Chapter Text
Занка просыпается так резко, будто ему ноготь вогнали между позвонками.
Кровать ещё тёплая. Запах Джаббера налип на подушку, простынь сбита, всё ещё неся отпечатки их тел. Джаббер уже ушёл. Занка трёт рукой лицо — каждая мышца в его теле напрягается, как пересохшая бечёвка.
— Бля...
Он встаёт — вернее, пытается. Потому что у него дрожат бёдра, тянет в паху, а нижняя часть живота жгуче выражает своё неодобрение, вырывая из него стон. Ванна кажется в милях от него. Занка продвигается к ней, как может, пыхтя на каждом шагу, и всё же достигает зеркала.
Он поднимает глаза на своё отражение, и его мозг взрывается.
«Ёбаный же ты боже».
Отражение настигает его, как божественная кара.
Его шея. Торс. Бёдра, горло — всё угроблено! Покрыто отметинами везде — где красные, где фиолетовые, какие-то уже налившиеся синевой. Очень чёткие следы зубов. Два синяка в форме пальцев на его талии. Слабые, почти незаметные следы от дредов, как будто они всю ночь натирали ему шею.
На ключице отметина потемнее привлекает его внимание — чудовищных размеров засос возле следа от укуса, который уже начал заживать. Занка проводит по коже, чтобы проверить — ага, настоящий. Он продолжает проверку, внутренне и паникуя, и восхищаясь.
Потом его взгляд опускается.
Прямо над его бёдрами, там, где Джаббер ухватил его, чтобы подтянуть поближе: два массивных пореза от когтей.
«И как я должен это пережить?!»
Занка хватается за раковину, на волоске от того, чтобы начать материть зеркало. И когда ему кажется, что на этом всё, он слегка поворачивается.
Фатальная ошибка.
Зона между его лопатками и затылком — поле брани. Смесь слишком откровенных засосов, намеренных укусов и красных пятна от того, как Джаббер хватал его.
Каждая отметина — посекундная транскрипция прошлой ночи.
Позы. Жесты. Звуки, которые он отказывался помнить, но которые всплывали в памяти всё равно.
Занка моргает в ужасе.
— Я покойник.
Он прижимает одежду к лицу, красный, как в лихорадке. И в голове у него только одна мысль: «мне понравилось».
Занка сразу же натягивает водолазку — самую закрытую из тех, что у него есть, — и в панике натягивает сверху ещё и тонкий шарф. Он, как маньяк, трижды проверяет в зеркале, что ничего не видно, и аккуратно шагает в сторону столовой.
Столовая в этот день... подозрительно шумная.
Не весёлая и не оживлённая — наполненная скорее нервным ропотом, когда все говорят, поглядывая по сторонам. Занка хмурится. Он берёт поднос, наливает себе чёрного кофе, берёт два кусочка тоста, и руки его всё ещё слегка подрагивают.
Когда Занка садится, острое тянущее ощущение внизу живота заставляет его зашипеть сквозь стиснутые зубы. Он хватается за стол, стараясь выглядеть нормально.
Рию, сидящая рядом с ним с тостом, капая джемом на поднос, пихает его локтём в бок так сильно, что он почти скулит.
— Эй. Сегодня какое-то экстренное собрание будет, — говорит она с набитым ртом. — Будет весело!
Занка смаргивает:
— Весело?..
— Чего? — Рию выгибает бровь. — Только не говори мне, что ты ничего не слышал.
— Что слышал?
Рию смотрит на него, пристально анализируя каждую из черт лица. Занка встречает её взгляд, внутренне молясь, что его водолазка не сползла. В конце концов она возвращается к своему тосту:
— Ну, увидишь.
Занка замирает, но прежде, чем он успевает что-то сказать, она добавляет:
— Ты сегодня не такой угрюмый, как обычно.
Не такой угрюмый! Он сглатывает кашель, отворачиваясь, с горящими ушами под мехом воротника.
Конечно, его же всю ночь наизнанку выворачивал враг общества номер один!
Он прочищает горло.
— Я хорошо выспался.
Рию кивает, удовлетворённая. Хорошо. Она ничего не знает. Занка вдыхает чуть легче.
Она нагибается к нему и возбуждённо шепчет:
— Ты увидишь. Будет прям большое, большое месиво!
Занка сглатывает, его и без того сжимающийся желудок стягивается ещё сильнее.
Что именно он пропустил прошлой ночью?
Внезапную атаку? Новую мусорную тварь, вылезшую из ниоткуда? Или, того хуже — предательство!
