Work Text:
На стене в тесной забегаловке с желтым светом висит постер с Ди Стефано. Черно-белый, конечно, засаленный и поблекший, уголки пытаются завернуться внутрь, несмотря на полоски старого скотча. Форма цвета снега, который Рауль видел в Мадриде лишь однажды: он выпал за ночь за три дня до Рождества, а потом растаял, оставив только грязные лужи и несколько снимков, которые отец сделал на пленочный «Кодак». На груди, чуть повыше сердца у Ди Стефано эмблема «Реала».
— Я, — говорит Гути, — буду там висеть однажды. Запомнил, пацан?
Дядюшка Хуан, который принес им два дешевеньких пива, понимающе ухмыляется. Рауль и любит, и ненавидит, когда Гути зовет его пацаном, между ними всего-то год, какие-то месяцы. И все-таки что-то замирает, когда тот покровительственно кивает и хлопает Рауля по спине. Гути точно знает о жизни больше: он привел сюда Рауля, он взял им обоим по пиву, он курит, говоря, что играть это никак не мешает. Он, небрежно опершись о шкафчик раздевалки, рассказал Раулю, как Эмилия, которая живет от него через три дома, пустила его к себе, разделась и сказала, что у нее не было никого и что она хочет, чтобы это был Гути. От взрослой, огромной жизни Гути у Рауля немного кружится голова.
— Он великий, — возражает Рауль. — Альфредо. Таких, как он, больше не будет никогда.
— А я и не говорю, что буду таким же. Я говорю, что буду вот там, — он кивает на стену, — висеть. Только цветной. А форма все равно белая.
Два года Рауль мечтал носить до самой смерти бело-красную полосу. Часть его все еще тоскует по этой мечте, но новая так восхитительна, так притягательна, что ему почти не совестно. Гути олицетворяет собой все, что так привлекательно и запретно.
«Избегай дурных компаний, и все с тобой будет хорошо», — сказал ему его первый тренер.
Гути — дурная компания, и Раулю хватает честности это признать. А еще Гути лучший с мячом, еще он таскает Рауля за собой, зовет пацаном и говорит, что будет на постерах, которые крохотные бары и закусочные Мадрида лепят на стены. Те, куда приходят одетые в белое. Дурная компания спрашивает, взять ли еще пива, и Рауль кивает, хотя его уже чуточку ведет.
— Я позвоню.
Его пропускают к телефону в подсобке, и заплетающимся языком Рауль говорит маме, что зашел к Роберто, чтобы наверстать по учебе. Что вернется поздно. Мама верит — всегда верит, и от этого становится стыдно. Пиво чуть притупляет чувство вины. Глаза Гути, веселые и бесстыдные, говорят, что читают Рауля без усилий. Гути весело быть плохим парнем, он лучший из плохих парней, просто чемпион.
Он, даже не думая понизить голос, рассказывает Раулю, как отлизать девчонке так, чтобы ее бедра крепко-крепко стиснули шею, чтобы вся она выгнулась, застонала, а ее нежное отверстие под языком запульсировало, волнительно сокращаясь. Рауль алеет до самых ушей, но не простит перестать. В старых спортивных штанах уже тесно, и надо заканчивать этот вечер. Бросить на стол пару сотен песет и сказать Гути, что они увидятся послезавтра на тренировке.
Гути смеется и протягивает руку, чтобы щелкнуть его по лбу.
— Ладно, ладно. Разберешься сам когда-нибудь. Ты же способный, я знаю, любой девице с тобой повезет.
Любые девицы сливаются для Рауля в единый размытый образ, похожий и на мать, и на медсестру Долорес, и на Викторию Абриль. Гути же здесь, прямо перед ним, от него пахнет дешевым парфюмом, который тот, Рауль знает точно, разбавляет водой, чтобы хватило надолго. Его голос, минуя голову, устремляется сразу в пах. Раулю хотелось бы объяснить, чего он хочет, но слова не приходят на ум. Старшим приятелям не говорят «у меня стоит, когда ты говоришь о девушках».
— Я сейчас, — говорит Рауль.
В тесном туалете одна кабинка и единственный писсуар. Поперек зеркала идет трещина. Рауль плещет в лицо холодной водой, но стояк не уходит. Дрочить здесь как-то противно, поэтому он мнет себя через ткань и дышит глубоко, надеясь, что возбуждение отступит. Он брезгливо приваливается к стене и стискивает себя сквозь трусы и штаны. У Гути светлые волосы, и он ругается через слово. Раулю безумно хочется дотянуться до него, научиться этой же свободе. Побыть плохим парнем хотя бы немного.
