнаты, пока Миюки не подходит сзади и закидывает руку ему на плечо, отвлекая от мыслей.

– Фуруя, я тебе в третий раз говорю, что такого слова не существует, – рычит Курамочи, тыкая пальцем в чужие фишки. – Миюки, зачеркни его очки за этот ход!

– Дай уже ему составить это слово и успокойся, – в голосе Миюки слышатся игривые смешинки, и Эйджун при этом чувствует его дыхание слишком близко у себя над ухом, покрываясь мурашками. – Сделайте перерыв и давайте обсудим всё вместе с Савамурой.

Он убирает руку с чужого плеча и мягко подталкивает Эйджуна вперёд. Они все дружелюбно приветствуют его, кроме Курамочи, который бросает на них с Миюки странный взгляд и выгибает бровь. Мистер Усатик лениво трётся хвостом об его штанину пару раз и переводит своё внимание на лежащую неподалеку коробку с разноцветными нитками. Гостиная всё ещё наполнена самыми разными вещами, которых он не видел в прошлый раз, и такая же маленькая, поэтому сидеть впятером за кофейным столиком больше напоминает средневековую пытку. Колено Фуруи касается его колена в слишком многих местах с одной стороны, пока с другой он делит место с Харуичи, даже если тот ему не мешает. Эйджун думает, что Миюки Казуя любит смотреть на чужие страдания и наслаждается этим.

– Итак, по моим расчётам мы должны добраться до логова грифона за пять-шесть часов, – Миюки снова разворачивает карту на столе, указывая на обозначение. – Харуичи и Сатору будут обеспечивать магические атаки дальнего действия, ваша главная задача – удерживать грифона на земле, чтобы Савамура мог до него достать, – Коминато вместе с Фуруей согласно кивают. – По возможности я буду помогать стрельбой из лука, однако перья на головной части грифона препятствуют повреждению жизненно важных точек, так что толку от этого может быть мало.

– Всегда можно целиться в глаза, хьяхаха, – радостно вставляет Курамочи, – это точно удержит его на земле. Рассчитывай на меня тоже, только дай мне один из твоих луков.

Миюки смотрит на него с выражением задумчивости и неуверенности одновременно, хмуря брови, но потом коротко кивает.

– Только прошу, не сломай его, как твой прошлый, – Курамочи делает вид, что не слышал этого. – На тебе также все возможные ловушки, в идеале у тебя должно хватить времени для этого, прежде чем мы выманим грифона из логова.

– Будет сделано, – Курамочи салютует в воздух двумя пальцами и откидывается назад, морально разгружая спертое пространство вокруг столика. – Газовые бомбы и дымовые шашки готовы и упакованы.

Миюки молча кивает и записывает информацию себе в журнал, и с такого близкого расстояния Эйджун видит его каждую длинную пушистую ресницу через открытое пространство от сползших на нос очков. Он только сейчас замечает, что очки Миюки с разной оправой – одна круглая, другая квадратная, и это настолько глупо и забавно, что Эйджун не может сдержать улыбки. Пузырь затянувшейся странной тишины лопает Фуруя, неловко ёрзая на месте и шурша полами своей мантии.

– Я знаю несколько целебных заклинаний, так что помогу при мелких ранениях, – все присутствующие в комнате обращают свое внимание в его сторону. – И могу призывать живых существ. Местных птиц, может быть.

– Против такой большой твари это может быть неэффективно, – первое, что произносит Савамура за весь разговор. – Они помешают обзору грифона и нанесут мелкие травмы, но в общей картине он быстро с ними расправится. Это может угрожать местной экосистеме.

– Ох, – мягко выдыхает Фуруя, визуально сдуваясь на самую малость, и Эйджун чувствует укол вины. – Да, звучит логично.

– Ничего страшного, Фуруя. Давайте просто сосредоточимся на основных ролях и будем придерживаться плана. Думаю, в случае чрезвычайной ситуации можно будет задействовать дополнительные методы, – Харуичи рядом с ним произносит это с мягкой улыбкой, но на последнем предложении Эйджун чувствует исходящий от него тонкий виток зловещей энергии и точно не хочет знать, какие дополнительные методы припрятаны у парня в кармане.

– Харуичи, – внезапно раздаётся серьёзный, низкий голос Курамочи, – только в экстренном случае. Я не хочу потом объясняться перед Рёске, если что-то пойдет не так.

Он смотрит на младшего Коминато сквозь нахмуренные брови, скрестив руки на груди, словно отчитывает своего собственного младшего брата, и Эйджун чувствует себя настолько не в своей тарелке, подслушивая чужие личные разборки, что его спасает только взгляд на Фурую, сидящего рядом с отрешённым выражением лица.

– Я знаю, – просто отвечает Харуичи, ставя точку в этом каверзном вопросе на неопределенное время. Курамочи не расслабляется и лишь глубоко вздыхает, поднимаясь на ноги и подходя к окну, из которого видны только тусклые огни деревни и тёмный лес вдалеке.

Савамура чувствует себя так, словно медленно, против своей воли погружает ступни в холодные мутные воды чужой жизни, утягивающие его за собой в неопределенном направлении, и это пугает его, заставляет цепляться за личные воспоминания как единственное доказательство, что он ещё не потерял самого себя. Это неприятное чувство постепенно развевается, как сизые паутины дыма, когда Миюки с резким хлопком закрывает свой журнал и прочищает горло.

– Основной план мы разобрали, на этом всё. Если у кого-то есть вопросы – вперёд, если нет – по домам и спать.

Фуруя медленно моргает, поднимается со своего места и отправляется забрать мистера Усатика из коробки с раскиданными повсюду нитками. Харуичи встаёт тоже и молча сжимает плечо Эйджуна, коротко улыбаясь – как будто бы тихо извиняется за то, что ему невольно пришлось увидеть и услышать, и беззвучно растворяется в темноте прихожей, попрощавшись со всеми.

– Подожди-ка, вы оставляете непосредственное убийство твари на меня? – запоздало осознав, Эйджун поворачивается обратно к Миюки, который просто смотрит на него, подперев подбородок кулаком, и кивает. – Кажется, вы слишком доверяете моей репутации. Что если ничего не выйдет, или всё станет хуже?

– Я верю в тебя. Докажи, что это не просто твоя репутация.

