Chapter Text
[Гоуст]
В баре воняет дешевым солодом, прогорклым маслом и потом. После той пыльной дыры, где мы отгребали последнюю неделю, эта вонь — почти что ароматерапия. Музыка долбит по вискам, в такт пульсу, который у меня сегодня подозрительно частит. Нормальное место, чтобы отметить, что мы всё ещё живы. Адреналин ещё не вышел, а вискарь уже пошёл.
Я сижу в тени, в самом углу кожаного дивана. Безалкогольное пиво в моей руке теплое и противное, но я пью его, потому что мне нужна ясная голова. Мне всегда нужна ясная голова.
Мактавиш напротив.
Он уже закинул в себя три или четыре порции скотча, точно не считаю, но вижу, как щёки краснеют, как синие глаза начинают блестеть сильнее обычного. Хохочет над какой-то хернёй, которую травит Газ, запрокидывает голову, горло работает, кадык ходит вверх-вниз.
Господи, этот гребаный кадык.
Я не могу отвести глаз. Слежу за каждым глотком. За тем, как губы обхватывают край стакана, как язык мелькает, собирая каплю, которая пытается сбежать.
Хочу, чтобы он захлебнулся.
Потому что иначе захлебнусь я. В этих мутных глазах, похожих на штормовое море, которые смотрят на меня. Снова и снова.
Этот его взгляд — коктейль из щенячьего обожания и какой-то тягучей, бабской печали. Длинный, тяжелый, как будто он забывает моргнуть. Как будто рядом со мной он иногда зависает, словно связь лагает.
Он думает, я не вижу. Думает, я не чувствую, как воздух между нами искрит каждый раз, когда его колено «случайно» задевает мое под столом. Он замирает на мгновение, потом резко отдергивается, делает еще один огромный глоток, пытаясь сжечь эту секунду слабости.
Меня это бесит. И сводит с ума одновременно.
Я не хочу на него смотреть. Мне это нахер не нужно. Не нужно хотеть кого-то из своих. Не нужно замечать, как он скользит языком по губам после глотка. Но мои глаза — предательские ублюдки, они снова и снова ползут к нему.
Ебаный Мактавиш. Почему именно ты? Что ты во мне цепляешь?
Балаклава — мой лучший друг. Мой щит и моя клетка. За ней я могу скалиться, могу облизывать губы, могу пожирать его взглядом, и никто не заметит. За годы под этой тряпкой я разучился управлять лицом, разучился быть нормальным. Мышцы живут своей жизнью, дергаются в такт мыслям, отражая всю внутреннюю грязь. Но все видят только неподвижную белую челюсть на черной ткани.
— Кажется, нашему шотландцу на сегодня хватит, а? — Газ ржет, пытаясь отодвинуть от Соупа бутылку. — А то завтра он будет блевать дальше, чем видит.
Я чувствую, как внутри закипает глухое раздражение.
Не трогай его, Гэррик. Оставь его мне.
Медленно поворачиваю голову.
— Отъебись от него, — говорю ровно. — Джонни — большой мальчик. Он знает, когда остановиться. Наливай, сержант.
Прайс бросает на меня свой блядский всевидящий взгляд, но ничего не говорит. С чего бы, кэп.
Газ поднимает брови, смотрит на меня, потом на Мактавиша, потом снова на меня. Усмехается, качает головой.
— Ладно, лейтенант. Ты за него отвечаешь, видимо.
Соуп вскидывает голову, в синих глазах вспыхивает что-то… жалкое. Он смотрит на меня так, будто я — его персональный Иисус, и одновременно — палач. Стакан в его пальцах опасно качается.
Давай, Джонни. Пей.
— Спасибо за поддержку, элти, — говорит он со своим чудовищным акцентом, а я вижу только эти влажные, чуть припухшие губы.
Представляю, как подожму их своим большим пальцем, заставляя его замолчать, когда он начнет нести свою влюбленную чушь.
Джонни влюблен, я давно это знаю.
Может, сам ещё не до конца понял, но тело-то честнее головы. Замирает, когда я прохожу мимо. Зрачки расширяются, стоит мне положить руку ему на плечо. Тяжело выдыхает, когда думает, что я не замечаю.
Я замечаю всё.
