Work Text:
Расти досадливо вздохнул: миссис Дэвлин, дядина экономка, привыкла в точности исполнять его поручения, не ослушалась она и на этот раз. Перед смертью дядя вдруг спохватился и приказал миссис Дэвлин уничтожить его путевой дневник об экспедиции в Мали за 192… год и папку с неотправленными письмами. Всё, что удалось спасти из огня — одно-единственное письмо. Что хотел скрыть дядя? Отец бы непременно сказал, что Расти читает слишком много бульварных романов — но кто в семнадцать не любит тайны и загадки? К счастью, ни отец, занятый беседой с нотариусом, ни мать, ни миссис Дэвлин, с чувством выполненного долга отправившаяся следить за приготовлениями к поминальному обеду, не видели, как Расти выхватил из камина почерневшие по краям листы.
Расти всегда считал дядю, профессора ботаники Мискатоникского университета Уильяма Гринли, специализировавшегося на дендрологии, человеком скучным и старомодным, сухим, как гербарий. Что такому скрывать? Уж точно не интрижку с дочерью какого-нибудь вождя. А что, если дядя был повинен в каком-то преступлении? Или участвовал в махинациях? Или обнаружил клад, но почему-то утаил от семьи? Заперев дверь спальни, Расти аккуратно расправил пожелтевшие, ломкие по обугленным краям листы, исписанные мелким почерком. Начало письма, увы, сгорело. Очевидно, адресат знал все подробности, Расти же все эти имена и названия ни о чём не говорили.
«…писал тебе в прошлый раз, что в этой местности догоны называют себя «дономами» и говорят на диалекте донно-со и ломаном французском. Не стану утомлять тебя подробностями, которые уже излагал, о их быте и внутриплеменных сообществах, напомню лишь, что живут догоны изолированно и посему до сих пор сохранили языческие верования, однако привыкли, что время от времени в Мопти появляются белые люди — с середины прошлого века к ним заглядывают астрономы, зоологи и т.д. Корнер восторженно рассказывал, что догоны смыслят в астрономии и верят, будто пришельцы со звёзд научили их ремёслам и земледелию. Меня сказки чёрных никогда не занимали, но позже я прочёл всё, что нашёл о их верованиях — в них говорится о боге-творце Амме, о герое Номмо, укравшем огонь из небесной кузницы, о предке догонов Лебе, получеловеке, полузмее, — но я не нашёл никаких упоминаний о том, чему стал свидетелем.
Ты помнишь, что гинна, местный совет старейшин, отнёсся к нашей маленькой группе с должным почтением и разместил со всеми возможными удобствами. Также, друг мой, тебе хорошо известно моё мнение: женщинам не место в науке, потому я был против участия Маргарет Уитли в экспедиции, но, увы, лихорадка свалила Фалбера, нашего рисовальщика, ещё в нигерийском Кано, и кроме Уитли оказалось некому заменить его. Рассказывал я тебе и о её конфликтах с Доннелом, уже в четвёртый раз отвечавшим за нашу безопасность. Все мы держали с мисс Уитли дистанцию, обращаясь к ней лишь по рабочим вопросам, однако Доннел проявил к ней интерес известного свойства, а получив грубый отказ, не мог удержаться от подколок. На выполнение обязанностей это никак не влияло, и посему мы не вмешивались — никто силком Уитли ехать не заставлял, и если уж она оказалась не в силах поддерживать нейтральные отношения со всеми членами экспедиции, это исключительно её проблема. В деревне Уитли принялась угощать маленьких крикливых отродий мармеладом, конечно же, Доннел стал её поддразнивать и как всегда довёл до слёз. Тогда мы не придали этому значения.
Надеюсь, ты простишь меня за это длинное отступление. Дело в том, что я не только хочу освежить твою память, ведь прошло несколько лет, но и всячески оттягиваю момент, прежде чем изложу то ужасающее событие, после которого я поклялся, что ноги моей не будет на проклятом всеми богами африканском континенте.
