Work Text:
Это называется процессом скорби, и, говорят, у него пять стадий.
Наверное, Райли не умеет скорбеть. В первый день, когда он в одиночку вывел Бродягу к берегу, а потом, опустошённый, упал лицом в снег, смешанный с песком, и повторял захлёбывающимся, натянутым, как струна, голосом ЙенсиЙенсиЙенси, это было не отрицание и не шок, и он так и не понял (даже после всех пяти лет), что именно сверлило ему грудь, там, где-то глубоко за рёбрами, и жгло, как переменным током, кости.
Райли даже ничего не помнит из тех двадцати четырёх часов. Только пробирающий до самых лёгких холод, имя брата и боль от разрыва нейронных связей, снова и снова, каждую секунду, как будто их только что оборвали. Боль, исходящая изнутри. Боль такая большая, словно она — мир. Или даже больше мира. Словно она — улыбка огромного чёрного ничего, которое раскрывает свою пасть, чтобы его со всеми потрохами поглотить.
После этой боли Райли не чувствовал, не думал и не помнил. Даже Йенси. Райли впал в кому на полторы недели, потому что плевать хотел на скорбь и все её чёртовы стадии; они всё ещё были в дрифте, и у Райли звенели в голове удвоенным хором отчаяние, страх и боль, он знает лучше, чем маленькая глупая модель Кюблер-Росс.
Пять стадий, ха. Какая это чушь. Когда Райли проснулся с онемевшим горлом, не в состоянии истошно кричать, пока не заломит в висках, ни одной этой стадии не было. Ничего не было. Одна дыра в форме его брата и, может быть, уродливый большой шрам, где разорвались контакты. А так — ничего.
Одна сплошная пустота, которая изредка ноет немного, но это не страшно. Фантомная боль. Фантомное чувство, что чего-то важного нет. Даже не депрессия, не апатия, не равнодушное желание сдохнуть поскорее, а просто такое безобразное «чего-то недостаёт», у которого пока нет собственного слова. Забавно. Слова нет, а оно — есть. Всегда. Куда ни пойдёшь, какую дрянь ни выпьешь — всё бесполезно. Можно уже лезть на стену от безысходности, а Райли решил стену строить. Скорбь скорбью, а чувствовать себя бесполезным, пока из разломов выползают эти твари и уничтожают всё, что увидят — это не роскошь, а самое настоящее мудачество.
Но на самом деле работать было здорово. Усталость заполняла до краёв, и Райли скучал по этому чувству ещё с… ещё с Йенси. С того пятого кайдзю. Работа не давала — прости господи, — думать о своих чувствах, а чаще всего — думать вообще. Райли спокойно спал ночью, его не беспокоили ни кошмары, ни просто сны, а большего он всё равно не хотел.
Только иногда, когда он заваливался в свою обшарпанную однокомнатную квартиру где-то в районе полуночи и потом почему-то долго не мог уснуть, Райли сдавался сам себе и осторожно, не торопясь перебирал в памяти разноцветные стёклышки из своих воспоминаний и воспоминаний Йенси. В его голове они слабо светились изнутри, как красивые китайские фонарики, и резались, как листы бумаги. Неглубокие царапины по поверхности кожи, совсем немного крови. Они не болели, нет; наоборот — исходили тёплом, от них даже пар валил.
И только когда Райли доходил до воспоминаний о Наоми, у него немного щипало глаза, и на колкую лёгкую боль от порезов наслаивалась тяжёлая и тягучая — от чувства вины. Если бы только можно было сказать ещё одно «извини». Если бы только. Даром, что оно не вернуло бы Йенси и ничего не изменило бы в принципе, потому что.
Потому что они всё ещё были в дрифте, и Йенси знал все маленькие «извини», и все большие «люблю», все огромные «скучаю», все несоизмеримые «это должен был быть я».
Больше всего на свете Райли нужна возможность сказать это всё ещё раз вслух, но то, что Йенси мёртв, не значит, что он вдруг забудет все те слова, которые крутятся на уме у Райли каждый божий день.
Йенси мёртв, но он знает.
И это медленно, но верно доводит Райли от нулевой стадии до пятой, минуя всё остальное, ненужное, что есть кроме них.
Райли потихоньку, болезненно медленно заталкивает пустоту в один маленький угол. Он достаёт фотографии из старой металлической коробки и развешивает их по стене, задерживаясь на некоторых взглядом. В руках у него — одна очень особенная, та, на которой они с Йенси ещё дети. Ему не больше десяти, а Йенси — около четырнадцати.
Поглаживая слегка помятый край фотографии большим пальцем, Райли почему-то вспоминает день самого первого нападения. Он и Йенси напряжённо вглядываются в экран, и Райли очень страшно, потому что, боже, он ещё тринадцатилетний подросток, а мир вокруг него вдруг рушится на куски.
Райли смотрит на руины и остывшие человеческие тела и, сглатывая, тихо спрашивает у Йенси, отрывая глаза от экрана:
— Йенси, а что случается, когда ты умираешь?
Хмурясь, Йенси начинает:
— Райлз, зачем ты...
— Йенси? — Райли перебивает нервно, но настойчиво, и взгляд, направленный на Йенси, не терпит отговорок или неправды.
Йенси тяжело вздыхает, ероша себе волосы, и, подумав, осторожно отвечает:
— Ты обо всём забываешь, Райли.
— Обо всём? Даже о тебе?
— Да, даже обо мне.
Райли сжимает пальцы в кулаки и, закусывая губу, бормочет, что не хочет умирать и забывать обо всём, никогда. Особенно о Йенси.
Сейчас Райли слабо улыбается, глядя сквозь фотографию, потому что его детский страх — очередная маленькая чушь, и ему не пришлось забывать Йенси, потому что Йенси забыл о нём первым.
Но, может быть, часть Йенси всё ещё есть в Райли, и им обоим не придётся никого забывать. Никогда.