Я знаю, чего он хочет. Или думает, что хочет. Романтики, держания за ручки, шепота в темноте. Хочет и боится назвать это. Боится сказать вслух. Боится, что я рассмеюсь. Или сломаю ему нос.
Я не собираюсь ни смеяться, ни разговаривать.
Мне не нужно все это. Не нужны его признания. Не нужны прогулки по парку и неловкие поцелуйчики у двери. Херня эта ванильная.
Мне не нужно это ебучее чувство, которое он во мне вызывает. Этот жар внутри, свернувшийся в тугой, горячий узел.
Все это — слабость. Это дает ему власть надо мной. А я не терплю власти над собой.
Я хочу сломать этот его взгляд. Хочу, чтобы он перестал смотреть. Оставил меня в покое, в моей ебучей тишине.
Но еще больше я хочу взять. Без соплей. Без признаний. Без этого дерьма, где надо раскрывать грудную клетку и показывать, что там внутри.
Это неправильно, я знаю. Но я ничего не могу с этим поделать. Желание, грязное и липкое, наливается внизу живота, распирает, оттягивает, требует выхода.
Хочу его тело. Его стоны. Хочу увидеть, как эти синие глаза закатятся, когда я войду в него по самые яйца.
Мне нужен контроль. Нужно взять его так, чтобы он не смог сказать «нет». Чтобы он принадлежал мне, хотя бы на время. Чтобы я знал, что он не уйдет, не выскользнет из-под меня, пока я не позволю. Пока я сверху, пока я решаю, когда ему дышать, а когда скулить — я в безопасности.
Ты ведь сам этого хочешь, правда, Джонни? Смотришь, дрожишь, тянешься ко мне. Просто боишься попросить.
Может, ты так наливаешься сегодня, чтобы набраться смелости?
Я дам тебе то, что тебе нужно.
Я дам это нам обоим.
Мактавиш такой мягкий и податливый сейчас. Он не откажет. А если и попытается — будет слишком поздно. Я просто помогу ему перестать бороться с тем, чего он сам жаждет.
Он допьёт ещё одну. Я прослежу, чтобы допил. Подожду, когда его ноги станут ватными, а воля — мягкой, как воск. Потом отвезу его домой — кто-то же должен о нем позаботиться. Обеспечить безопасность. Большой же мальчик, пьяный в хлам. Что с ним может случиться?
Всё что угодно.
Джонни упадет — и я буду тем, кто его подхватит. Я воспользуюсь каждым его вздохом, каждым его пьяным жестом. И мне ни капли не стыдно. Я — сломанное дерьмо, и сегодня я потяну его за собой в свою яму.
А завтра он все забудет. Или решит, что сам этого хотел.
— Отдыхай, Джонни, — говорю негромко, салютуя ему своей бутылкой безалкогольного, и под маской мои губы растягиваются в оскале, которого он, к своему несчастью, не видит.
***
Газ сваливает первым — за ним приезжает подружка с огромными ярко-красными губами, и он радостно делает нам ручкой. Джон машет им вслед, расплескивая свой скотч.
Прайс допивает стакан и тоже собирается — вызывает такси, расплачивается. Держится ровно, достаточно трезвый, чтобы не выглядеть клоуном.
Перед тем как уйти, он смотрит на Джона, который висит на стойке и с пафосом рассказывает бармену и всем желающим, как нужно готовить настоящий шотландский хаггис. Потом на меня — этим своим «я-всё-вижу-и-мне-это-не-очень-нравится» взглядом. Я спокойно выдерживаю его.
Киваю:
— Я его довезу.
Прайс кивает в ответ, но взгляд не смягчается.
Вали уже, кэп, я сам разберусь со своим сержантом.
Мактавиш в говно, почти на ногах не стоит. Вешается мне на шею, горячий, весь пропахший сигаретным дымом и виски. Дышит прямо в маску.
— Гоууустик, — тянет он, и от этого дурацкого уменьшительного у меня по спине бежит разряд. — Ты самый, бля, лучший. Не бросил.
Он благодарит меня взглядом, в котором столько доверия, что мне хочется рассмеяться. Или заорать.
Ты не должен мне доверять, Джонни. Ты совершаешь ошибку.
— Заткнись, — бурчу я, закидывая его руку себе на плечи, обхватывая талию.