Рано утром мы собрались выдвинуться в нагорье Бандиагара и стать там лагерем, чтобы не тратить время на дорогу до деревни — нам предстояло установить, насколько свойства местных видов акаций, в частности Acacia senegal и Vachellia nilotica, отличны от равнинных. В прошлый раз я уже описывал тебе это живописное место, известное древними жилищами, святилищами и подземными тоннелями, вырубленными прямо в скалах. Сделали это не догоны и не теллем, жившие на этой территории до них — местные считают это плодами трудов пришельцев со звёзд. И действительно, некоторые фигуры в резных орнаментах святилищ выглядят столь чужеродно, что вселяют неясную тревогу. Впрочем, догоны ходить туда не боятся, и охотно согласились проводить нас, но стоило упомянуть, что мы собираемся заночевать там же, гинна всполошились. Жрец, огон, заявил: лагерь можно разбить через три дня, но пока на небе красная луна, ночью в Бандиагаре оставаться нельзя. Доннел посмеялся, сказав, что колдовство нам не страшно и мы вооружены — ни зверью, ни разбойникам не поздоровится, но огон ответил, что нам не угрожают ни те, ни другие, однако некая царица разгневается, если мы придём в её владения в неположенное время. Корнер, конечно же, хотел расспросить огона подробнее, но я одёрнул его: «Если вам так интересны россказни дикарей, вам следовало избрать не ботанику». Позже я думал, что, если бы позволил растолковать, какая опасность нам грозит, всё могло сложиться иначе, но… тебе ли не знать, что я бы не прислушался к дикарским байкам. В итоге наш проводник по имени Оготемелли и носильщики, нанятые в деревне, всю дорогу были мрачны, но больше не пытались отговорить. Обустройство лагеря заняло время, но Оготемелли заявил, что не останется в лагере на ночь, а придёт на рассвете. Доннел высмеял его, но тот был непреклонен. Уходя, он что-то сказал о гиенах, но так невнятно, что переводивший Блэквуд не разобрал.
В прошлый раз я не стал писать тебе об этом, теперь же должен пояснить. С гиенами в Африке связано немало суеверий. В Нигерии есть племена, что держат их как собак, но в основном от гиен стараются держаться подальше. Хотя маски этих отвратительных созданий, долгое время считавшихся гермафродитами, используют в ритуалах, связанных с культом предков, ибо считается, что на гиенах души умерших навещают родню в мире живых, поверья, связанные с ними, мрачны. Говорят, на них ездят ведьмы на свои шабаши, или же что колдуны оборачиваются гиенами и пожирают своих врагов, кроме того, колдуны и ведьмы могут натравливать гиен на неугодных, а в темноте в гиеньих глазах светятся души съеденных ими людей. О чём-то подобном мы и подумали.
От места, где мы остановились, было рукой подать до скал. Пока было светло, Уитли зазря переводила материалы, зарисовывая покинутые жилища и орнаменты, от которых веяло невообразимой древностью. За ужином Доннел снова донимал её, остальные уже давно не обращали внимания (кроме недовольно хмурившегося Корнера) — мисс Уитли давно было пора привыкнуть к грубым шуткам Доннела и не демонстрировать окружающим свою раздражающе ранимую натуру. Мы легли спать в своих палатках, как много раз до того, и ничего, кроме красной луны да визгливого хохота гиен вдали, не предвещало грядущего кошмара.
Не знаю, сколько я проспал, разбудило меня давящее ощущение пристального взгляда. Не сразу пришло осознание, что уже не сплю и происходящее — не дурной сон. Я сидел на земле, раздетый и привязанный, остальные девять членов экспедиции точно так же были обнажены и привязаны к врытым в землю столбам; рты нам заткнули клочьями нашей одежды. Как мы не почувствовали, что нам вставляют кляпы и перемещают? Для меня самого это загадка, вероятно, мы были одурманены — я помню запах, тяжёлый, не рассеивающийся даже на открытом воздухе, похожий на амбру и мускус. Сперва я подумал, что это чёртовы догоны решили напугать нас, раз мы не послушались огона. Ах, если бы!
Очнувшийся Доннел отчаянно задёргался, а следом и Блэквуд попытался освободиться, остальные же пребывали в оцепенении. В свете ярких костров я обнаружил, что мы находимся в неизвестном месте — оно походило на одну из площадок Бандиагары, только над ней возвышались башни, сложенные из грубо вытесанных камней, несомненно, древние, уже пострадавшие от безжалостного времени; они отбрасывали на нас чёрные тени, источающие холод, хотя ночь была жаркой и душной. Прямо перед нами находилась каменная глыба, испещрённая неведомыми знаками — я не понимал, что они означают, но даже смотреть на них было неприятно, они будто усиливали и без того охвативший нас страх. Позже мне удалось выяснить, что подобные письмена встречаются в нечестивом «Некрономиконе», хранящемся в закрытой секции библиотеки нашего университета.
