Work Text:
Когда Кольят решается — переводит все деньги с проклятого оставленного отцом счёта и отправляется на Цитадель, — он, как думает, не ждёт уже ничего. Рутина устроенной жизни из медитаций и тренировок давно встала поперёк горла, но только очередная годовщина смерти мамы накаляет горечь внутри до предела. Наконец-то побуждает действовать.
Песни толщи воды, строки учений, безучастные взгляды окружающих — всё давно не вызывает эмоций, наполняет жизнь мутью.
Собираясь, он перебирает немногочисленные вещи, оценивающе проходится взглядом по опустевшему дому. Качает головой: «Тут всегда было пусто».
Решает даже не закрывать дверь, когда уходит.
Записку тоже оставлять некому.
*
Только взойдя на челнок, он почти что жалеет: новые запахи, мерцание панелей по стенам — всё бьёт по глазам, оглушает своей тишиной. Но он не станет скучать по песням планеты, на которой родился. Та — не запомнила о нём ничего.
Цитадель оказывается ещё хуже: запахи, полосы света везде, за что ни зацепится взгляд. Кольят чувствует себя так, словно выброшен в слепящую сухость — розовый, голубой, жёлтый неон словно выскабливают внутри черепной коробки тревожный сигнал. Как сирена тревоги, но всего лишь слова. Всего лишь указатели направления до ближайших районов. Всего лишь вывески над дверьми магазинов.
Кольят снимает комнату и пытается уснуть, как кажется, вечность. Шум от проносящихся мимо такси, гвалт бесконечных голосов внизу, крики из здания СБЦ — слышные так отчётливо, будто между ним и участком вовсе нет огромной площади. Впрочем, и сама площадь кишит людьми — шумит круглые сутки.
Звуки сливаются, придавливают его вязким комом тревоги. Прикрепляются к бликам огней, плящущим по потолку; отпечатываются, наслаиваются в память навечно.
Он пытается помолиться, но безуспешно, и горькая по-новому, почти беспомощная мысль, что богиня просто не может за шумом его расслышать, всё-таки позволяет ему забыться сном.
*
Спустя несколько дней он решается выйти наружу: хотя бы подальше от площади, и участка, и — в идеале — такого оживлённого потока машин. Странно, но цель — какой бы никчёмной, жалкой и ни была, — придаёт ему сил.
Он ходит по переулкам часами, поражается тому, что всего один сектор настолько огромен. Цитадель кажется Кольяту гигантским живым организмом, находящимся в постоянном движении, дышащим, шумящим миллионами живых голосов.
Но искусственных, механических движений роботов, холодного света от вывесок, к которым так и не может привыкнуть, и от самих стен кругом — будто бы ещё больше.
Они кажутся слишком сухими, пробираются Кольяту под кожу и оглушают — хуже самого терпкого запаха еды, самого громкого — прямо в ухо, — крика.
*
За неделю он приучается не терять контроль, учится не настолько пропускать Цитадель через себя. Обходит тот сектор, почти обходит следующий — тише так и не становится. Он скучает по песням родного мира, бликам в толще воды, уже перестав шутить над собой — это всё-таки помогает.
В конце каждого дня он молится в крайних от улиц номерах самых дальних гостиниц — хоть и всё ещё сомневается, что это имеет смысл, но сам процесс помогает уснуть.
*
Новый район отличается от остальных — цветовой гаммой вывесок, запахом местной еды и странным запахом чего-то ещё, наполняющим в воздух. Всё здесь словно покрыто маревом, и Кольят смотрит вокруг внимательнее, вглядывается пристальнее, пытаясь понять причину.
За очередным углом широкая — наверное, центральная — улица, и он, не успевая расслабиться, шагает и сразу впивается взглядом в главное здание. Оно кажется древним, совсем не похоже по стилю ни на что, виденное им на Цитадели прежде: нагромождение крупных, несочетающихся деталей — будто кто-то громко хотел донести до любого свою мысль. Вывеска — плохо завуалированное ругательство — из немногих, универсальных для любой расы.