Он плотный, тяжелый, но сейчас — податливый. Плюхается на пассажирское сиденье моего внедорожника, как мешок, и сразу расползается по нему.
Его взгляд уже почти не фокусируется, башка мотается в такт поворотам, но рот не закрывается ни на секунду. Его долбаный шотландский акцент и так-то не подарок, а сейчас превращается в неразборчивую кашу из согласных и мата.
— …а Газа та его lassie, она же просто… просто… — он икает, — огонь. А ты, Сай, ты никогда никого не… не приводил. У тебя кто-то есть?
Он тычет пальцем в мое плечо — и роняет руку мне на колено. Она лежит там секунду, две. Я не отбрасываю, только сильнее вцепляюсь в руль.
Его флирт — пьяный, неумелый — бьет мне в голову. Он думает, что это игра. Он думает, что он в безопасности, потому что «элти» присмотрит за ним. Идиот. Каждое его слово, каждая попытка подкатить ко мне только сильнее раздувает того зверя, что сидит у меня под ребрами.
Он хочет. Он уже мой, просто ещё не знает, насколько глубоко я собираюсь его взять.
Я паркуюсь у его дома. Открываю дверь со своей стороны, обхожу машину. Прохладный ночной воздух бьёт в лицо, но внутри меня всё равно горит.
Вытаскиваю его из салона, перекидываю его руку через свою шею. Джон тянет вторую, пытаясь обнять меня. Сквозь балаклаву я чувствую пробивающийся из-под барной гари легкий запах его дезодоранта.
— Осторожнее, элти, не урони сокровище, — хихикает он, спотыкаясь на ступеньках и прижимаясь ко мне ближе, ища опору.
Его бёдро трется о мое. Я чувствую тепло его тела сквозь одежду. Чувствую, как он дрожит — то ли от холода, то ли от того, что внутри него уже всё смешалось.
У дверей его квартиры начинается возня. Он хлопает себя по бедрам, пальцы не слушаются, не могут протиснуться в карман его ебучих узких джинсов. Он матерится на гэльском, ржет, и этот смех режет мне слух.
Хватит.
— Дай сюда, — выдыхаю я с нетерпением.
Сам запускаю руку в его карман. Ткань натянута туго, мне приходится жестко притереться к его бедру, чтобы подхватить связку ключей. Костяшками я задеваю его хозяйство — Джон вздрагивает всем телом и издает громкий звук, среднее между стоном и смешком.
Сразу же пытается за него оправдаться.
— Я не… в смысле… мы же с тобой настоящие бро, да, элти? Ха-ха…
Голос срывается на хрип. Мактавиш сглатывает и затихает, испуганно глядя на меня.
— Похоже на то, — говорю я ровно.
Ключ проворачивается с громким щелчком. Я толкаю дверь, и мы вместе вваливаемся в темную прихожую.
Соуп, уже забыв про неловкость, бросает куртку прямо на пол и снова начинает весело болтать.
— Ох, блять… я в хлам… Сай, ты… ты лучший, знаешь? Самый лучший… Будешь пиво?
Он идет вглубь квартиры, пошатываясь и не оборачиваясь. Не слышит, как я закрываю дверь на замок и стягиваю с рук перчатки.
Пьяный, болтливый мальчишка.
Он дома. В своей берлоге. Где безопасно. Это его территория.
Но с этой секунды — моя.
***
Джонни спотыкается о порог в своей спальне, хихикает, как идиот, и валится на кровать лицом вниз. Перекатывается на спину, раскидывает руки, глаза полузакрыты, губы растянуты в пьяной ухмылке.
— О, боже… потолок плывет. Саймон, ты видишь, как он плывет?
Я не смотрю на потолок. Я смотрю на него.
Свет из прихожей падает на его горло, открытое и беззащитное. На уже расстегнутую пряжку ремня. На живот с темной блядской дорожкой, выглядывающий из-под задравшейся мятой футболки.
Ещё можно уйти. Развернуться. Закрыть за собой дверь. Он даже не вспомнит, что я был здесь.
Но я стою в дверях, и во мне нет больше ничего. Ни мыслей, ни страха, ни совести. Есть только эта черная дыра, это бездонное желание, которое выжгло всё остальное. Оно пульсирует в висках, сводит живот в тугой, болезненный узел, сжимает яйца в тиски. Каждая моя клетка требует его. Я не могу больше противиться. Я даже не пытаюсь — если я не выпущу это сейчас, оно сожрет меня изнутри.