Миюки произносит это тихо и спокойно, сидя напротив него на полу, и в этот момент его радужки сверкают сотнями маленьких звезд – это странно и волшебно, Эйджун ещё никогда за свою жизнь не видел подобного и не может оторваться, отвести взгляд, как заворожённый. Чужие слова приятно греют душу и вселяют надежду на хороший исход, потому что, несмотря на годы опыта и практики, каждый поход на тварь – это игра в рулетку, где любая мелочь может стать решающей. Савамура может позволить себе ошибиться, когда он сам по себе, но теперь на кону ещё четыре жизни, поэтому он не простит себе, если с ними что-нибудь случится по его вине.

После ухода всех Миюки ещё долго просто сидит в тишине, в его голове удивительно пусто, словно включённый телевизор оставили фоновым шумом на низкой громкости. Он чувствует себя нехарактерно уставшим – слишком много событий произошло за последние дни, слишком много непривычных эмоций. Он всё ещё до конца не уверен, Савамура Эйджун – благое знамение или плохое. В памяти Миюки всплывает момент сегодняшнего вечера, когда Савамура сидел напротив него так близко, что он мог разглядеть звёздную россыпь веснушек на его загорелом лице, длинные ресницы и глаза, напоминающие пылающий летний закат. Он выглядел настолько непринужденно красивым, влюблённым в свою работу и этот мир, что Казуя совершенно глупо, безнадежно хотел поцеловать его прямо там.

– Значит, я был прав, – Курамочи разрывает пелену тишины, по-прежнему стоя у окна.

– Ничего не говори.

Миюки начинает медленно сворачивать карту, но с места не двигается. Курамочи садится в кресло, чтобы видеть лицо друга, и качает головой. Он хочет сказать что-то ещё, колкое и неприятное – правдивое, и открывает рот, но передумывает в последний момент и тихо коротко присвистывает.

– Харуичи должен мне столько золотых.

– Прекрати делать на меня ставки, – Миюки снимает очки и устало трёт глаза, всё вокруг расплывается в разноцветное пятно и теряет смысл.

– Делать ставки на тебя легче всего – никто не знает тебя лучше, чем я, хьяха, – Курамочи смеётся и легонько пинает Миюки в колено, вынуждая его подняться с пола и отсесть на диван как можно дальше.

– Понятия не имею, о чем ты говоришь, – Миюки наигранно морщит нос и прикрывает глаза тыльной стороной руки. От тревожных мыслей по поводу Эйджуна его отвлекают ещё более тревожные мысли о завтрашней битве, поэтому он вспоминает о существовании плана Б. – Что насчет Мэя, мы можем рассчитывать на него?

Нарумия Мэй и Миюки Казуя – друзья детства, если так можно назвать людей, живущих на расстоянии в несколько дней пути и постоянно соревнующихся друг с другом по любой мелочи. Они впервые встретились, когда Миюки отправился один в ближайший крупный город и обнаружил себя на территории главной церкви в окружении кучи юных рекрутов в рыцари. Заблудившись среди многочисленных улочек, выглядящих для него одинаково, и толпы людей, он оказался в центре отборочного турнира и непринуждённо выстрелил из лука в десятку пять раз подряд, прежде чем отправиться на поиски выхода. Нарумия перегородил ему путь и с горящими глазами завалил вопросами, на которые Миюки было нечего ответить и незачем, потому что рыцари церкви при монастыре были последним, что его волновало конкретно в тот момент и по жизни в принципе.

Позже Казуя по счастливой случайности имел возможность наблюдать навыки Мэя в бою, и от увиденного у него перехватило дыхание – плавные, уверенные движения, наполненные силой, его элегантный способ кастования заклинаний и неумелый, но имеющий большой потенциал навык командования подчинёнными восторгали и трепетали ненасытную чужими талантами душу. Нарумия, тем временем, восхищался и по-доброму завидовал разносторонности Миюки, его осведомлённости и жажде знаний обо всём на свете, а также тактической подкованности, которой ему тогда так сильно недоставало. Они по-дружески подкалывали друг друга каждую случайную и неслучайную встречу, вынуждали расти и становиться лучше, чтобы доказать что-то самим себе и друг другу. Теперь же Нарумия – Командующий отрядом рыцарей церкви при монастыре, и Миюки не может гордиться им больше, даже если никогда в жизни не скажет ему об этом в лицо. Они видятся, пожалуй, слишком часто, по мнению давно выросшего из потерявшегося в городе мальчишки Миюки, однако он бесстыже винит в этом Курамочи, который по совместительству является парнем Мэя.

– В последний наш разговор он сказал, что выдвигается в путь, но из ближайшего города добираться не быстро, ты знаешь. Трудно сказать, когда он прилетит, – Курамочи пожимает плечами и внезапно улыбается не к месту, вероятно, вспоминает что-то, связанное с Нарумией. – Надеюсь, ты готов выслушивать, какие вы никчёмные без его помощи.

– Мы?

– Конечно, у меня привилегии, – Йоичи едва не искрится от надменности и издёвки. Миюки только демонстративно закатывает глаза и про себя думает, что Курамочи тоже получит от Мэя, только дома – никто не избежит участи выслушивать о своей никчёмности, парень или нет.

Миюки продолжает прокручивать в голове их последний разговор с Савамурой, раз за разом зацикливаясь на новых аспектах, и чувствует небольшой укол вины то ли за свой неуёмный энтузиазм и гигантские амбиции, то ли за жадность касательно вещей, которые ему дороги. Ему несвойственно сомневаться в собственных решениях, но в ситуации, когда вся деревня полагается на него, оставаться хладнокровным и объективным становится немного труднее. Десятки жизней местных жителей дышат ему в затылок и давят на плечи, и ему бы точно не хотелось играться с такой бесценной ношей.

– Может быть, Савамура прав, и я слишком много от него ожидаю, – Миюки надевает очки обратно, моментально придавая окружению четкость, от которой начинает зарождаться головная боль. Он рассматривает трещины на потолке своей гостиной и медленно переводит взгляд на Курамочи в кресле, который сидит с нечитаемым выражением лица. Казуя знает этот взгляд – видел его сотни раз за всю историю их дружбы, но это не спасает от лёгкого удивления от следующих слов.

– Я не знаю, хорош Савамура или нет в действительности, но я доверяю тебе. Ты спасал эту деревню, меня лично больше раз, чем я могу вспомнить с ходу, и если я знаю одного невыносимого тактического гения, то это ты, чёрт возьми, – Курамочи хмурит брови, даже несмотря на покрасневшие кончики его ушей. – И перестань сомневаться в своих навыках, иначе я пну тебя, придурок.

