Work Text:
Острая боль взрезает горло, провоцируя истошный кашель — Сережа знает, что будет после. Он помнит это ноющее ощущение в груди с далекой юности. Благо, тогда все закончилось признанием и облегчением, даже врачей вмешивать не пришлось. Олег был внимателен, скрыть от него болезнь не удалось бы даже при большом желании. Теперь его рядом нет.
Сережа понимает, что это начало конца. Мозгом понимает, а почувствовать что-то по этому поводу не получается. Олег больше не приедет. Это не лечится. Врачи могут продлить жизнь, но ее остаток пройдет в мучениях. У него несколько лет.
Не то что бы у Сережи были планы на глубокую старость. Теперь их точно нет. Остается только уйти красиво. И сделать столько, сколько успеет.
***
Пол камеры снова обплеван кровью. Санитары и охранники знают, что с ним, и никак не реагируют. Они не могут ничего сделать. Грудь разрывает от режущей боли, в глазах бессильные слезы, от кашля уже болит голова, но нужно, чтобы побег вышел. Сережа нащупывает его рукой и вытягивает — больно, ужасно больно и противно, стебель рвется где-то внутри. Он даже не понимает, что это за цветок, никогда в них не разбирался. Да и разглядывать окровавленный ошметок не хочется. Хочется умереть.
То ли инстинкт самосохранения, то ли чужой голос внутри говорит, что нельзя, не здесь, не сейчас и уж точно не от любви к придурку, который тебя предал.
Отдай мне контроль. Тебе станет легче.
Становится страшно.
***
— Ты заболел?
Да, Олег, заболел. В самолете под кондеем посидел, продуло. Нет, просто слюной подавился. Что ему сказать?
Сказать нечего, да и незачем, потому что скоро это пройдет. Пернатая тварь займет привычную позицию у руля и симптомы смягчатся — побеги прекратят рост, кашель уймется.
Но Олег ждет ответ. И выглядит так, будто готов прямо сейчас подорваться в ближайшую аптеку за лекарствами от простуды, только вот никакой аптеки за углом нет, да и не поможет уже ничего.
Остается только вздохнуть и пойти пить лекарства, которые в наличии.
— Серый. Откуда кровь на подушке?
Прежде чем Сережа успевает придумать, как оправдаться или огрызнуться, Олег оказывается за его спиной. Взгляд становится еще более жалостливый, хотя казалось бы, куда уж больше. Его руки замирают в сантиметре от Сережиных плеч.
— Так ты все еще...
— Нет!
Сережа дергается в сторону, уходя от прикосновения, и запивает таблетку. От досады торопится и давится, закашливаясь. Олег снова пытается приблизиться.
— Сереж...
— Не лезь не в свое дело!
Крик раздирает горло почти так же больно, как ненавистные стебли в камере. Олег глядит побитой собакой — так виновато, что его почти жаль.
— Как не мое, если ты из-за меня...
Он даже не гадал. Предположил худшее и оказался прав.
— Ты много на себя берешь, Олег. Я тебя нанял. Ты на задании. Свое беспокойство держи при себе. Понял меня?
— Серый...
— Приказ ясен? — Сережа чеканит сквозь зубы не своим голосом.
— Прости меня.
Олег шепчет и подходит медленно, как к дикому зверю, что, впрочем, с недавнего времени не так далеко от правды.
— Я действительно думал, что мне больше нет места в твоей жизни, но никогда не переставал тебя любить.
— Ты правильно думал.
Олег осторожно берет Сережу за плечи.
— Дай мне шанс все исправить, Серый. Пожалуйста.
***
Чужое «я люблю тебя» все еще звенит в голове эхом. Олег целуется не очень уверенно, но так нежно, что хочется заплакать снова — признание далось нелегко, а теперь открылось много новых ощущений. Сережа почти забыл, каково жить без постоянной боли в груди, и никогда не знал, каково быть любимым взаимно. Олег чувствует смену настроения и отстраняется, заглядывает в глаза, снова увлажнившиеся.
— Тебе лучше?
Сережа торопливо кивает, глядя куда-то мимо чужого лица.
— Лечь хочу.
Олег сдвигается на кровати, освобождая путь к подушке, на которую Сережа тут же падает.
— Полежи со мной?
Олег послушно закидывает на кровать ноги и укладывается рядом, обнимая Сережину голову. Сережа сопит ему в ключицу, иногда шмыгая носом.