Я сажусь на кровать рядом с ним.
Джонни щурится на меня в полумраке. Улыбается — лениво, пьяно, ничего не подозревая.
— Ты… остаёшься? Круто…
— Надо тебя раздеть, — бормочу я, расстегивая его ремень до конца.
Мактавиш хихикает, но не сопротивляется.
— Спасибо, мамочка, — лепечет он, когда я стягиваю с него джинсы.
Разворачиваю его на живот — и он с готовностью подчиняется, даже не спрашивая, зачем.
Чтобы мне было удобнее, Джонни.
Кровать жалобно поскрипывает, когда я наваливаюсь сверху. Раздвигаю ноги коленом. Пришпиливаю его рукой, чтобы не дергался. Сильное тело подо мной инстинктивно напрягается.
— Чё… чё ты… Сай? — голос сиплый, заплетающийся, но в нем еще нет страха. Есть недоумение. Доверчивое, пьяное недоумение, которое сводит меня с ума.
Мактавиш пытается вывернуться, локоть упирается в мою грудь, но силы нет. Алкоголь высосал всё.
— Что… происходит? Что ты делаешь?
А на что это похоже, сержант?
Моя рука между его ягодиц. Нащупываю дырку и толкаю пальцы внутрь. Пиздец как сухо, но я плюю на ладонь, размазываю. Не хочу рвать его в клочья, я не садист. Мне нужно, чтобы он принял меня, чтобы выдержал. Чтобы это длилось.
Он мычит, пытается повернуть голову, но я фиксирую его затылок, вдавливаю в матрас.
— Ты же сам этого хочешь, Джонни, — рычу я тихо, прямо в его ухо. — Ты же хочешь меня, хочешь быть моим.
Он замирает. Глаза расширяются — он моргает в непонимании, сопротивление на секунду сменяется полнейшей растерянностью. Пьяная башка не справляется.
— Откуда… откуда ты знаешь? — бормочет он. — Я… я не…
Пока он мямлит, я продолжаю. Пальцы растягивают его — быстро и настойчиво. Он тугой, безумно тугой. Первый раз, наверное. Это заводит ещё больше. Тело его сопротивляется, бьется подо мной, мышцы панически сжимаются, но я давлю сильнее, глубже. Он стонет — не от удовольствия, от боли. Дёргается, пытается отползти, свести ноги, но я не позволяю. Я — его мир сейчас.
Не могу больше терпеть, яйца разрывает от желания. Вытаскиваю пальцы, расстегиваю свои штаны. Член выскакивает сам, горячий, пульсирующий, жаждущий войти в это сильное, красивое тело. Упираюсь в него, в это узкое сопротивляющееся отверстие.
— Нет, Саймон, пожалуйста, нет…
Он бьётся подо мной, в голосе настоящая паника, детский испуг. И это… господи, это заставляет кровь петь в висках.
Я вставляю резко, он вопит — и мне приходится зажать ему рот ладонью, крик глохнет у меня в руке.
— Не дёргайся, — шиплю я, — будет легче. Расслабься, блядь.
Он корчится подо мной, мышцы напряжены, но алкоголь делает его слабым. Толкаюсь глубже — блять, как хорошо. Узкий, горячий, обхватывает меня как перчатка. На секунду мир сужается до этой точки — до жгучей, невероятной тесноты его тела, которое вынуждено принять меня, до его сдавленного хрипа у меня под ладонью.
Он подо мной, мой. Его тело дергается в моем ритме, синие глаза полны шока и боли. Я трахаю его жёстко, быстро, вбиваюсь до упора, и каждый толчок — как удар. Удар по той хуйне, которую он во мне разжёг.
Никаких взглядов, которые тянут из меня что-то, что я не хочу отдавать. Никакой этой ебаной власти надо мной, которую он имел, сам того не зная. Я беру контроль обратно. Разрушаю его иллюзию, его нежную, глупую влюбленность. Я вхожу в него, и эта связь — грязная, насильственная, единственная возможная для такого, как я.
Блять, блядь, блядь, как охуенно.