Миюки ждёт, пока тугой узел в груди постепенно ослабнет и развяжется совсем, чувствуя, что он снова может полноценно дышать. Он улыбается – искренне, благодарно, прежде чем его улыбка превращается в наглую усмешку, которую Курамочи терпеть не может.

– Пожалуй, ты прав. Неужели так некомфортно делать мне комплименты, Мочи? Практика приводит к совершенству.

Курамочи закатывает глаза и беззлобно скалится, запуская в Миюки подушку.

– Тебе – больше никогда.

К моменту, когда им необходимо отправляться в путь, всё вокруг покрыто молочным туманом – достаточно густым, чтобы было трудно различить что-то на расстоянии пятисот метров. Они берут с собой фонари и уходят по команде Миюки, провожаемые едва ли не всей деревней. Савамура чувствует себя странно, не в своей тарелке, словно он часть чего-то большого и важного, но на самом деле ею не является. Он занимается такой работой большую часть своей жизни – ведь этот раз ничем не отличается от обычного заказа на тварь, за который он получит свою награду, но ещё никогда он не был в центре внимания людей, объединённых общей бедой и смотрящих на всех участников отряда с надеждой и отчаянием. Подобная ситуация чужда Эйджуну, и он не чувствует ничего, кроме мутных, смешанных чувств и холода, пробирающегося вверх от земли по его ногам.

Двигаться сквозь туман точно не входило в планы Миюки, но он быстро подстраивается, отправляя Курамочи впереди отряда на разведку вместе с Харуичи, который использует магическое заклинание в качестве сигнального огня и не позволяет сбиться с пути. Пока Миюки на ходу сверяется с картой и фиксирует данные в своем дневнике, Савамура и Фуруя охраняют фланги, держа наготове меч и магию. Мистер Усатик с ультратонким слухом, устроившись в капюшоне мантии своего хозяина, служит первой линией защиты для предупреждения всех остальных. Несмотря на самый разгар дня, даже очертания солнца не видно через плотные серые облака и туман, а под ногами скользят влажные опавшие листья и мшистые корни деревьев. Они делают привал спустя три часа, обнаружив на пути несколько поваленных деревьев. Харуичи разводит костер из веток, которые собрали рядом Эйджун и Сатору, в то время как Курамочи отправляется на поиски съедобных грибов неподалеку.

– Харуичи, давай я подменю тебя на разведке, – произносит Сатору, фокусируясь на танцующем пламени костра. – Можешь взять себе Мистера Усатика, он не против.

Коминато внимательно изучает его несколько секунд, молча склонив голову на бок, и загадочно улыбается. Савамура искренне не может понять, что происходит в чертогах его разума, а его лицо никогда не выражает мысли – они с братом невероятно похожи в этом, что вызывает у Эйджуна холодок по коже.

– Спасибо, Сатору, это хорошая идея.

Он садится на ближайшее бревно, приготавливая всё для обеда, когда Мистер Усатик запрыгивает к нему на колени, устраиваясь поудобнее. Эти двое хорошо спелись, наверняка отчасти потому что Харуичи – тоже маг, как и хозяин фамильяра. Эйджун слабо улыбается, смотря на эту картину, и отправляется в сторону Миюки, сидящего на другом бревне со своим дневником. Он садится рядом, не достаточно близко, чтобы это выглядело странно, но чтобы видеть чужие записки. Староста делает необходимые расчёты с поправкой на изменившуюся погоду, и между его бровей залегает глубокая складка тревожности.

– Задерживаемся? – Эйджун знает, как и все члены отряда, но никто не комментирует, чтобы не напрягать Миюки ещё больше. Тот отрывается от заметок и бросает мимолётный взгляд на Савамуру, мягко захлопывая дневник и откладывая его себе на колени.

– Не сильно, но это не главная проблема, – его слова на выдохе оседают в воздухе сизыми облачками, привлекая внимание Эйджуна к чужим губам. – Туман может сгуститься к тому моменту, когда мы доберемся до логова. Это может быть как плюсом – потому что будет проще устраивать ловушки, так и минусом.

– Дальнобойные атаки будет трудно направлять, если не видеть четко цель. К вечеру не на нашей стороне ещё будет темнота, – Эйджун продолжает чужие мысли, буквально срывая их с языка, и в ответ на это Миюки улыбается – хищно, с восторгом, разглядывая лицо Савамуры так, словно он повесил солнце на небосвод. Эйджун улыбается в ответ и чувствует в груди согревающее тепло одной волны, которая объединяет их, а вместе с этим – восторг и волнение, отзывающиеся громким стуком крови в ушах. Ещё ни с кем никогда он не чувствовал себя так, как с Миюки – словно они понимают друг друга без слов и связаны невидимыми нитями, и, несмотря на невероятную привлекательность таких чувств, ему становится страшно. Эйджуну кажется, словно его легкие наполняются ледяной водой, а конечности наливаются свинцом и тянут его вниз без возможности вырваться, пригвождая к одному месту.

– Точно. Я знал, что ты поймёшь меня, – голос Миюки возвращает в реальность и окрашивает его радужку бликами от пламени костра. Он отводит взгляд в сторону и произносит следующие слова самоуничижительным тоном, столь нехарактерным ему. – Следовало отправиться в путь раньше, а ещё лучше перенести поход. Это полностью моя вина.

Эйджун внимательно изучает чужое лицо и осознаёт, что Миюки не ищет утешения или отрицания своей вины – он говорит это с полным пониманием всех последствий, объективно, принимая правду. Просто всем им хотелось бы, чтобы обстоятельства сложились немножко иначе.

– Всё будет в порядке, мы убьём эту тварь, – уверенно произносит Савамура, ярко улыбаясь и привлекая внимание Казуи. – Сам Миюки Казуя верит в меня, так что я не могу его подвести.
Миюки в удивлении раскрывает глаза шире, словно стал свидетелем чуда, его радужка теперь приобретает оттенок пламени их костра и горит самым ярким образом, а потом он начинает смеяться, глупо и заразительно, как беззаботный и счастливый ребенок. Эйджуна охватывает внезапное сильное желание поцеловать эту искреннюю улыбку, чтобы запомнить навсегда, и, может быть, эти эмоции слишком явно отражаются у него на лице. Улыбка Миюки меркнет, уголки губ нервно дёргаются, а глаза покрываются стеклянным блеском. Они оба знают: не здесь, не сейчас – вероятно, в целом никогда, и пузырь для двоих лопается с тихим хлопком, отзывающимся в сердце глухой болью.