— Точно не хочешь воспиталке сказать? Или к медсестре сходить.
— А что она сделает?
— Не знаю, ну... Проверит, что все точно в порядке.
— Я ходил уже, еще в начале, она сказала, что все со мной нормально и я все придумал. У меня не дошло еще до видимых симптомов. Так что все хорошо. Я чувствую, что мне легче.
— Ладно.
Олег вздыхает и целует рыжую макушку. Думает о том, что бы случилось, затяни он с разговором еще на неделю или месяц. Нервно ежится и решает больше не думать. Главное, что теперь все хорошо.
***
Сережа глухо стонет, пока самозабвенно вылизывает Олегу рот. Олег шарит руками под футболкой — кожа плавится под ласковыми пальцами, член тяжелеет, хочется скинуть футболку и прижаться наголо. Сережа не ожидал от себя такой реакции, но отдается ей — может, это последняя возможность побыть с Олегом в принципе?
Под коленом скрипит кровать, Сережа падает на спину и Олег наваливается на него, тяжелый и горячий. Сережа тянет его футболку, и пока тот снимает, избавляется от своей. Впивается губами в чужие плечи, вжимает Олега в себя, дуреет от его тепла и запаха. Тело почти не слушается, бедра вскидываются навстречу, Олег подхватывает движение, трется об него пахом и жарко выдыхает в щеку. Сережа закрывает глаза, расслабляясь и чувствуя, как слабеют боль в груди и шум в голове. По лицу сыпятся влажные поцелуи, Олег шепчет его имя и жмется к губам.
Бедный Олег, так не хочет быть виноватым.
Сережа не успевает обдумать эту мысль, прежде чем снова погрузиться в туман.
***
Сережа сдерживает кашель при Олеге изо всех сил. Считает секунды после его выхода из камеры, пока не перестает слышать шаги. Тот и так пострадал, не хватало еще ставить его перед таким фактом — он не заслужил этой ноши. Если смерть неизбежна, Сережа сможет придумать, как уйти раньше, чем болезнь добьет его.
По крайней мере, так он думал первые пару дней. Время шло, а решимости не прибавлялось. На четвертый Сережа с ужасом признается самому себе, что не хочет умирать, даже если это необходимо. Преодолеть инстинкт самосохранения не так то просто, потому что он не считается с рациональными доводами о бессмысленности одной конкретной довольно мучительной в последние несколько лет жизни. Сережа устал, смертельно устал, а отдыха по эту сторону бытия не предвиделось, так что оставалось только вести с собственным телом войну на истощение — должна же боль его доконать в конце концов?
Чтобы Олег ничего не заподозрил, приходилось пихать в себя еду насильно, хотя есть не хотелось совсем. Сложнее было только следить за чистотой одежды, кожи и пола — на постель, благо, Олег не обращал внимания и не разглядывал ее.
На шестой день Сереже снятся цветы — он не запоминает, какие, помнит только ощущение липкого ужаса, и проснувшись, понимает, что кажется, это все. Перед глазами пелена слез, дышать получается плохо, будто легкие остекленели, остается только лезть пальцами в горло, потому что для кашля нужен воздух.
Проталкивая пальцы как можно глубже, Сережа думает только о том, что проебался. То, что он испытывает сейчас, и что испытает Олег, найдя его таким, это цена, которую Сережа заплатил за свое малодушие. И если он это хотя бы заслужил, то Олег не был виноват ни в чем. Хотелось исчезнуть без следа, чтобы у Олега не осталось даже памяти о том, что между ними что-то было. Хотелось исчезнуть, чтобы прекратить, наконец, задыхаться. Стебель тянется, длинный и склизский, но корни не достать уже никак, они поселились там в таком далеком детстве, что воспоминания оттуда сохранились только в виде неточных мутных реконструкций — Олег обнимает его, потому что Сережа забрался к нему под одеяло, хотя даже не собирался будить, Олег целует его в щеку, и Сережа думает об этом странном жесте еще несколько дней, Сережа хочет обнять его сам, но цепенеет, потому что боится, что снова будет больно, почему в этот раз не должно быть?
Скрипит дверь и, как же невовремя, он не мог подождать конца?
Олег шепчет заполошно «тише-тише-тише», подхватывает на руки и несет куда-то, кладет на мягкое и целует везде, куда достает.
Сережа хочет сказать «не надо», но может только хрипеть.