Я чувствую каждый сантиметр внутри него — жаркий, скользкий, пульсирующий. Контроль — полный, абсолютный. Он хрипит в мою ладонь, пытается оттолкнуть, но не может. Он не ждал этой силы, никогда не видел ее направленной на себя. Это заводит ещё больше. Я ускоряюсь, долблю его глубже, и эмоции переполняют — злость, желание, страх. Всё смешивается в один невыносимый комок в груди.
Кончаю быстро — слишком быстро, не могу сдержать себя. В него, внутрь, глубоко, с рыком, рвущимся из горла. Волна накатывает с такой силой, что я глохну и слепну. Тело трясёт, член пульсирует, выплёскивая всё горячими толчками, которые, кажется, выворачивают меня наизнанку.
Безумно хорошо. Лучше, чем когда-либо.
Я выдыхаю тяжело, всё ещё прижимая его. Тело не сразу вспоминает, как двигаться дальше.
Джон лежит неподвижно, глаза закрыты, дыхание рваное. Щеки мокрые от слез.
Блядь.
Что я натворил.
Тишина в комнате режет уши, и сквозь нее я слышу самый паршивый звук на свете — Джон приглушенно, судорожно всхлипывает. Едва слышно, будто боится потревожить меня. Это не те звуки, которые должен издавать сержант Мактавиш.
Этот всхлип пробивает туман в моей голове. Он, как игла, выпускает весь воздух из этого раздутого, хищного пузыря, в котором я только что существовал. Весь ебучий кайф стекает с меня, оставляя только липкий, холодный налет.
Я резко отшатываюсь, будто обжегшись. Он тихо вздрагивает, когда мой член выскальзывает из него с влажным звуком.
Мои колени дрожат. Я сползаю с кровати, пятясь к стене, как преступник с места преступления.
Что, черт возьми, я только что сделал?
Джон лежит на животе, уткнувшись лицом в матрас, не двигаясь. Я вижу следы моих пальцев на бёдре — красные, потом будут синяки. Вижу, как между ног блестит — моё семя медленно вытекает из него. Моя грязь. И кровь. Не много, но она есть. Яркие капли на сером постельном белье.
Грязно. Как же здесь внезапно стало грязно.
Застёгиваю штаны дрожащими пальцами. Звук молнии кажется чудовищно громким. Руки, которые только что уверенно владели чужим телом, теперь едва слушаются, как после сильной контузии.
Бежать.
Надо просто уйти.
Я хватаю куртку и вылетаю из квартиры, хлопая дверью так, что она, наверное, звенит ещё несколько секунд. Бегу вниз по лестнице, перескакивая через две ступени.
На улице прохладно. Ночной воздух должен был привести меня в чувство, но он только выжигает легкие. Сырость лезет под маску, липнет к лицу — нет, это мой собственный пот насквозь пропитал балаклаву.
Я запрыгиваю в машину. Руки сами находят зажигание, включают передачу. Вцепляюсь в руль до боли в суставах и рву с места так, что шины визжат на всю спящую улицу.
Живот сводит. В груди расползается тупая, липкая паника, тихое, беззвучное безумие, которое начинает разъедать все изнутри.
Что я натворил?
Город проплывает за окном мельканием тусклых фонарей и черных пятен переулков. Завтра выходной, но мне нечего делать здесь.
Мне нигде нечего делать.
Еду на базу. Туда, где есть порядок. Где есть правила. Где я — лейтенант Райли, а не этот… ублюдок, который только что…
Мысли начинают догонять уже на трассе, встраиваются в ритм двигателя, в стук дворников, стирающих моросящий дождь.
Скажи уже, сука! Скажи это ебучее слово, которого ты так боишься!
Изнасиловал, блядь!
Я его изнасиловал.
Это трибунал. Разжалование. Тюрьма. Позор.
Мысли сбиваются в стаю хищных птиц, клюющих мозг.
Если Мактавиш заговорит — мне конец. Меня вышвырнут, как бешеную собаку. За грязное, мерзкое преступление против своего же товарища. Прайс посмотрит на меня этим своим взглядом, полным холодного, окончательного разочарования. Газ… Газ просто плюнет мне в рожу.