– Мы сделаем всё в наших силах, чтобы помочь тебе, – Миюки смотрит спокойно и уверенно, убедительно, а потом сжимает кисть Эйджуна в своей. Это длится на секунду дольше, чем можно посчитать нормальным, но Савамура не чувствует ничего сквозь перчатку, и это смягчает последствия. Он хочет перевернуть руку ладонью вверх и сжать в ответ, но его останавливает здравый смысл и непонятная вина, с которой он не хочет сейчас разбираться.

Миюки разрывает контакт в тот же момент, когда возвращается Курамочи с охапкой собранных кореньев, и Эйджуна окутывает холод, несмотря на близость костра. После походного ужина у них остаётся немного времени, прежде чем они отправятся дальше, так что Савамура сосредоточенно полирует лезвие своего меча – в какой-то момент в его отражении мелькает лицо Миюки, и они встречаются взглядами таким странным способом. На одну секунду, длящуюся бесконечность, они молча смотрят друг другу в глаза, пока Эйджун не меняет угол наклона лезвия, лицо Казуи исчезает с блестящей вспышкой.

– Я не говорил тебе этого, но я знал твоего мастера, – произносит Миюки, тихо, потому что это слишком личное, и словно немного виновато. Эйджун не смотрит на него, вместо этого переводя взгляд на синий магический камень, инкрустированный в наконечник. – Мы как-то случайно встретились вместе в городе, и я был восхищен его техникой, опытом и умениями – прямо как это было с тобой. У меня было и до сих пор есть бесконечное уважение к нему, но мы не были близки. Иногда обменивались письмами, пока он не пропал с радаров окончательно.

Савамура тихо и легко смеётся, без энтузиазма и сильных эмоций, только с сожалением и пониманием, и видеть его таким сродни удару хлыстом по голой холодной коже.

– Мастер не одобрял выбор моего пути и был зол на меня за это, – Эйджун разводит руками, словно имея в виду всего себя – существование, работу, личность. – Говорил мне тысячу раз, что я растрачиваю свой талант на работу, с которой может справиться любой с достаточным магическим уровнем и средними навыками, что во мне на этом поприще нет нужды, – он с силой сжимает челюсти, слыша заветный голос в голове, как будто это было вчера. – Я не виню мастера и не держу обиды, думаю, он был прав в этом. Он принял меня к себе и обучил всем основам и тонкостям, благодаря ему я сейчас здесь. Но он никогда не понимал мою любовь к искусству охоты, и для него я стал, в конце концов, просто убийцей ради денег.

– Ох, Эйджун… – Миюки качает головой, пока сердце Савамуры грозится прорваться сквозь грудную клетку из-за использования его имени впервые.

– Всё в порядке, я не думаю, что мастер ошибался в этом, по сути. Но я не сожалею о своем выборе, это приносит мне столько удовольствия и опыта, сколько я бы никогда не получил, если бы продолжил путь меча, – Эйджун вспоминает выражение лица мастера в их последнюю встречу и мягко улыбается, с лёгкой грустью, но искренне на этот раз, и в моменте ему кажется, что туман начинает потихоньку рассеиваться. – Спасибо, что выслушал меня, Казуя.

Глаза Миюки начинают сверкать с новой силой, и он счастливо смеётся в ответ, привлекая внимание остальных членов отряда.

– Рад, что у тебя такой хороший настрой для охоты. Пора в путь.

Чем ближе они подбираются к логову грифона, тем тоньше становится туман, однако на пути у них появляется всё больше других мелких тварей, охраняющих территорию. Они с легкостью отбиваются общими усилиями, но с каждым разом брови Савамуры хмурятся только сильнее, пока в голове шумят логические механизмы, и складывается цепочка предположений. Он оставляет своё мнение при себе – сейчас не время и не место, ему платят за работу, а не за лишние вопросы, даже если они возникли у него с самого начала. Логово грифона представляет собой огромную глубокую яму, служащую ему гнездом, среди толстых выступающих над землей корней деревьев. Отличное место, чтобы спрятать гнездо, плохое – чтобы попытаться безопасно выманить из него грифона, по пути он точно повалит не одно дерево, попав в ловушки Курамочи. К моменту, когда они оказываются на месте, солнце уже закатилось за горизонт, однако серые тучи преследовали их сюда ещё из деревни. Миюки и Савамура сходятся во мнении, что это им на руку: ночью серые тучи делают всё вокруг светлее.

Курамочи отправляется устраивать ловушки и ждать сигнала Миюки к использованию дымовых шашек и газовых бомб, пока Фуруя припадает к земле, направляя магическую энергию в поисках животных, которых можно было бы попросить о помощи, а Харуичи прогуливается неподалёку патрулировать территорию от лишних тварей. Миюки достает из рюкзака лук и надевает за спину чехол со стрелами для быстрого удобства, и, наблюдая за этим вблизи, Эйджун приходит к мысли, что за эти несколько дней ни разу не видел, чтобы тот стрелял. Он мысленно представляет себе, как Миюки натягивает тетиву, разводя широкие плечи, выпускает стрелу с приятным свистом, и от этой мысли неосознанно улыбается.

– Что? – спрашивает Миюки, выгнув бровь.

– Миюки Казуя на полном серьёзе собирается что-то делать, а не просто писать в дневнике с умным видом? Что-то новенькое, – Савамура хитро хихикает в ладошку, отчего его глаза становятся похожими на лисьи.

– Просто обычно я не попадаю в ситуации, когда мне приходится использовать свои навыки в бою. Мой ум позволяет их избегать, – Миюки деловито поправляет очки указательным пальцем, и Эйджун фыркает от смеха, закатывая глаза.

– В таком случае постарайся не попасть в жизнеугрожающие ситуации, а то куда же мы без главного мозга отряда.

Он пытается звучать так, словно это шутка, но в груди ноет, ноет, ноет и скребётся раненой птицей что-то нешуточное и пугающе огромное, занимающее всё место и грозящее разорвать изнутри. Осознание этого пинком врубает инстинкт сбежать на другой конец земного шара в ту же секунду, однако его пригвождает к земле – на удивление – воспоминание, как их провожали в путь жители деревни. Они реальные, осязаемые, как и их страхи и надежды – оттесняют ненужные на поле боя чувства на задний план, и Эйджун наконец-то может найти в себе силы заглянуть в глаза Миюки. В них он обнаруживает такие нехарактерные для Миюки Казуи эмоции – беспокойство, боль, беспомощность – и падает обратно, тонет в нём на глубине трёх тысяч метров. Казуя сжаливается, надевает маску непринуждённости и ухмыляется, будто между ними не сотни лет разлуки и тысячи километров дорог.