Его мысли петляют, пока дверь столовой не открывается, и не входит очень серьёзный Корвус. Его присутствие мгновенно высасывает весь воздух из помещения. Опускается тишина... а Рию продолжает вгрызаться в свой тост так, словно смотрит остросюжетный сериал.
Возле неё Рудо распрямляется, недоверчивый и явно неосведомлённый о назначенном собрании. Глаза его расширяются: он тоже ожидает худшего. Энджин старается выглядеть серьёзным, но его нога нервно тарабанит по полу, словно предвосхищая бедствие.
Корвус тяжело опускает руки на центральный стол.
— Я буду очень прямолинеен, — начал он низким голосом, — Вы — уборщики. Профессионалы. Не животные.
Глаза Занки расширяются, Рию душит смешок, а Рудо смотрит на неё озадаченно: «что мы сделали на этот раз?»
Корвус неумолимо продолжает:
— Позвольте вам напомнить, что в штабе запрещено драться друг с другом! И уж тем более ночью!
Сейдж кивает, и по комнате пробегает волна. Занка сжимает челюсть. Ну, блять.
— Это возмутительно, босс! Кто бы посмел это сделать? — спрашивает уборщик позади.
Корвус вздыхает и поднимает ладонь.
— Кто-то, кто подрался ещё и в комнате.
Поражённый ропот распространяется по столовой. Рию обрадованно усаживается поудобнее. Занка чувствует, как во рту у него взрывается сердце. Корвус невозмутимо продолжает:
— Такого рода поведение строго запрещено. Оно ставит под угрозу сплочённость команды. Если у вас есть личного рода проблемы, то вы должны решать их снаружи, под присмотром. Не круша матрасы, стены и...
Он ударяет по столу.
— Уж точно не поднимая на уши весь этаж!
Занка надеется, что сможет стать невидимым. Рию смеётся так сильно, что ей приходится прикинуться, будто она подавилась тостом.
Корвус поднимает голову.
— И ещё: не смотрите порно так громко. Это невыносимо.
— Чего не смотреть? — переспрашивает Рудо на полном серьёзе.
— Ничего! — подпрыгивает Рию и закрывает ему уши. — Забудь! Ты ничего не слышал!
Энджин взрывается смехом и почти давится своим кофе. Звук резонирует по столовой, и Корвус посылает ему убийственный взгляд. Энджин вытирает рот, но не прекращает — процесс уже запущен, и никто не останавливает его.
— Наверное, это была битва титанов, босс, — он барабанит по столу, имитируя задумчивость, — Типа... стенка на стенку. Кулак на стенку. Тело на...
Корвус угрожающе поднимает палец. Энджин сразу же распрямляется, но поворачивается к группе с особой серьёзностью:
— Мне кажется, мы должны чествовать тех, кто это учинил. Весь этаж побудить — это достижение. Требующее настоящей... выносливости.
Кто-то сзади хихикает.
Занка чувствует, как его душа покидает тело. Он смотрит прямо перед собой, как солдат, обвинённый в военных преступлениях.
— Как ты думаешь, кто это был? — заговорщически шепчет Рию. — Кто мог бы наделать столько шуму, Занка?
Занка отворачивается, стремясь скрыть всполох паники во взгляде, и молчит. Энджин поднимается и продолжает:
— Ну правда, босс, нам нужно ввести цветовые обозначения. Зелёный, когда кто-то слишком громко смотрит порно. Оранжевый, когда кто-то дерётся. Красный, когда кто-то сражается с кем-то другим у себя в комнате...
Энджин бросает взгляд на Занку, и Занка почти разливает свой напиток.
— И фиолетовый, когда у кого-то апокалипсис на простынях.
Рию взрывается хохотом, стукаясь лбом о стол. Рудо смеётся по цепочке, всё ещё ничего не понимая и закрывая уши руками. Корвус раздражённо ударяет кулаком по столу.
— А ну хватит! Я повторяю: никаких больше драк в комнатах, никакого шума и никаких видео на избыточной громкости. Вам понятно?!
— Да, сэр! — дисциплинированно отвечает ему комната.
Занка просто хочет умереть, и в особенности он хочет умереть, когда Энджин поворачивается к нему:
— Если серьёзно, я бы с удовольствием пообщался с этой комнатой. Должно быть, там была бурная ночка.
Занка остаётся на своём месте, скрученный, вперивая взгляд в свой хлеб, как будто он мог бы поглотить его и спасти от этого кошмара. Энджин, конечно, сразу же замечает — он никогда не упускает шанс подразнить. Он перегибается через стол, улыбаясь слишком широко:
— Ох, Занка, а что с лицом? Ты так травмирован? Должно быть, слышал всё, что происходило прошлой ночью?