Служба — это единственное, что отделяет Саймона Райли от бездны. Если у меня заберут это, я просто медленно мучительно сдохну. Я не умею ходить в магазины, не умею платить по счетам, не умею жить среди людей без оружия в руках. Я — переломанное чудовище, которое способно только слушаться приказов и убивать. На воле такое долго не живет.
Я начинаю лихорадочно выстраивать линию обороны.
Джон был пьян. Очень пьян. Может, не вспомнит.
Мерзкая, кощунственная молитва шевелится во мне: пусть забудет. Пусть думает, что это был странный, грубый, пьяный секс. По взаимному недопониманию. Люди же ебутся по пьяни, блядь, да?
Он ведь сам хотел, чёрт побери, сам смотрел этими собачьими глазами, сам заигрывал! Он не будет рыпаться. Не захочет позора, огласки, пересудов. Он промолчит. Обязан промолчать.
Но если что, я смогу… смогу отмазаться. Сказать, что он сам начал. Что он не сопротивлялся. Что я не понял, что он не в себе. Любая ложь. Любая.
От этой мысли тошнит, она рвется в руках, но я всё равно за неё держусь. Потому что больше держаться не за что.
Рычу себе под нос, бью ладонью по рулю. Еще раз. Еще.
Ублюдок. Конченый ублюдок. Больное животное.
В этом нет откровения — я хорошо знаю, кто я такой. Человека из меня давно вытравили, а обратно собралось что-то кривое, не способное на нормальность. Чудовище Франкенштейна, переломанное, сшитое на живую нитку из окопной грязи и чужих костей швами наружу, а внутри — только тьма и ненависть ко всему, включая себя. Ничего нового. Я всегда это знал. Просто сегодня монстр вышел погулять без поводка. И сожрал лучшее, что у него было.
На КПП меня пропускают без вопросов. База спит. Бетонные коридоры пусты, освещены мертвенным светом люминесцентных ламп. Мои шаги гулко отдаются в тишине. Я дохожу до своей комнаты, захожу, запираюсь изнутри.
Тут, в четырех знакомых стенах, паника накрывает с головой. Я срываю с головы балаклаву, швыряю ее в угол, но все равно задыхаюсь. В глазах темные пятна. Руки сами тянутся к раковине. Я умываюсь. Раз. Два. Три. С мылом.
Не смывается. Эта грязь прилипла ко мне намертво.
Я падаю на койку, не раздеваясь. Кошмары приходят сразу — они всегда где-то рядом, под тонкой плёнкой реальности, терпеливо ждут, когда я закрою глаза, чтобы вцепиться в горло.
Я — сверху. Вхожу в него снова и снова. Джон поворачивает голову. Его синие глаза, яркие до безумия, не моргая, смотрят прямо сквозь маску, сквозь кожу, сквозь кость — в самое нутро, где прячется то, что когда-то было душой.
— Почему ты сделал это со мной, Саймон?
Я замираю. Во рту пересыхает, язык прилипает к нёбу. Ответа нет. Есть только чёрная пустота, которая и есть ответ.
И тогда его черты плывут, тают, как воск. Он превращается в Томми — и я кричу от ужаса, пытаюсь сбежать, но бежать некуда.
Я в яме, рот полон земли — сверху падает еще и еще. Надо мной лица моих мучителей — но я не узнаю их, они все в масках. Масках с черепом. Один за другим они стягивают их — ткань отходит с хлюпающим звуком, обдирая куски мяса. Я вглядываюсь, пока глаза не начинают слезиться от напряжения. И вижу. Под каждой окровавленной тряпкой — своё собственное, искажённое ужасом отражение.
Я вырываюсь из сна с таким рывком, что чуть не падаю с койки. В горле стоит комок от невыкрикнутого предсмертного вопля. Всё тело покрыто ледяным, липким потом, сердце молотит по рёбрам, как пулемётная очередь.
В тишине казармы мне чудится навязчивый, звук — тихие, подавленные всхлипы. Они струятся из каждого угла, ползут из-под койки, шепчутся в вентиляции. Я зажмуриваюсь, затыкаю уши ладонями — не помогает. Это эхо теперь живёт во мне.
Остаток ночи я провожу застыв в неподвижности, уставившись в потолок, слушая, как тикают часы, отмеряя время до того момента, когда всё это, неизбежно, рухнет мне на голову.