– Переживаешь за меня?

Двое могут играть в эту игру, и оба не хотят рисковать.

– Мечтай.

В этот момент тишину прорезает пронзительный свист – знак, что Курамочи готов действовать, поэтому Миюки становится серьёзным и собирает всех членов отряда, прежде чем свистнуть Курамочи в ответ в качестве сигнала к действию. Он зажигает дымовые шашки и газовые бомбы, забрасывая их в гнездо, и отбегает на безопасное расстояние, умело прячась на толстых ветвях вяза с луком наготове. Спустя двадцать секунд, когда дымовая завеса и едкая зелёная пелена газа распространяются достаточно, чтобы начать вытекать наружу, слышится пронзительный рёв и чувствуется дрожь земли, после чего тварь показывается наружу, выкарабкиваясь из гнезда вслепую и наспех. Грифон, ожидаемо, врезается в деревья на пути, сваливая меньшие с оглушительным треском и грохотом и обрывая ветки тяжёлым дубам вокруг. Со слепым испуганным существом трудно сразу определить, в каком именно направлении оно побежит, поэтому все они собираются в формацию, из которой легко можно перестроиться для более выгодной позиции, и пристально следят за движениями грифона.

Выбежав из гнезда на достаточное расстояние и уничтожив всё на своем пути, тварь немного успокаивается и останавливается – они не могут терять время и ждать, когда грифон восстановит зрение и начнет атаковать их, поэтому нападают первыми. Пока Савамура накладывает достаточно широкий щит, чтобы вместить под него четверых, Фуруя достает из-под мантии деревянный посох с вырезанными на нём рунами и прозрачным магическим камнем в навершии и направляет концентрированную магическую энергию по задним лапам грифона, пронзая незащищённую львиную кожу острыми глыбами льда, в то время как Харуичи раскрывает свой увесистый гримуар и кастует заклинание, насылая ядовитое кроваво-красное облако. Грифон издает болезненный рёв и мотает головой в разные стороны, теряя равновесие, наступает лапой в ловушки на земле, щедро подготовленные Курамочи, и застревает в капкане. Он пытается взлететь над землёй, расправляя огромные крылья и делая неуверенный взмах, который поднимает шквал ветра, сметающий всё на своем пути – они едва удерживаются на ногах, цепляясь за землю и ближайшие деревья, Мистер Усатик в страхе ныряет в сумку на спине Фуруи.

Прежде, чем грифон может полностью оторваться от земли, Курамочи запускает одну стрелу за другой в крылья и пробивает кости в нескольких местах, однако это не обездвиживает его насовсем. Харуичи помогает, кастуя заклинания, поджигающие перья – при очередной попытке взмахнуть крыльями, они только сильнее разгораются, вызывая у грифона панику и гнев. Он опускается на землю, как горящая комета, и бегом направляется в их сторону, замахиваясь передней огромной когтистой лапой – Савамура с уверенностью думает, что его щит сможет противостоять, даже если надломится, но в его расчеты в реальном времени не укладывается одна непредсказуемая переменная под именем Миюки Казуя. Он выбегает из-под щита навстречу грифону, и в глазах Эйджуна всё происходит в замедленном действии: Миюки резко останавливается в десятке метров от существа, выпрямляет спину, разводит плечи, вытягивает руку, уверенно и твёрдо держащую лук, натягивает тетиву – он выглядит невероятно красиво и героически, пылающий огонь отражается в его глазах и подсвечивает кожу лица. Миюки Казуя в этот момент похож на того, кем Савамура Эйджун мечтал стать в далёком детстве, зачитываясь сказками и мифами о героях, спасающих людей в беде, на сверкающего легендарного охотника, сражающего тварей одним ударом. От такой картины сердце Эйджуна наполняется благоговейным трепетом и колющей тревогой одновременно, потому что в тот же момент, когда Миюки выпускает стрелу, разрывающую воздух, пространство и время с оглушительным свистом, грифон опускает тяжёлую лапу с когтями в его направлении. Слышится чёткий характерный звук, когда ткань с силой разрывается, и что-то острое впивается в плоть, но одновременно с этим стрела достигает своей цели и вонзается в глаз грифона, его агональный рёв сотрясает воздух.

– Казуя! – Эйджун моментально подбегает к свернувшемуся на земле Миюки, и в эту секунду весь его мир сужается до чужого потного лица, искажённого гримасой боли. Он не слышит и не видит, как другие члены отряда зовут его по имени, как грифон мечется от боли в каждой клеточке израненного тела. Миюки встречается с ним взглядом ясных глаз, чуть прищуренных от вымученной улыбки, которую он дарит Эйджуну.

– Я в порядке, жить буду – клянусь, – он сжимает чужую руку для подтверждения своих слов, немного пачкая рукав в своей крови, но Эйджун не замечает. – Всё было сделано ради этого момента, теперь дело за тобой.

Савамура сжимает челюсти и коротко кивает, оставляя Миюки на земле под присмотром Фуруи, и тянется за рукояткой меча в ножнах. Курамочи подбегает ближе к отряду, используя последнюю стрелу в колчане, и попадает во второй глаз грифона, который всё ещё борется с гравитацией и отказывается опускаться на землю, держась из последних сил на остатках сломанных крыльев со сгоревшими перьями. Эйджун обнажает свой меч и медленно направляется в сторону существа, когда высоко в небе внезапно проблёскивает белая вспышка. Он останавливается и внимательно присматривается, щуря глаза, пока вспышка постепенно приближается, приобретая очертания маленького человека на белоснежном пегасе, и чем ближе он оказывается, тем отчётливее становится различимо, что белые вспышки – это просто отражение в серебряных доспехах скромно проглядывающей из-за облаков молодой луны.

– Кьяхаха, он успел! – радостно кричит Курамочи совсем близко к Эйджуну, и его тревога, что это очередной враг, немного утихает, в отличие от замешательства. Курамочи складывает руки в виде рупора и кричит незнакомцу: – Мэй, спусти птичку на землю!

– Не указывай мне, как спасать ваши никчёмные задницы! – пронзительно отвечает парень и достаёт огромный двуручный меч, искрящийся белым сиянием от заряженной святой магии.