Его пальцы сжимают чашку. Энджин беспощадно продолжает:
— Или ты из ханжей? Паника от одного упоминания секса, мм?
Занка почти проливает свой кофе — второй раз. Он совершенно точно не хотел этого слышать! Он открывает рот, чтобы ответить, но из него ничего не доносится. Его мозг всё ещё занят обработкой воспоминаний.
Рию осматривает Занку с ухмылкой, которая не предвещает ничего хорошего. Она наклоняется к Энджину, но говорит достаточно громко, чтобы Занка услышал:
— О, да. Он такой чопорный. Человек-гранит.
— Я не...
— Да ты сам на себя посмотри. К чему столько слоёв одежды? — перебивает его Рию, подпирая подбородок.
Она машет рукой в сторону его шеи, и Занка моргает, по его виску медленно стекает холодная капля пота. «Она что-то подозревает?»
Энджин накидывает с хищной улыбкой:
— Мне кажется, если бы кто-то шумел возле твоей комнаты, ты бы ещё неделю паниковал.
«Я тут умру».
«Испарюсь — и всё».
«Улечу частичкой пыли!»
Занка задаётся вопросом о том, видны ли какие-то из отметин, или это просто его паранойя пытается его придушить.
— Я ухожу.
Но в тот момент, когда он встаёт, острая боль пронзает его поясницу, и он невольно выпускает вздох. Маленькое, сдавленное «ай».
Над столом падает тишина.
Замирает Энджин. Рию слегка открывает рот. Рудо, который всё ещё ничего не понимает, переводит взгляд между ними тремя.
...И это ведь только начало дня.
***
Машина грохочет по песчаной дороге, трясясь от каждой кочки. За её пределами пустошь простирается дальше глаз — сухая, треснутая и рыжая под палящим солнцем. Занка на дальнем сидении старается настроиться на миссию. Мусорные твари. Опасность. Протокол.
Но нет, о, конечно нет — вселенная уже распорядилась, чтобы он никогда больше не познал покоя.
Возле него Рию считает на пальцах:
Один.
Два.
Три.
Она хмурится и продолжает:
Четыре.
Пять.
Она раздражённо выдыхает. Занка чувствует надвигающуюся катастрофу.
— Что ты делаешь? — настороженно спрашивает он.
— Да угадать пытаюсь...
— Что угадать?
Рию поворачивает к нему голову и говорит, абсолютно серьёзная:
— Пытаюсь угадать, с кем ты этим занимался!
Машина почти сходит с дороги — Энджин за рулём исступлённо кашляет, чтобы сбить приступ смеха. Рудо возле него давится жвачкой. Даже мусорная тварь в десяти километрах от них, должно быть, почувствовала психический удар, нанесённый этим заявлением.
Ничего, ни единого слова оправданий не может покинуть его губ.
— Ну так... может, кто-то из другого департамента? Кто-то из механиков? Или...
— Рию. Прекрати.
— Ой, не, ты мне всё расскажешь, — она обвинительно тычет в него пальцем. — Тамзи!
Занка реагирует мгновенно: он ударяет по сидению перед ним с отчаянной убеждённостью:
— Чего? Нет!
Энджин подпрыгивает на сидении. Рию ударяет в ладоши, обрадованная учинённым хаосом:
— Хорошо, ладно! Тогда это Энджин!
Происходит миллисекундная заминка, а потом Энджин гудит.
— Конечно, нет, ты с ума сошла?! — кричат Энджин и Занка в абсолютной синхронизации.
Энджин поворачивается к ней, разъярённый:
— Рию! Мы были соратниками девять лет, и ты вот это себе воображаешь?
— И он вдвое меня старше, твою мать! — добавляет Занка.
Рию смотрит на них двоих в замешательстве. Потом вытягивает блокнот (который не должен был существовать) и очень серьёзно резюмирует:
— Хорошо! Запишу критерий: не старики.
— В смысле «старики»?! — машина чуть не сворачивает снова.
Рию игнорирует Энджина, задумчиво грызя ручку.
— Ладно, значит, твоего возраста... не из команды, не из штаба... может, какой-то внешний агент? Знакомый?..
Она останавливается, прищуривается и наклоняет голову.
— Не понимаю.
Занка, наконец, начинает дышать хоть чуть-чуть. Может, она сдастся. Может, он выйдет сухим из всей этой воды…
***
...Он не выйдет сухим из всей этой воды.
