Work Text:
После дневной встречи с виконтом Сэ Жермон лег спать поздно. Сначала бесцельно слонялся по комнате, вспоминая, как блестел лежалый снег и как ветер раздувал свеженькую теньентскую перевязь поперек черно-белого колета. Потом долго ужинал, дважды посылая слугу за добавкой, после — пил. Пьянствующих и не знающих меру Жермон не любил, но тут все не мог перестать припадать к бутылке. Даже не удосужился поискать бокал.
Вино было терпкое, кисловатое, а Арно Савиньяку не исполнилось и двадцати. В его юной, едва начавшейся жизни пока не случились главные войны и главные зимы, не произошли главные встречи, и оттого хотелось пить и вздыхать. Еще тягостнее становилось от мысли — а вдруг эта зима окажется для него, такого многообещающего и толком не расцветшего, последней? Жермон попытался заглушить беспричинную тоску очередным глотком.
С того дня, как он сам озлобленным, обиженным юнцом заявился на север и в первое же утро потребовал розовой воды, минуло много лет, за которые он научился обходиться без урготского мыла, придворных туфель и щеточки для бровей. Он видел столько смерти, что впору было поверить, что она и есть то, ради чего все стремятся в эти края. И про каждого второго солдата или офицера Жермон мог бы сказать: рано, слишком рано! И все же, когда думалось об Арно Савиньяке, мысль текла иначе.
Жермон прикрыл глаза и снова увидел отблески начищенных шпор и порозовевшие на морозе смугловатые щеки. Все в молодом Арно было так складно, так уместно, что хотелось выть. Жермон неплохо выучился радоваться: и за себя, и за других. Тут стоило бы прикинуть, сколько молодых офицеров будут осчастливлены дружбой Арно, скольким командирам выпадет сдерживать его неуемный фамильный порыв. Сколько девиц станет рисовать на краях надушенных страниц его резкий стремительный профиль.
«Лионель или Эмиль? — спросил себя Жермон. — Эмиль или Лионель?»
И выходило, что ни тот и ни другой — Арно, старший Арно, словно вместе с именем сыну досталось от отца что-то еще. Будь он посмертным младенцем, Жермон, чего доброго, ударился бы в холтийские верования о душе, что рождается многие разы, но маленькому Арно было около семи, когда его тезку-отца запрятали в фамильный склеп, и потому Жермон остался добрым олларианцем. Ну, если можно быть добрым олларианцем, когда не посещаешь церковь уже многие годы и вспоминаешь о Создателе только в редкие мгновения отчаяния. Лицом Арно-младший походил на родителя настолько, насколько каждый из нас схож со своим отражением, если бы отражение это имело способность запоминать пору юного цветения и сохранять ее навсегда. Таким молодым старшего Савиньяка Жермон застать не мог, но сегодня против воли узнал, как разлетались его брови и как падала на лоб светлая прядь.
Глядел этот Арно иначе: материна порода не могла не сказать своего слова, и Жермон мрачно задумался, а как в нем самом проявилась ледяная кровь Каролины Борн, но (а мысль эта посещала его нередко) к ответу не пришел. Живой Арно Савиньяк лукаво щурил черные глаза, смеялся, запрокинув голову, отчего оголялась шея. Был другой, совсем другой, и все же сходство слепило.
Очередная бутылка опустела, и от следующей Жермон нашел в себе силы отказаться. Не превращаться же в забулдыгу, в самом деле! Стянув сапоги, устроился на холодной одинокой постели. Стоило бы кликнуть слугу, чтоб отойти ко сну, как полагается графу Ариго — полузабытый титул горчил на языке, — но быть бароном Тизо, простым торским бароном, было милее.
«Что бы вы сказали мне?» — спросил Жермон то ли у полога, то ли у мертвого двенадцать лет как Арно графа Савиньяка. Что бы сказали мне тогда, если бы я упал перед вами на колени и целовал ваши руки? Если объяснил бы, что ничего не было мне дороже вашей веры, вашего доверия. Арно-старший любил супругу, в том не усомнился бы никто, кому посчастливилось стать свидетелем их свидания. Или хотя бы присутствовать при том, как Арно-старший (тогда еще единственный!) запечатывает письмо в Сэ, коснувшись губами высохшего застывшего воска.