Он размахивается им несколько раз, набирая силу и обороты, а потом запускает его как снаряд прямо в направлении открытой спины грифона, попадая ему между лопаток, где оперённая шея птицы переходит в уязвимую кожу львиного тела. Святая магия оказывает разрывное и испепеляющее действие, в то время как сила, с которой был брошен меч, пригвождает грифона к земле и временно обездвиживает. Эйджун не теряет ни секунды времени и мчится к существу, на пути концентрируя в своём мече всю магическую энергию – камень в навершии вспыхивает ярко-синим свечением, обволакивая лезвие плотным слоем маны. Он замахивается со всей силы и тяжело опускает меч, разрубая шею грифона даже сквозь перья, разбрызгивая пульсирующую алую кровь, которая попадает ему на лицо и одежду. Он не обращает на это внимания, насквозь пропитанный адреналином и жаждой охоты, его дикие глаза со зрачками-щёлками мгновенно оценивают признаки жизни, и каждый орган чувств направлен на обеспечение неминуемой смерти грифона. Савамура замахивается ещё раз и ещё, пока голова твари не оказывается точно отделённой от тела, а зрачки не сужаются и становятся безжизненными. Только тогда он выдыхает весь воздух из лёгких и тяжело вонзает в землю рядом с собой меч, опустевший от магической энергии и весь покрытый кровью.

– Хорошая работа, Савамура, – слышится рядом голос Курамочи, но для Эйджуна он звучит словно с глубины трёх метров под водой. Он находит в себе силы улыбнуться из вежливости, чувствуя, как усталость и нервы накатывают с двойной силой. Парень протягивает ему кусок ткани, и Эйджун вытирает от крови руки и лицо, насколько может. – Знаешь, я… это… хотел извиниться, – Курамочи неловко чешет затылок и смотрит куда угодно, только не в глаза Эйджуна, широко раскрытые от удивления, – за нашу первую встречу. Я думал, что ты какой-то крутой чувак и, оказывается, ты реально крутой чувак, но такой нищий… Без обид, лады?

Курамочи задорно улыбается, протягивая Савамуре ладонь – тот смотрит на жест с недоумением, потому что инцидент с кошельком уже давно забылся и не имел никакого значения в далёкой перспективе. Эйджун действительно удивлён, что Йоичи помнит об этом и поступился гордостью ради извинений, поэтому пожимает руку в ответ. В этот момент загадочный парень на пегасе вальяжно подъезжает к ним, останавливаясь ровно у их сцепленных ладоней, и бросает на Эйджуна грязнейший надменный взгляд голубых глаз.

– Что это тут у вас? Я жду благодарностей, если что.

– Ты видишь меня впервые за неделю, и это твои первые слова мне? Как грубо, – Курамочи разрывает рукопожатие, подставляя ладонь блондину в доспехах, пока тот слезает с пегаса, и ухмыляется ему. – Это Нарумия Мэй, Командующий отрядом рыцарей церкви при монастыре в ближайшем крупном городе, – он представляет парня Эйджуну.

– Приятно познакомиться, меня зовут Савамура Эйджун. Ваша помощь была неоценима, уверен, без вас нам пришлось бы тяжело.

От его слов щеки Нарумии наливаются румянцем, губы растягиваются в блаженной улыбке, а всё его лицо начинает сиять под стать его доспехам. Курамочи рядом выглядит крайне невпечатлённым и слегка раздражённым, закатывая глаза.

– М-м, а ты знаешь, что нужно сказать, – Нарумия одобрительно кивает, обводя Эйджуна спокойным изучающим взглядом. – Тем не менее, никогда бы не подумал, что встречу такого человека здесь. Казуя совсем ничего не может сделать сам.

Он разочарованно хмыкает и отправляется на поиски Миюки. Курамочи зовет Харуичи с собой для исследования гнезда грифона, поэтому Эйджун вытирает свой меч и бредет в сторону Фуруи, сидящего на земле рядом со старостой.

– Ой, Казуя, – Нарумия скрещивает руки на груди, изучая наспех залеченную рану на его рёбрах справа, и заметно хмурится, – лезть на рожон – не в твоём стиле. Что это значит?

Он звучит действительно разозлённым, требуя ответов, и между ними повисает тяжёлая, почти осязаемая тишина. Миюки смотрит исподлобья, а потом отводит взгляд и натянуто ухмыляется – как проигравший.

– Понятия не имею, о чём ты, Мэй. Всё было под контролем.

Нарумия собирается оспорить это и открывает рот, но вдруг переводит взгляд на Савамуру – обратно на Миюки – снова на Савамуру и так и оставляет рот открытым с шокированном выражением лица. Он даже беспомощно обращается к Фуруе с молчаливым вопросом, получая в ответ только пожимание плечами, и из его ушей едва не начинает валить пар.

– Только не говори мне-

– Спасибо за поддержку с воздуха, – резко отрезает Миюки с серьёзным лицом, намекая, что тема закрыта. – Ты возвращаешься с нами?

– Казуя! – Нарумия громко цокает языком и обиженно вздергивает нос, тыкая пальцем в грудь Миюки. – Поговорим дома.

Савамура наблюдает за этой словесной перепалкой с поднятыми в удивлении бровями, но никак не комментирует и провожает взглядом удаляющегося Мэя. Он встречается глазами с Миюки, но тот только устало качает головой.

Курамочи, Коминато и Нарумия возвращаются из гнезда с огромным тяжеленным сундуком, набитым золотыми монетами и драгоценностями, а также с оружием, вероятно, пропавших местных жителей. Позже Харуичи чертит вокруг туши грифона заклинательный круг кровью и проводит обряд, как Эйджун почти на сто процентов уверен, с чёрной магией, превращая останки существа в жидкую форму и собирая их в маленький флакон, который убирает во внутренний карман мантии. Савамура покрывается мурашками, глядя на спокойное нежное лицо парня, и чувствует холод, никак не связанный с осенней погодой. Нарумия не остаётся с ними на ночлег, улетев в деревню на своем пегасе и забрав Курамочи с собой, в то время как остальные готовят место для сна после легкого ужина, прошедшего по большей части в странной, неуютной тишине.

Эйджун находит Миюки у костра поздней ночью, чиркающим снова что-то в своём дневнике, и садится рядом – Сатору и Харуичи давно отошли ко сну в своих маленьких палатках неподалёку. Миюки визуально напрягается, но не подаёт виду и продолжает обводить буквы в уже написанных словах, Эйджун замечает, что это его привычка, когда он нервничает.