Кольят шагает назад, в переулок, из которого вышел, прикрывает глаза и пытается успокоить дыхание. Тихо смеётся — одной слишком колоритной картиной, выжженной в памяти, больше.
Он не знает, сколько потребуется медитировать, когда — если — найдёт достаточно тихое место, чтобы разложить все впечатления от Цитадели. Его учили, что, не делая этого, особенно после совсем нового опыта, особенно в молодом — наиболее восприимчивом — возрасте, он может жалеть потом до конца жизни. Вот только каков предел количества впечатлений — в день, в неделю или на жизнь, — он совсем не знает.
Подозревает, что это индивидуально.
Находит в себе на это привычную — колючую — горечь. И даже силы на ухмылку от мысли: «Ну, не зря у предков есть бог и для этого».
*
Он не знает, сколько проходит времени, но решает идти дальше. До вчерашней гостиницы слишком далеко возвращаться, а воздух по пути слишком неприятно — слишком осязаемо — осел на его коже.
Кольят почти удивляется, что никто на этой центральной улице совсем на него не смотрит — все хмуро, увлечённо идут, глядя себе под ноги или вперёд. Это тоже напоминает о родной планете настолько, что к горлу подступает ком, а перед глазами начинают мелькать картины: одни и те же, одни и те же, одни и те же — просто в разные дни. Он подходит к академии в одно и то же время: когда через толщу неба на главное здание падает длинный, ярко-бирюзовый блик. Падает и начинает ползти: проходит через всё здание, кладка на котором повторяет его многовековой путь, идёт дальше — по кампусу, до самой стены. Кольят каждый раз пять с половиной минут отслеживает этот путь не один — те же прохожие, что накануне, что год назад, останавливаются и тоже смотрят.
Шипение брошенного на огонь куска мяса и резкий, бьющий прямо в нос запах всё-таки выбивают Кольята из воспоминаний. Потерянный в них, он на автомате забрёл довольно далеко, и оборачивается к продавцу, чтобы хотя бы благодарно кивнуть, но тот уже отвернулся, нарезая следующую порцию. А запах слишком резкий, чтобы задерживаться ещё хоть на секунду.
Улица заканчивается так же неожиданно, как началась. Точнее, Кольят просто сворачивает в переулок, решая попробовать от неё отдалиться, пока новое выделяющееся здание не захватило его очередным воспоминанием, выбраться из которых, когда устал, не так уж и просто.
В переулке темно, влажно, прохладно и на удивление тихо. Кольят удивлённо оглядывается, даже задирает голову — наверное, настроен какой-то экран. Или обрамляющие пространство дома расположены и развёрнуты настолько удачным образом.
Кольят не сразу замечает, что здесь не один; молодой парень — человек — замирает с его появлением. Тот сидит рядом с чем-то на корточках, за ним широкая, открытая труба, из которой пахнет канализацией. Весь переулок заставлен контейнерами без маркировки, которых не видно с основной улицы.
Кольят просто изучающе на него смотрит, и человек отвечает взаимностью: не выглядит ни испуганным, ни удивлённым. Но даже такой пристальный взгляд — уже что-то необычное для сектора, где на Кольяте не задерживалось ещё ни одного.
— Привет, — нарушает тишину человек через минуту, поднимается и отряхивает штаны. В его руках ничего нет, а контейнер за ним — абсолютно такой же, как стоящие по сторонам. — Заблудился? — почти участливо добавляет он, подходя ближе.
Кольят не разбирается в мимике людей. Но и ему самому бояться нет особого смысла. Он даже не носит оружия — уверен в тренировках, тоже годами одних и тех же, просто в разные дни, — которыми изнурял тело сколько себя помнит.
— Просто гуляю, — говорит он, не двигаясь. Добавляет: — Я на Цитадели недавно.
Человек необычно — наверное, теперь удивлённо, — раскрывает глаза на звук его голоса. Может, это из-за хрипоты.
— Не самый лучший район, — улыбается тот в итоге. Протягивает руку: — Я — Мышь.
— Кольят, — отзывается он и пожимает ладонь. На ощупь она тёплая — непривычной, странной, почему-то успокаивающей сухостью.