Пустошь простирается перед ними: бежевое, обжигающее, бескрайнее море, обрамлённое зубьями каньона. Вдалеке песчаная буря поднимается стеной, шумит, сглатывает понемногу солнце. Энджин резко останавливает машину на дюне, и сухой ветер сразу же бьёт по их лицам.
— Маски!
За секунды они все справляются со своими масками: тонированные визоры, фильтр для песка, плотная ткань на шее. Рию, слишком обеспокоенная своими волосами, поверх шлема натягивает вуаль.
— Мне нужен целый литр кондиционера после этой миссии.
Энджин достаёт бинокль, забирается на капот и замирает.
— Движущаяся дюна? Агрессивный камень? Подозрительный кактус? — допрашивает Рудо.
Энджин не отвечает, он просто выдыхает очень медленно:
— Что это за...
— Дай посмотреть, — говорит Занка.
Он хватает бинокль. Буря, и без того чудовищная, скрывала силуэт. Не маленький, не средний — огромная, изогнутая форма с выпуклостью навроде открытой пасти. Что-то похожее на дракона с множеством глаз, крыльев и челюстей.
Занка медленно опускает бинокль.
— Ох, ё.
— Ох, ё! — повторяет Энджин смазанно.
Рию наклоняется поближе, раздражённая драматичной реакцией:
— Ну и что там? Огромная тварь? Слияние? Мутация? Какая-нибудь...
Чудовище открывает свою пасть, и звук достигает их лишь три секунды спустя: металлический гул, заставляющий землю под ними дребезжать. Рудо, уже устанавливающий своё оборудование, шепчет «не нравится мне всё это».
Рию выпячивает грудь колесом, как будто сейчас будет драться с пятилеткой.
— Хорошо, тогда мы убьём эту штуку побыстрее, хорошо? Меня ждёт масочка для волос.
Рудо смотрит на неё недоумённо.
— Рию, оно огромное.
— Ну тогда я его просто разрежу, — пожимает она плечами.
— Тебя в бурю засосёт. Стой за нами.
Рию рычит.
— Да ладно тебе, Занка!
Занка не отвечает. Эта штука...
— Похожа на какой-то из неудачных экспериментов Зодила.
Рию выпускает воздух.
— Блин, ну, теперь, когда ты об этом сказал...
Энджин щёлкает пальцами.
— У меня есть идея. Я заблокирую ветер свои зонтом, когда мы будем подходить, — он указывает на Рудо. — Сделай-ка из машины джинки.
Энджин улыбается — улыбка, которая означает «я гений, и мы, может, и умрём, но феерично».
Занка замирает.
— Поверить не могу...
Слишком поздно — Рудо уже кладёт руки на капот и закрывает глаза. Тёмный вьющийся свет исходит из его ладоней. Метал деформируется, колёса втягиваются, сдвигаются и фиксируются броневые пластины... Машина гремит, рычит, раздувается — пока не превращается в огромный бронированный бульдозер.
Рудо вытирает капельку крови с носа, и Занка моргает. Энджин хлопает, восхищённый.
— Супер! Теперь у нас есть транспорт.
Рию удовлетворённо ставит ногу на бульдозер.
— Хорошо. Каков наш план?
— Рию, ты срежешь дракону крылья. Все, если сможешь. Занка, — Энджин серьёзно на него смотрит, — берёшь на себя тушу. Целься в суставы, боковые челюсти и дополнительные глаза.
— А я? — поднимает руку Рудо.
— А ты поведёшь.
Рудо не очень уверенно кивает. Бульдозер начинает движение, и низкий гул отражается от земли. Песок отлетает от брони, и машина въезжает внутрь бури, медленно, но верно. Рию достаёт ножницы, Занка — Прелестную Помощницу, а Энджин — свой зонт.
Буря гремит перед ними — чудовищная, оживлённая.
— На счёт три.
Раз...
Два...
Три!
Зонтик раскрывается, и ветер с песком огибают их — искусственный пузырь в хаосе. Бульдозер мчится прямиком в бурю, и Занка сжимает оружие с колотящимся сердцем.
— Давайте быстрее обезглавим его! — кричит Рию. — А потом Занка нам всё расскажет, если не сможет убить эту хрень.
Это придаёт Занке необходимый стимул. Он убьёт эту мусорную тварь во что бы то ни стало.
Бронированный бульдозер вспахивает бурю, таранит песок на полной скорости. Занка сжимает зубы. Дракон вырывается из пыли, как сонный паралич: массивное, искривлённое тело; крылья, хлопающие под странными углами; множество челюстей захлопывается со звуком закрытой ловушки.