– Значит, ты решил поиграть в героя, хотя я просил тебя, – произносит он и наблюдает, как чужая рука резко замирает. Он говорит это без яда, без обиды, потому что знает – Миюки сделал это в порыве момента, импульсивно, без лишних раздумий, потому что всё кончилось хорошо, но.

– Полагаю, я не смог удержаться, – Миюки откладывает дневник в сторону и поворачивается к нему полубоком. – Хотел, чтобы ты смотрел только на меня.

Сердце Эйджуна глупо пропускает удар, но он улыбается в ответ – криво, и склоняет голову набок почти в игривой манере, если бы не обстоятельства.

– Тогда у тебя получилось, – ему хочется сказать «ты мог просто попросить», но они оба знают, что это невозможно. Он прикусывает нижнюю губу до боли и медленно переводит взгляд с чужих губ вверх, заглядывая в глаза и рассматривая, как пламя костра танцует в зрачках Миюки. – Покажешь мне?

– Шрам? – Казуя удивленно поднимает брови и смеётся, когда Эйджун кивает. – Не знал, что у тебя такие специфические вкусы.

Он соглашается и распахивает полу мантии, задирая порванную кровавую рубашку и обнажая кожу. На боковой части нижних рёбер справа, где грифон прошёлся одним из когтей, виднеется некрасивый келоидный рубец длиной в десяток сантиметров и ещё несколько давно заживших небольших тёмных шрамов в других местах от прошлых ранений. Савамура опускается на колени перед Миюки, чтобы недавний рубец находился на уровне его глаз, освещённый огнём костра. Он протягивает левую руку и касается нежной кожи кончиками пальцев, осторожно и невесомо, но Казуя всё равно вздрагивает и глубоко вдыхает, натягивая кожу на рёбрах. Эйджун проводит пальцами по всей длине рубца, заставляя кожу покрыться мурашками, а когда поднимает взгляд, тонет в расширенных зрачках Миюки, как в омуте.

– Я знаю немного подручной магии, – произносит он, и его голос выходит кошмарно хриплым и низким, – не обещаю, что станет лучше, но хуже точно не будет.

Казуя просто кивает, не доверяя себе и своему голосу ни в каких решениях, поэтому Эйджун прикасается к его коже снова – целебная магия приятно щекочет и греет, под её действием грубые края рубца немного сглаживаются и светлеют, становятся мягче. В конце концов, шрам выглядит лучше, так что он довольно улыбается, убирая руку и оставляя её на колене Миюки, и переводит взгляд на чужое лицо. Казуя всё это время не отрывает от него взгляд ни на секунду, и радужки его глаз взбудоражено переливаются огненным, заставляя сердце Эйджуна рефлекторно биться быстрее.

– Не сомневался, что у тебя получится даже это. Ты такой невероятный, – произносит Казуя почти шепотом, чтобы ветер не донес эти слова никуда, кроме них двоих. – Позволь мне всего один поцелуй. Он останется только среди этой ночи.

Эйджун чувствует, как холодеют кончики пальцев, но сердце всё ещё бьется в бешеном ритме, оглушительно отстукивая кровью в ушах. Ему страшно так, как было только на охоте в самый первый раз – боязно перед неизвестностью, страшно довериться кому-то ради одной ночи среди тысяч других, но одновременно с этим ему хочется до жути поцеловать упрямые губы Миюки Казуи, запустить пальцы в непослушные волосы и слушать, как звучит его имя чужим голосом. Его разрывает на части от желания поддаться чувствам и противоположного страха быть разрушенным ими же, потому что это всё только на одну ночь – потому что завтра он уедет отсюда и больше никогда не вернётся. Они оба прекрасно знают – Эйджун никогда не останется, не сейчас и не завтра, может быть, спустя годы скитаний и разной работы, но точно не здесь – точно не ради Казуи.

Они оба прекрасно знают это, тем не менее, под давлением эмоций внутри Эйджуна что-то с хрустом надламывается, и он тянется обнять ладонями лицо Миюки – тот понимает всё моментально и подается навстречу, падает на колени рядом и, несмотря на порыв желания, сокращает последние сантиметры до боли медленно, словно позволяя сделать последний шаг назад, передумать в последний раз. Он касается губ Эйджуна осторожно и нежно, прижимается, дрожа всем телом, и с каждой секундой становится увереннее, ненасытнее. Казуя целует и целует, засасывая нижнюю губу, и, когда Эйджун открывает рот, выдыхая горячий воздух, он пользуется шансом и скользит языком внутрь, смакуя каждое прикосновение, касаясь губ в святом поклонении. Он спускается невесомыми мелкими поцелуями-бабочками от губ к подбородку и вниз по горлу, целует кадык и задерживает губы на месте, где под кожей с бешеным ритмом пульсирует сонная артерия, слушает тяжёлое дыхание Эйджуна и молится всем известным богам о том, чтобы они снова когда-нибудь встретились. Миюки проводит носом по чужой коже, вдыхая терпкий запах пота и незнакомых трав, и пытается силой подавить эгоистичную, ненасытную жажду внутри себя. Потому что, к сожалению, иногда люди хотят вещи, которые не могут себе позволить, и для Казуи у такой вещи – лицо Эйджуна.

Спустя время он отстраняется и заглядывает Савамуре в глаза: там плещется печаль и неотвратимость в спокойных тёмных водах радужек, сокрытых в тени от костра. Эйджун долго разглядывает лицо Миюки, как будто пытается запомнить каждый сантиметр или открыть для себя что-то новое, а потом придвигается ещё ближе.

– Теперь моя очередь.

Он тянется руками и осторожно снимает с Казуи очки, зацепляя их в чужих волосах, смотрит, как янтарь в радужках тихо плавится от эмоций и поблескивает, и медленно сокращает расстояние. Савамура прикасается губами к одной щеке, едва дотрагиваясь, как невидимые элементальные существа, потом к другой щеке и, наконец, прижимается к мягким и горячим губам Миюки. Один единственный поцелуй длится сотни световых лет, тысячи прожитых жизней в разных вселенных, миллионы километров дорог, соединяющих их сквозь пространство и время. Когда Эйджун отстраняется, Миюки чувствует себя холодным и пустым, и сожаление сворачивается кошкой у него в груди. Савамура медленно поднимается на ноги и улыбается ему, мягко и честно, в его глазах танцуют крошечные осколки счастья. Он возвращает очки Казуи на место и запахивает полу его мантии, тихо удаляясь в направлении своей палатки.

– Спокойной ночи, Миюки Казуя.