Хочется, чтобы вместо девушек Гути заметил его — хоть разок.
От этой мысли он унизительно спускает прямо в штаны, на которых остается пятно. Рауль льет воду, а для Гути объясняет:
— Облился, пока мыл руки.
Тот не спорит, но и не верит. Закуривает, и от дыма едко пощипывает ноздри. Рауль со смесью ужаса и стыда осознает, что влюблен. Что Хосе Мария Гутьеррес занял все его мысли — те, что не про футбол.
Когда они идут по темным улицам, Гути говорит:
— Смешной ты, конечно. Хочешь, а?
Рауль хочет так сильно, что круглые фонари двоятся в глазах. Что во рту некуда девать слюну, и он сплевывает ее в жухлую траву.
— Ты о чем? — бросает он, пытаясь справиться с безумным сердцем.
Гути улыбается и качает головой. Он ослепительный, невероятный, и Рауль чувствует, что по щеке течет слеза. Хоть бы Гути не заметил, он как раз идет с другой стороны.
Они, как и всегда, расходятся у автобусной остановки, и, оказавшись дома, Рауль, спешно стянув мокрые штаны, падает на постель. Он трется вновь вставшим членом о простынь, пытаясь представить, что делал бы Гути. Как бы он делал. Как его пальцы легли бы на длину. Взял бы он в рот? Что он позволил бы Раулю и что сделал бы сам?
Вместо облегчения оргазм приносит только пустоту. Рауль обещает себе, что расскажет: наберется смелости и скажет. До того дня, когда Гути окажется на постерах всего Мадрида.
***
Рауль проверяет все обычные места, но официанты и охрана только разводят руками. Не видели, не приезжал, не было. И Рауль вспоминает: местечко возле старой базы «Кастильи». Наверное, снесли даже дом.
Но нет, все здесь, только машина Рауля выглядит на этой улице как плазменный телевизор в хибаре. Гути сидит на пластиковом стуле и пьет — да, пиво. Перед ним ровненький ряд опустевших банок. Глаза у него красные, воспаленные, грустные. Рауль падает на соседний стул.
— Глянь, — говорит Гути, — смотри-ка, кто там.
Рауль машинально поворачивает голову. Двери нараспашку, и отлично видно, как внутри к стене кнопками прикреплен постер: белая форма и черная семерка. Над ней только имя. Его имя.
— Вот это я понимаю — слава. А я-то мечтал там оказаться.
Смотреть на себя на том месте, где когда-то висел величайший из великих, странно и неправильно. Наверняка просто старый постер совсем износился, и его заменили тем, что можно достать в любом газетном киоске. Раулем.
— Эх, пацан, — говорит Гути. Он пьян, и хорошо, если только пьян. Под глазами у него синеватые мешки. Раулю опять пятнадцать, и перед ним сидит главный человек в жизни и на поле. — Поезжай домой и оставь мне этот дивный вечер.
— Хватит пить, — говорит Рауль, чтобы что-то сказать. — Я тебя люблю.
Сегодня в Мадриде сухо, но прохладно. Зима, в конце концов. Небо чистое, но засвеченное до коричневого, не видно ни единой звезды.
— Ты это брось, — говорит самый удивительный человек. Комкает банку, и из нее выплескивается немного пены, которая бежит по пальцам. Рауль сглатывает. — Брось. А я возьму еще. Знаю, что ты не присоединишься.
Рауль подзывает девочку-официантку в зеленом фартуке и сует ей сто евро. В прошлый раз никто и не думал, что границы валют сотрутся. «Не нужно об этом рассказывать», — вполголоса объясняет ей он, потому что ее глаза светятся узнаванием. Дрожащими руками она убирает пустые банки. Приносит два кофе.
— Я всегда хотел сказать, — роняет Рауль, изучая взглядом влажную поверхность пластикового стола.
— И как, полегчало? — зрачки Гути загораются забытым юношеским любопытством. У него давно не было такого взгляда. Рауль качает головой.
— Пацан-пацан, — улыбается тот. — Вернее, какой ты пацан. Ты Рауль. Легенда.
Указательным пальцем Гути рисует на мокром столе семерку, а потом прижимает палец к губам. Коротко и будто бы небрежно.