— Блять... тормози! — верещит Занка.
— Не могу! — кричит Рудо спереди. — Тут больше нет тормозов!
— Нормально. Я отключил систему, чтобы сбросить вес перед миссией, — очень уверенно отвечает Энджин.
— Что сделал?!
Но уже поздно — бульдозер врезается в тварь, или тварь врезается в бульдозер, и он подлетает на полметра, прежде чем упасть пузом кверху.
От удара все отлетают назад: Рию хватается за угол, Рудо кричит, как ребёнок на горке, а Занка чувствует протест какой-то знакомой мышцы на своей спине. Он сдавленно шипит, и Энджин поворачивается, ухмылка очевидна даже через маску.
— Ты уверен, что в боевой форме?
— Я в норме! — Занка ударяет посохом в пол.
Тварь складывает три крыла, раскрывает два других, и плюёт в них струёй горячего песка. Рию выпрыгивает из бульдозера, как снаряд:
— Ладно, детки, сейчас мамочка всё порешает!
Она бросается вперёд, словно шальная пуля с ножницами, прорывается через бурю, заставляя ветер расступаться перед собой, и с глухим хлопком приземляется на спину твари. Её ножницы мгновенно открываются.
И чик.
Она отрезает кусок крыла с лёгкостью, с которой режут ленточки на торжественном открытии. Чёрная плоть отрывается по разрезу, испуская облако чёрной пыли и горячего песка. Отрубленная конечность падает вниз на дюны.
Тварь ревёт — рёв такой сильный, что вся буря вздымается, как раненное животное. Ветер усиливается, кружа их в слепом вихре, и тварь теряет равновесие; одно крыло бессмысленно свисает, другие поднимаются, чтобы скомпенсировать.
Не выходит.
Без какой-либо поддержки тварь с грохотом падает на землю, сотрясая всю дюну. Рию продолжает резать остальное с неубывающим энтузиазмом. Энджин с щелчком открывает зонтик снова.
— Пошёл!
Занка стартует без промедления.
Песок ослепляет его, но тело двигается само. Он проскальзывает под одной из челюстей дракона — огромный клык почти рвёт ему плечо — и режет сустав.
Он разворачивается, едва успевая увернуться от удара крылом, который разрубил бы его напополам. У него перехватывает дыхание, сердце готово выскочить из груди, но движения его точны, плавны и инстинктивны.
Мусорная тварь снова рычит, поднимая огромную конечность, чтобы раздавить его, как насекомое.
Занка упирается ногами в песок, поднимая посох.
Одно точное движение — и он режет конечность напополам, тёмный гейзер плещет на песок. Обезумевшее от боли чудище шатается, но Занка не даёт ему ни секунды: он проскальзывает под массивное тело, в тень, мимо клацающих челюстей, и целится в горло.
Прелестная Помощница наносит удар, проходит в горло, как горячий нож в масло, её наполненный энергией конец режет плоть. Тварь издаёт один-единственный задыхающийся вздох, а затем падает, встряхивая метры дюн.
Занка выходит из песчаного облака, задыхаясь, с трясущимися руками. Он вытирает кровь с пальцев — почти чёрная, горячая и липкая. Рию приземляется рядом с ним, вся в этой же дряни, и вытирает бровь.
— Ну, зато ножницы чистые.
Занка, тяжело дыша, смотрит на неё, как на пришельца. Буря гудит вокруг них, но внутри неё они... просто стоят. Он опускает посох на мгновение, чтобы вздохнуть — и в тот же момент что-то двигается на спине дракона. Его пробирает дрожь.
— Это... это не было основное тело?! — спрашивает Рудо, белый как мел.
Руки Занки сжимаются вокруг оружия. Он осторожно и медленно взбирается на гору плоти, каждая мышца готова к действию. Он отодвигает костную пластину, сдвигает скопление мембран... и слушает.
Звук. Движение. Дыхание.
А потом кто-то чешет черепушку в недоумении.
Что за придурок полез сражаться с этим в одиночку?!
У Занки есть всего секунда на пустое отрицание, секунда, пока его мозг отказывается воспринимать то, что видят его глаза. И потом он слышит этот голос.
— Вообще не вежливо чью-то игрушку ломать, знаешь, не?
Вся кровь отливает от его ног.
Он узнал бы этот голос где угодно — в грохоте урагана, из полудрёмы, даже на поле боя более абсурдном, чем это.
— Джаббер! Ты это в одиночку атаковал?.. Ты совсем конченый, грёбаный ж ты мазохист?!