Вокруг раздавались низкий гул барабанов и резкий визг костяных дудок — казалось, звук шёл отовсюду, с башен, из подземелий… Мы не видели игравших, но начали различать за пределами освещённого пространства, что окружены вооружёнными копьями и кинжалами чернокожими — крупными женщинами, опоясанными шкурами и украшенными костяными ожерельями, и низкорослыми мужчинами, на которых были только ожерелья, но те и другие носили искусно сделанные маски, изображающие морды гиен — курносых пятнистых, и остромордых полосатых, и земляных волков. Они ритмично приплясывали, музыка (если эти дикие, хаотичные звуки можно так назвать) становилась всё громче, и вдруг толпа расступилась, почтительно пав на колени, но продолжая извиваться. Мимо них к алтарю прошли шестеро вооружённых женщин, копья и кинжалы их сверкали в свете костров драгоценными инкрустациями, и четверо тонкокостных мужчин в золотых ожерельях, на них были такие же маски, как на остальных. Та, которую они окружали, тоже сперва показалась мне прячущейся за маской, но, когда её свита расступилась, передо мной предстало ужасное создание, чей облик бросал вызов самому понятию реальности.
Я учёный, мой рациональный ум ставит под сомнение всё необъяснимое и ищет разъяснения, посему я до сих пор не в состоянии принять то, что предстало перед моими глазами, но это был не обман зрения и не искусный грим. Ты знаешь, как тщательно я избегал вопросов о той ночи, но молчание тяготит меня, оттого я и решился изложить, наконец, всю правду.
Когда свита расступилась, перед нами предстала женщина в парчовом покрывале, богато расшитом фигурами каких-то невообразимых чудовищ и отороченном мехом. Она заговорила, но я был столь шокирован, разум мой пребывал в таком смятении, что я запомнил лишь голос, низкий и грубый, он словно звучал в моей голове. Женщина говорила на незнакомом наречии, но я понимал его, словно родной английский. Двое мужчин почтительно сняли с её плеч покрывало и, если бы не заткнутый рот, я бы закричал. Даже Доннел затих.
Это создание, что огон назвал «царицей», имело, как я уже сказал, тело женщины невысокой, коренастой, с выпуклым животом, какой бывает у много рожавших, тяжёлыми грудями, короткими кривыми ногами и сильными руками, толстые пальцы оканчивались длинными чёрными ногтями, но то, что болталось между ног, походило на внушительный пенис и щупальце. Кожа этой богопротивной твари была тёмно-серой, какой не встречается у людей, но бывает у котов-сфинксов и голых мексиканских собак, от шеи и до самых стоп усеянная чёрными пятнами-розетками, а руки и ноги покрывали полосы, похожие на причудливые татуировки. Уродливая голова принадлежала пятнистой гиене, но густая грива, спускавшаяся вдоль хребта, походила на гриву полосатой гиены, однако хвост без сомнения принадлежал пятнистой (короткий и толстый, покрытый длинной чёрной шерстью). Веки моргали, глаза горели зелёным светом, острозубая пасть открывалась, издавая грубую речь — ни одна маска не может быть столь реалистичной. Шею этого существа украшали драгоценные ожерелья, некоторые весьма тонкой работы.
Царица (я вынужден называть её так, как бы противно ни было) указала на дрожащую Уитли, ту освободили и швырнули ей под ноги. Она подняла дрожащую Уитли с неожиданной заботливостью и стала что-то нашёптывать на ухо. Понемногу взгляд Уитли начал проясняться. Она обнимала себя руками, кусая губы, наконец, Царица отстранилась от неё. «Ты действительно хочешь стать сильной?», — спросила она, и Уитли кивнула. «Тогда выбери». Подслеповато щурясь, Уитли обвела нас взглядом и указала на Доннела. Рука её дрожала. Тут же к нему шагнули две женщины, отвязали и, едва он успел дёрнуться, скрутили и поволокли к испещрённой знаками глыбе. Доннел был сильным малым, нам доводилось видеть его в драке, но сейчас он лишь слабо трепыхался не в силах справиться всего лишь с двумя чёрными бабами. Они швырнули его на этот дикарский алтарь и тут же к ним присоединились ещё две, они прижали Доннела за руки и за ноги, распластав, как лягушку. Мускулы Доннела вздувались под кожей, но он не мог вырваться, только яростно мычал сквозь кляп.