— Редко встретишь дрелла в наших краях, — прерывает затянувшуюся паузу Мышь немного нервно.
Кольят понимает, что держит его слишком долго, и выпускает. Смотрит на свою руку, запоминает новое ощущение.
Он вдруг спрашивает, почему воздух здесь отличается от других секторов. И не успевает даже удивиться собственному вопросу — Мышь вдруг разражается настоящей тирадой.
Кажется, о системах очистки воздуха, вышедших здесь из строя почти до критических показателей, но район бедный и всем плевать. О том, что никому из важных шишек совсем нет до них дела.
Кольят пропускает большую часть — заворожённый тем, как у него меняется, преображается всё лицо. Здесь темновато, но в глазах Мыши играют блики, от гнева он бесконтрольно поднимает руки, разжимает и сжимает пальцы.
— Прости, я прослушал, — говорит Кольят тихо, когда Мышь останавливается перевести дыхание.
Теперь тот смотрит с осуждением, хмурится.
— Да нет, ты прости. Я завёлся и, наверное, говорил слишком быстро, — решает Мышь с почти тёплой улыбкой. — Тут всегда жизнь не сахар, но сейчас… Просто много всего навалилось.
— Просто много всего навалилось, — вторит Кольят и расслабляется, слабо улыбаясь ему в ответ.
Мышь смотрит прямо на него — и даже со своей идеальной памятью Кольят не может вспомнить, чтобы кто-то изучал его настолько цепко.
Его взгляд совсем не злой, и Кольят устало решает, что сейчас этого ему достаточно.
Он ещё раз оценивающе оглядывается и — поддавшись порыву, совсем не рассчитывая, что тот согласится, — предлагает угостить Мышь чем-нибудь за путь до тихой гостиницы.
Но Мышь соглашается, даже не заводит больше никаких разговоров, но смотреть — внимательно, с нескрываемым интересом, — так и не перестаёт. Провожает Кольята до самого номера.
На прощание Кольят просит — ни на что так и не рассчитывая, — чтобы Мышь зашёл завтра, потому что он хочет всё-таки выслушать.
Мышь склоняет голову набок, и в искусственно-холодно, сухо, раздражающе освещённом, но хотя бы действительно тихом коридоре гостиницы Кольят наконец видит, насколько яркие у него глаза. Интерес, недолгие сомнения в них — может, пока оценивает, насколько занят, — отпечатываются, впитываются в сознание Кольята приятным воспоминанием.
Кольят прикрывает глаза и вздыхает. Даже если Мышь откажет, этот день из-за него удался — чуть ли не первый с прибытия на Цитадель.
— Не могу обещать, — честно отзывается тот.
— Без проблем, — улыбается Кольят.
Закрывает дверь и, после короткой молитвы, сразу же засыпает.
*
Номер действительно настолько тих, что, проснувшись, Кольят решает помедитировать.
Впечатления от дней, проведённых на станции, проведённых вдали от родного мира, медленно распутываются, структурируются. Странно перекликаются с чем-то из детства, с чем-то из песен и других абсолютно разных вещей.
Ему это нравится: находить вещи, наслаивающиеся друг на друга, чтобы не хранить каждое мгновение как уникальное. Отлавливать связь, постоянство в своих реакциях на те или иные события. Теперь, со впечатлениями, настолько отличными от всего, что знал раньше, выходит куда интереснее.
Закончив, он задумывается, насколько это принятая, расхожая практика.
Подозревает, что это тоже индивидуально, и от мысли — впервые — нет горечи.
Стук в дверь и следующий за ним приглушённый голос Мыши отвлекают, заставляют вернуться в реальность.
Вчерашний взгляд от него — самое яркое воспоминание Кольята; прикосновение его руки — самое интересное ощущение. Из-за новизны или из-за значимости — только время покажет.
Но — раз есть возможность, — ничто не мешает набрать ещё больше: впечатлений, взглядов, выслушанных в этот раз рассказов. Чтобы появилось, из чего выбирать.
Эта цель — какой бы незначительной она ни была, — придаёт ему сил.
Кольят открывает дверь с улыбкой.