Его голос срывается на октаву; Рию почти давится внутри своей маски; Рудо ищет глазами воображаемую камеру. Джаббер трясёт головой, его дреды все в пыли, а глаза полузакрыты... а потом он смотрит на Занку. И выражение его лица меняется, как только он его узнаёт.
Он делает шаг вперёд — и Занка сглатывает так громко, что это, должно быть, было слышно в штабе. Его ноги слегка дрожат, но он не отходит — вообще забывает, что может.
— Зодил сделал эту штуку, чтобы я мог тренироваться.
— С драконом?! — выдыхает Рудо.
Джаббер даже не слушает — в его поле зрения только Занка. Его глаза цепляются за него — секунда, вторая, третья... Джаббер низко произносит:
— Тогда тренироваться я буду на тебе.
Занке кажется, что, поднимись его сердце ещё выше по трахее, он мог бы его проглотить. Эта фраза звучит угрожающе, и этот тон — тоже. Приближение опасно.
Но Занка знает — читает в почти незаметном напряжении во взгляде. Это блеф.
Он дразнит, выискивает, провоцирует.
Джаббер всё ещё проверяет, какой эффект может произвести — как засохшая кровь, прилипшая к зубам.
Так что Занка не моргает — вперивает в него взгляд.
— Ладно, — Занка краем глаза поглядывает на команду. — Не вмешивайтесь.
Рию пожимает плечами.
— Если хочешь, могу помочь его убить.
Но Занка её не слышит — он уже срывается с места. Всего один быстрый, идеально контролируемый шаг — и Прелестная Помощница разрезает по чистой дуге. Джаббер уклоняется. Он скользит в зону атаки так, будто клинок — это всего лишь тёплый ветерочек.
Занка рычит и наносит второй удар, ниже и агрессивнее. Манкира проявляется в руке Джаббера мгновенно, будто всегда там и была. Когти скользят по Помощнице, вынуждая Занку отступить.
Вокруг них кружится песок, и Занка сжимает зубы. Если будет думать — проиграет. Каждая мышца в теле протестует — ноги, спина, бедра, — но ярость, адреналин и... ещё кое-что заставляют его продолжать.
Он атакует сверху.
Снизу.
Обманывает.
Поворачивает.
Его Помощница задевает бедро Джаббера там, где тот ослабляет защиту — намеренно. Достаточно, чтобы Занка мог за эти открытости ухватиться, но недостаточно, чтобы битва была лёгкой.
Занка проскальзывает под рукой Джаббера, хватает его за ворот и выводит из равновесия — и из Джаббера вырывается короткий выдох, который не имеет ничего общего с битвой. Занка не замечает — атакует снова.
Манкира проходит по плечу Занки без касания. Если бы он хотел его вспороть, уже бы так и сделал — вместо этого он заигрывает. Занка блокирует удар, проталкивает ногу за его и опрокидывает их обоих — они падают в песок, перекатываясь.
В конце концов, Занка оказывается сверху — его Помощница охватывает шею Джаббера.
— Ты сдерживаешься, — шипит он.
— Как и ты.
Занка усиливает хватку, но угол плохой — его бок остаётся открытым. Джаббер мог бы перевернуть их в один приём. Но он делает это лишь наполовину.
Манкира и Помощница сталкиваются с острым треском. Дыхание Джаббера сталкивается с Занкой. Они смотрят друг на друга через свои оружия.
— Тебе придётся постараться получше, — рокочет Джаббер.
— Я уже справляюсь лучше тебя, гений хренов, — Занка пытается увеличить дистанцию, но пальцы Джаббера смыкаются вокруг его запястья. — Пусти.
— ...Как хочешь.
Он отпускает в тот же момент, как Занка брыкается в другую сторону, и, как итог, он падает вперёд. Прямо в руки Джаббера. Буквально. Самая медленно текущая секунда его жизни. Рука Джаббера хватает его за талию — прямо там, где со вчера остались отметины. Занка замирает, и Джаббер тоже.
— Ты уверен, что уже оклемался, а, Занки? — мурлычет он.
Занка сильно его отталкивает, и он падает на песок. Джаббер смеётся сквозь пыль во рту.
— Ну вот. Так-то лучше!
Джаббер, опираясь о песок, поднимается с грацией кошки, и через мгновение уже твёрдо стоит на ногах.
Занка снова готовится защищаться, но поздно — Джаббер настигает его так, словно гравитация — шутка. Песок не замедляет его бег и не поглощает ни грамма голодной плавности его движений. Манкира так остра, что Занка наблюдает собственное отражение в её коготках целую секунду перед уворотом.