Царица подвела Утли к нему и протянула руку. Тут же одна из свободных женщин подала ей обсидиановый кинжал, который Царица вложила в ладонь Уитли. Не знаю, что нашептала эта тварь глупой девке, чем задурила голову — Уитли ударила Доннела в грудь, но руки её так тряслись, что лишь пустила кровь. Доннел забился, и Уитли ударила снова, но замах её был слишком слаб. Тогда Царица сама направила её руку, прямо в сердце. Удар был смертельным, но Уитли не унималась — снова и снова вонзала кинжал в неподвижное тело, брызги крови летели ей в лицо. Я до сих пор вижу её исступлённый оскал, стоит прикрыть глаза. Обессилев, Уитли покачнулась, но женщины подхватили её. Царица забрала кинжал и мощным ударом вонзила Доннелу в грудь, раскроила его от груди до паха (от скрежета лезвия по костям и влажного звука рвущейся плоти меня замутило), просунула руки в рану и рывком распахнула его рёбра. Я пишу эти строки, а в ушах у меня вновь звучит хруст костей. Царица вырвала сердце Доннела, обнюхала и отбросила: «Гнильё». Я думал, ничего ужаснее не увижу — о, как же я ошибался! Глаза Доннела были широко распахнуты. Это чудовище оттянуло его веки и… Мне подурнело, когда Царица вырвала его глаза и велела Уитли проглотить их. Тошнота подкатила к горлу, я едва не захлебнулся, пока боролся за вдох, хотя бы был избавлен от омерзительного зрелища.
Тело бедняги Доннела сбросили с алтаря лицом вниз, как мусор, а на край посадили Уитли. «Готова ли ты принять силу? — прорычала Царица. — Решение за тобой». Уитли кивнула. Рот её был испачкан красным. Царица дёрнула её за бёдра к себе, встала между раздвинутых коленей и отвратительный отросток, изгибаясь, сам потянулся к промежности Уитли. Царица овладела ей, задвигалась мощно и резко, шумно сопя и рыча, запрокидывая голову, грива её дыбилась, хвост дрожал. Уитли скулила, цепляясь за край измазанного кровью алтаря, вскидывала бёдра, и не сразу я понял, что жалкие звуки, издаваемые ею, были признаком удовольствия, а не боли. Кажется, она потеряла сознание, по крайней мере, когда всё закончилось, её унесли на руках. Однако на этом всё не завершилось.
Царица потянулась, облизала уродливую морду длинным языком, словно сытно пообедала, и принюхалась. «Здесь тот, кого я благословлю», — взгляд её остановился на Корнере. Его тоже швырнули ей под ноги, как добычу, но поднимать его она на стала. Окровавленными руками Царица коснулась его лица, провела по волосам, сама вынула кляп. Корнер не кричал, только таращился. Отросток между её ног снова изогнулся, зашарил по его лицу, ища рот. В каком-то оцепенении Корнер впустил его. Царица низко урчала, хвост её бесстыдно задрался. Корнер давился, слюна текла по его подбородку, но самое мерзкое — его собственный член поднялся. Было в этой непроизвольной физиологической реакции что-то ещё более противоестественное, чем в сношении Уитли. Царица излилась Корнеру в рот, и он тоже эякулировал, рухнув без чувств. Вернувшиеся женщины унесли его следом за Уитли. Нас осталось семеро, мы оцепенели от леденящего ужаса, ожидая своей участи, Царица же снова обвела нас взглядом и указала на доктора Томпсона: «Он достаточно жирен, сгодится для пира». Лишившегося чувств Томпсона унесли. Она смотрела на нас горящими глазами, отражавшими алые всполохи костров (а, может, то было адское пламя), скалила жёлтые зубы в издевательской ухмылке. «Эта земля никогда не станет вашей, но вы можете лечь в неё», — только и сказала она. Мужчины, до того стоявшие в стороне, накрыли её плечи покрывалом, и Царица удалилась. Понемногу ужасная музыка начала утихать, все стали расходиться, костры затушили. Мы остались одни под красной луной, гиены визжали и хохотали где-то совсем близко, словно насмехались над нашим положением. Мы выбились из сил, пытаясь освободиться, когда же я пришёл в себя, было утро и я находился в нашем лагере один.
Оготемелли обнаружил меня, голого, мечущимся в панике по опустевшему лагерю. Он начал причитать, трясти какими-то амулетами, но без Блэквуда я ничего не смог разобрать. Его и ещё пятерых, впрочем, нашли неподалёку спустя пару часов и напуганы они были не меньше меня. Дальнейшее тебе известно: ни констебль, ни комиссар фактории не проявили к случившемуся должного внимания. Тел Доннела и Томпсона так и не нашли, что до Уитли и Корнера, они каким-то образом оказались в деревне фула, находящейся в двух днях пути от Бандиагары. Блэквуд пытался рассказать правду, и это привело его в швейцарскую клинику неврозов, где он, как ты знаешь, скончался спустя три месяца от передозировки снотворного (сдаётся мне, это было самоубийство). Рэдвэлл крепко запил и через два года пьяным разбился на своём паккарде, мы же, оставшиеся, поклялись больше не возвращаться в Африку, таящую столько противоестественных мерзостей.