Следующим вечером Миюки сидит в своей комнате за столом и читает старый разваливающийся гримуар с выпадающими пожелтевшими страницами, который был среди других вещей на дне сундука из гнезда грифона. Здесь перечислено слишком много полезной и интересной информации, чтобы Казуя управился с ним хотя бы за месяц кропотливой работы – ему нужны опытные маги, заклинатели, специалисты по волшебным тварям и, желательно, хороший переводчик. Внутри него пузырится почти детский восторг и нетерпение разобраться и испытать на практике такой объем невиданной ранее информации – действительно невероятный лут с одного противного грифона. Он осторожно переворачивает очередную страницу и тяжело вздыхает, не отрывая взгляда от витиеватого текста.

– Можешь хотя бы сесть на кровать. Если ты будешь и дальше злобно стоять в углу комнаты, ничего не изменится.

Курамочи молча отталкивается спиной от стены со скрещенными на груди руками и грузно топает к чужой кровати, она чуть скрипит под его весом. Он испепеляет друга под звук ещё пары перелистнутых страниц, но и у терпения Йоичи тоже есть конец.

– Ты серьезно просто позволил ему уйти?

Миюки молчит, но от ловких глаз Курамочи не скрывается то, как напрягаются желваки на его скулах, или то, с какой силой он сжимает в руках ручку. Йоичи знает, что Казуя больше всего ненавидит быть уязвимым перед другими, поэтому надевает привычную маску хитрого лиса и ослепляет Курамочи пустой безжизненной ухмылкой.

– Мочи, я прошу тебя, – на языке Миюки Казуи это называется последнее предупреждение, – мне хватило весь обед выслушивать нотации от Мэя, оставь меня в покое хотя бы ты.

– Казуя, ты в своем уме? Я никогда за все время, что мы знакомы, не видел тебя таким. Ты мог бы-

– Что? Мог бы что, Йоичи? – Миюки пронзает его яростным взглядом, в огненных радужках вихрем закручиваются эмоции и погребённые желания, и Курамочи настороженно замолкает. – Вынудить его остаться здесь? Ты видел его – он дикий зверь без места, который может называть домом. Я отпустил его не потому, что не в силах дать ему новый дом, а потому что Эйджуну он не нужен. По крайней мере, сейчас.

Миюки заканчивает тихим голосом, быстро забыв о своей рефлекторной вспышке гнева от вторжения в личное пространство, и опускает невидящий потухший взгляд обратно на страницы гримуара. Курамочи чувствует опустошающую беспомощность и раздражение от осознания своего бессилия касательно вещей, которые он не может контролировать. Однако, вместе с этим в его памяти болезненными осколками со дна всплывают далёкие воспоминания о начале их отношений с Мэем – похожее тошнотворно-тревожное чувство неотвратимости конца без права на начало. Курамочи с силой отгоняет эти мысли, мотая головой и зажмуривая глаза, находит на груди тонкую серебряную цепочку с кольцом, на котором выгравированы эмблема рыцарей монастыря и имя Нарумия Мэй, и крепко сжимает его в ладони. Это заземляет и приводит в чувство, но следом приходит сожаление, которое, он знает, Миюки в гробу видел.

– Думаешь, я не хотел? Взять его за руку, сказать, что я могу дать ему всё, что он только захочет – даже если это неправда, – Миюки смотрит сквозь Курамочи. – Но я видел это в его глазах, каждый раз, когда заглядывал в них – что он ни за что не останется, и дело не во мне. И я понимаю, правда, но это всё равно больно.

Миюки сжимает зубы и вспоминает сегодняшнее утро, когда они вернулись домой после охоты, и Эйджун не стал задерживаться в деревне даже на лишнюю секунду. Он был на пороге кабинета Миюки за наградой при первой же возможности, заметно избегая встречи глазами – может быть, чтобы не передумать, увидев что бы то ни было в чужом взгляде. Они ничем друг другу не обязаны: услуга была оказана, монеты были выплачены – деловые отношения, подписанные бумаги, никаких условий. Но, в конце концов, Казуя всё равно чувствовал ноющую, скребущую боль за грудиной, словно что-то медленно отмирает в агонии, когда Эйджун взглянул ему в глаза в последний раз, стоя на пороге и улыбаясь удивительно широко и счастливо, будто без единого сожаления. Будто он сделал всё, что было в его силах, а остальное он поручает умелым рукам судьбы и километрам переплетённых нитей дорог. Казуя, с другой стороны, сожалел обо всём, сбывшемся и неосуществимом, чувствуя, как слеза оставляет влажную дорожку на его щеке, покалывающей от неискренней жалкой прощальной улыбки, но это лучшее, на что он был способен.

Миюки легко трясёт головой, с усилием прогоняя из мыслей глаза Эйджуна цвета горящего летнего заката, и пытается сфокусировать внимание обратно на чтение гримуара. Курамочи наблюдает, как его друг рассыпается на кусочки прямо перед ним и пытается собрать себя заново, и внутри него что-то тянет с глухой болью.

– Он хотя бы что-нибудь сказал на прощание? – Курамочи слегка меняет тему, и на вопрос Казуя внезапно легко ухмыляется.

– Сказал, что всё знает о нашем замысле, – Миюки встречается с ним взглядом, в котором танцуют маленькие смешинки. – Что грифон неспроста нападал на деревню и сундук с монетами – не случайность.

– Ха? – один глаз Курамочи начинает нервно дергаться, и Миюки громко смеётся в открытую.

– Успокойся, он никому не скажет. Я уверен, что он заподозрил всё с самого начала, а сокровища в конце только подтвердили его догадки, – Курамочи цокает языком. Казуя вспоминает выражение лица Эйджуна в тот момент и не может сдержать нежной улыбки. – Назвал нас противными и двуличными коррупционерами. Но у Савамуры, как видишь, есть жёсткие принципы. Он сказал это только мне и только потому что я сам спросил. Ну разве он не потрясающий?

Это не звучит как вопрос, поэтому Курамочи только раздраженно закатывает глаза.

– Ты слишком субъективен.

Может быть, так и есть. Миюки откидывается на спинку стула и закладывает руки за голову, глядя вниз головой на молодую луну среди чистого неба в окне позади себя. Может быть, прямо сейчас где-то не так далеко отсюда один Савамура Эйджун тоже смотрит на эту луну и думает о нём.

Может быть, когда-нибудь – в этой вселенной или совершенно другой, через день, два или десятки тысяч лет – они встретятся под этой самой луной снова, и всё будет иначе.