Когти его не задевают, но ветер, который они поднимают, заставляет кожу на его рёбрах дрожать. Занка знает, что это значит — ещё бы миллиметр, и он был бы парализован.
Джаббер снова наступает.
Так, будто хочет, чтобы Занка чувствовал разницу.
Так, будто хочет, чтобы он запомнил.
Так, будто хочет... ещё чего-то.
Занка отступает, и его хватка становится неидеальной на секунду. Джаббер замечает.
— Ты тоже это чувствуешь?
— Да, я чувствую, что ты приближаешься, и мне из-за этого хочется тебя убить.
Джаббер улыбается. Это выражение лица — приподнятый уголок губ, прикрытые глаза, — не для сражения. Это неуместная откровенность.
И он атакует — Прелестная Помощница вибрирует от удара, и волна достигает рук Занки, выбивая из него тремор, который он старался сдерживать. Джаббер разворачивается, и на мгновение его поглощает тень.
Занка бьёт его в живот. Джаббер блокирует. Занка чувствует, как капля пота стекает по его спине — прямо там, где Джаббер вчера его кусал. А потом Джаббер внезапно переходит в следующий режим.
Его взгляд заостряется, а улыбка пропадает.
...И Занка помнит. Конечно, он помнит.
Это Джаббер. Человек, который убивает мусорных тварей голыми руками. Человек, который дерётся с Зодилом шутки ради. Человек, чьи когти могут резать здания, как ткань.
Занка чувствует, как замирает его дыхание, как первобытный инстинкт кричит: «бежать».
Джаббер отклоняется влево, его свободная рука внезапно скользит к боку Занки — прямо туда, где кожа ещё чувствительная, где каждая отметина пульсирует. Занка поворачивается, чтобы избежать контакта, но движение не тактическое — слишком резкое.
Это инстинкт добычи. Кролик, уворачивающийся от тени приближающегося волка.
Ему страшно, и это вводит его в состояние, которое он предпочитает отрицать. Джаббер кружит вокруг него, словно повторяет маршрут уже завершённой охоты. Занка делает шаг назад, его ноги дрожат так, будто песок под ними внезапно стал тяжёлым снегом.
Он чувствует, будто сама вселенная хочет, чтобы он остался здесь — в когтях хищника, который уже однажды поймал его. Занка слышит, что дышит он так, будто бежал часами.
Но, чёрт возьми... почему от этого так хорошо?
Джаббер не стремится убить — только окружить и измотать. Движения его то медленны, почти нежны, то снова быстры, голодны и жестоки.
Манкира вновь разрезает воздух в опасной близости от Занки, и он чувствует её ледяную прохладу, словно дыхание. Их глаза встречаются, и весь мир сужается.
Там, в его глазах, Занка читает: «ты уже был моим однажды».
Занка чувствует, как правда разрывает его грудь.
Да.
Джаббер уже заполучил его.
В их сражениях.
В постели.
Под его руками, его губами, его весом.
Занка атакует резко, без размышлений. Его Помощница ударяет Джаббера в плечо, заставляя его в самом деле попятиться. Этого оказалось достаточно, чтобы его глаза раскрылись. Джаббер медленно пробегается языком по своему клыку.
Занка чувствует, как что-то двигается у него под кожей. Летучая смесь страха и возбуждения. Побега и желания, чтобы его догнали. Укусили. Зажали. Загнали в угол.
Он ненавидит это — и любит.
«Блять».
— Они очень странно сражаются, да? — спрашивает бледный Рудо.
— Они всегда так, — отвечает Энджин, сжимая руки на груди.
Рию сощуривается.
— Нет, Рудо прав, — она замолкает ненадолго. — Он уворачивается не как обычно. Выглядит, будто они... они... о.
Занка обрывает её речь, вновь атакуя — но не как боец. Как кто-то, кто хочет обжечься. Джаббер принимает это, как будто они так и планировали. Как будто он этого и ждал.
Кровь отливает от лица Рию.
Она стоит смирно пару секунд, а потом разворачивается на каблуках и забирается в бульдозер — и вперивает взгляд в небо, словно надеется, что стратосфера заберёт её душу.
Глубоко вдыхает.
С рыком выдыхает.
Ещё раз.
Энджин поднимает на неё взгляд:
— Рию, что ты...
— Тсс! У меня паническая атака.
Занка снова нападает, чувствуя смесь страха и жара под кожей, и это сводит с ума. Рию закрывает лицо второй рукой, скрывая его из виду, и внезапно её ошейник вибрирует.