Про Корнера ты уже знаешь: он оставил занятия наукой и переехал в Париж, малюет картины в дикарском стиле, носит женскую одежду и живёт со скульптором. Всегда ли он был таким или Царица что-то извратила в нём? Не знаю. Однако он никогда мне не нравился — слишком уж дружески общался с черномазыми, будто они ровня.
С Маргарет Уитли мне довелось встретиться на следующий год после возвращения из проклятой экспедиции на университетском благотворительном балу, куда пригласили и спонсоров. Помнишь, ты спросил, отчего я ухожу так рано? Я тогда отговорился недомоганием, на самом же деле мне невыносимо было находиться с ней не то что в одном помещении — в одном городе.
Уитли была дурнушкой: тощей, нескладной, сутулой от сидения над зарисовками и подслеповатой, с жиденькими мышастыми волосёнками. Теперь же она выглядит словно кинозвезда, сошедшая с Голливудских холмов, я не узнал её, пока она сама не подошла ко мне, полюбопытствовав, отчего нынче я не высовываю нос дальше родного материка. Раньше она постоянно мямлила да хныкала, но теперь держалась уверенно, даже властно. Признаюсь, я растерялся. От доктора Хилла я узнал, что она замужем за весьма представительным дельцом, кидающим университету жалкие подачки», — строчка с фамилией, как назло, оказалась прожжена насквозь, как Расти ни старался, разобрать, кто это и чем занимался, не смог, к счастью, остальное письмо почти не пострадало. «…дили слухи, что он тиран и отправил на тот свет двух жён. В следующем году бывшая мисс Уитли стала вдовой: супруг не жаловался на здоровье и смерть его стала неожиданностью, породившей немало слухов. Ты наверняка слышал, якобы лицо покойного выражало крайний ужас и даже лучшим похоронным гримёрам не удалось сгладить это выражение? Что ж, я ничуть не удивлён.
До прошлого месяца я ничего не слышал об этой женщине — целых пять лет, но вот мы снова столкнулись на рождественском балу. Она всё так же хороша и обольстительна (оттого опаснее) и, унаследовав всё состояние и бизнес, сама ведёт дела, притом успешно (чёрт возьми, мне даже приводили её в пример, пытаясь убедить, что мои взгляды отстали от времени), а полгода назад вышла замуж второй раз. Её новый муж совсем молодой человек, подающий надежды поэт. Я видел, с каким обожанием он смотрел на неё, как старательно прислуживал. Знаешь, о чём я думал в тот момент? В стае пятнистых гиен самцы занимают самое низкое положение, всю жизнь они вынуждены пресмыкаться и валиться на спину перед распоследней самкой в иерархии. Вот так и этот, и, смею предположить, протянет он дольше — пока не надоест. В глазах этой женщины я видел тот же адский блеск, что у Царицы, и даже сейчас мне делается не по себе, стоит лишь вспомнить о ней. О них.
Наверняка, прочтя это письмо, ты сочтёшь меня сумасшедшим, однако держать в себе правду годами — тяжкое бремя. Ты и сам знаешь о…» — здесь бумага обгорела и ничего больше было не разобрать.
Насколько близкому другу ни адресовано было письмо, не удивительно, что дядя его не отправил. На сумасшедшего он совсем не походил — до последнего своего часа Уильям Гринли оставался в здравом уме и донимал собравшуюся родню ворчанием и придирками. Было ли это каким-то помутнением рассудка? Возможно, догоны их чем-то опоили? Вопросы роились и ответов не было, разве что… выяснить, кто такая бывшая мисс Уитли? Весьма соблазнительно было проверить свои навыки детектива. Такая ли она нынче красотка, как упомянул дядя? Но снова и снова мысли возвращались к Царице с головой гиены. Если допустить, что описанное дядей было взаправду, что она такое? Древнее воплощение хтонических сил? Разве может подобное создание существовать? Действительно оно наделило Маргарет Уитли некой силой или лишь разбудило то, что в ней уже было? Расти сомневался, что стоит искать ответы на эти вопросы («Многие знания — многие печали», — любил повторять отец) и надеялся, что не увидит блеск глаз Царицы во сне.