Молодой Жермон тосковал, как умеет тосковать только юность: пылко и мучительно, забываясь в объятиях доступных дам. Терзался и вместе с ненавистью, которая постепенно отступила и остыла до равнодушия, носил в сердце это горячее, удушающее чувство.
«Ты славный малый, Жермон», — говорил ему Арно и опускал на макушку ладонь, как никогда не делал отец. И жить хотелось чуть больше. Арно брал его с собой, велел смотреть и слушать, фехтовал с ним до взмокших сорочек и стертых пальцев, приходил во снах. Жермон мужал, взрослел, отпустил усы, обзавелся парочкой шрамов и нет-нет, но задумывался, что скажет его покровитель, если он таки откроется.
Со словами Жермон никогда не дружил — отставал и в риторике, и в стихосложении, но тут нашел бы пусть не самые красивые, но те, что выразили и донесли бы все, что росло, множилось и не давало покоя. «Однажды, — говорил себе Жермон, — очень скоро». Но это «скоро» тянулось, отсрочивалось, пока не оборвалось выстрелом.
Выстрелом его, Жермона, родного дяди, который когда-то подарил ему деревянную саблю, почти алатскую! На похороны Жермона не позвали. Он не сомневался, что в Сэ нагрянула мать, прихватив Иорама и Ги, что она обхаживает овдовевшую хозяйку на правах давней подруги, оттого он был там гостем нежеланным, опасным. Он не приехал бы, но короткое сухое приглашение — он был бы рад получить его. Как знак, что в жизни покойного и ему нашлось немного места.
И вот теперь провидение решило насмехнуться над ним еще разок.
Будь этот беспечным весельчаком, как Эмиль, или прохладным логиком, как Лионель, было бы куда как легче, но молодой Арно оставался собой, имя это носил как свое, точно и не рожалось в славной семье с дюжину других Арно Савиньяков. Жермон зажмурился, и перед глазами мелькнула улыбка.
«Генерал Ариго! — окликнули его из сегодняшнего снежного свежего утра. — Какие приказания, мой генерал?»
Приказание было у Жермона одно: не убейся, не поймай глупую пулю, не напорись на дриксенскую шпагу. «Уберегись, — попросил бы он не как генерал, а как Жермон Ариго, — не лезь в пекло». Но сам сознавал, насколько бессмысленно — не родился еще Савиньяк, который не жаждет очутиться в пучине событий. Полезет и этот...
Жермон задремал, и во сне ему виделся бой, похожий на все сражения сразу. Сквозь негу пробился звук извне: грохот канонады оказался стуком в дверь. Жермон тяжело сел на постели, браня себя за обильный ужин и лишние бутылки.
— Мой генерал, — на пороге возник адъютант, непозволительно свежий для такого часа. — Мой генерал, Савиньяк...
Сердце на мгновение ухнуло куда-то вниз, а потом забилось опять — чаще, чем хотелось. Неужели так скоро? Так неизбежно? Эх, Леворукий снова сильнее Создателя.
— Савиньяк, — недовольно повторил адъютант и нахмурился, — рвется к вам с докладом, никак его не удержать. Говорит, генерал Давенпорт послал.
Жермон расхохотался. Потер лоб, оказавшийся неожиданно влажным, пригладил ворот сорочки.
— Пусть приходит! И крикни кого-нибудь, чтобы нам сообразили завтрак.
Арно Савиньяк влетел к нему в комнату с уличным холодом, сорвал с головы шляпу, растрепав светлые волосы, щелкнул каблуками. Звонко оттарабанил положенное приветствие, но Жермон не стал вслушиваться: он смотрел. Темные брови вопросительно дернулись вверх, иней на ресницах растаял, сделавшись веселыми слезами. Арно Савиньяк улыбался, смело и решительно, и ждал ответа. Жермон махнул ему, мол, садись, и, часто заморгав, обернулся к окну, где утреннее солнце плавило верхушки сугробов.