— Чего? Ещё твари?!
Она вскакивает на капот, глаза у неё расширяются, а песок сыпется с волос — и смотрит на горизонт. В самом деле — ещё одна буря на подходе. И ещё одна... и ещё. Три песчаных вихря — и три чудовищных силуэта внутри. Три дракона.
— О, нет, нет, нет... — Рудо почти падает.
— Вы издеваетесь?! — кричит Энджин.
Ветер начинает свистеть у них в зубах. И посреди этого хаоса Занка снова налетает на Джаббера. Энджин взрывается:
— Занка! Прекрати...
Но уже поздно. Джаббер уже тут. Одно движение — и Джаббер перед ним, и Манкира вокруг Занки, и он одним резким движением притягивает его к себе. Занка хватает ртом воздух.
— Выпусти...
— Не когда там эта штука.
Энджин пытается их расцепить — искренне пытается, — но Джаббер поднимает руку и откидывает его тыльной стороной ладони. В тот же миг буря извергает новую мусорную тварь, её костлявые крылья клацают, как тысяча ножей.
Занка сопротивляется.
— Я и сам могу...
Джаббер сжимает его крепче и отпрыгивает назад прямо перед тем, как титанический коготь ударяет туда, где Занка стоял мгновениями ранее. Земля извергается. Джаббер смотрит на него, и глаза у него — две щёлочки.
— Занка, — говорит он низким голосом, — перестань дёргаться.
Три мусорных твари окружают их, и вся пустошь сотрясается. И Занка, стоящий между этим и волчьей хваткой, чувствует, как в груди верещит сердце.
Его похищают прямо на глазах у команды!!!
Хаос. Чистейший хаос.
— Я веду! — кричит Рудо, и бульдозер-джинки начинает двигаться с металлическим скрежетом, подпрыгивает на дюне и почти переезжает Энджина.
— Правее бери, придурок!!!
— Я делаю, как могу!
Энджин бежит возле машины, руки в воздухе.
— Джаббер! Верни его сюда!
Но Джаббер ничего не возвращает. Он приземляется прямо на спину твари, и Манкира опускается. Дракон рассыпается дождём из тёмной пыли, и его падение запускает волну обломков, перекрывающих обзор. Джаббер использует распадающееся тело как щит, путая остальных уборщиков.
Всё расплывается.
А затем... тишина, такая же внезапная, как и начало хаоса.
Небо вновь чистое, и в поле зрения нет никаких драконов. Занке наконец удаётся вырваться из хватки Джаббера, и его потрясывает от переизбытка адреналина. И...
Его ошейник не ловит.
Он отходит, вновь поднимает посох, но Джаббер не двигается — задумчиво смотрит на горизонт.
— И что теперь? — пыхтит Занка истощённо.
— Думаю, — Джаббер почёсывает подбородок, полуулыбка проявляется на его лице, — мы потерялись.
Занка потирает лицо.
— Очень смешно.
— Я не шучу.
Занка поднимает взгляд. И Джаббер не шутит.
Блять. Блять. Он в самом деле не шутит.
И они одни. Потерявшиеся. В пустоши, кишащей монстрами, после того, как они делали... вот это всё на глазах у его команды. Занка чувствует, как где-то между его лбом и эго формируется мигрень.
— Чудесно. Просто чудесно.
Джаббер чуть наклоняет голову:
— Рад, что застрял со мной?
Занка очень медленно направляет Прелестную Помощницу ему в лицо.
— Я всё ещё могу тебя ударить. Клянусь. Прям щас. Я могу это сделать.
Джаббер улыбается, словно говоря: «давай, попробуй». И Занка ненавидит то, как это на него работает. В конце концов он вздыхает и откладывает оружие, бормоча:
— Ладно. Нам надо найти место повыше и дождаться ночи. Я читаю звёздную карту. Если заберёмся достаточно высоко, я смогу сказать, где мы.
Джаббер кивает и разворачивается, всматривается в горизонт. Посреди двигающихся дюн есть подъём, рыжее плато, возвышающееся выжженным солнцем островом. Джаббер указывает на него.
— Нашёл. Пойдём?
— ...Пошли.
***
Солнце медленно опускается. На горизонте буря отдаляется, и уже остывающий песок хрустит у них под ногами. На протяжении нескольких минут они идут в тишине, которую нарушает только перезвон золотых украшений в дредах Джаббера.
И тут Занку охватывает любопытство.
— Расскажи мне что-нибудь.
Джаббер поворачивает голову и внимательно на него смотрит.
Занка вдыхает... колеблется... и выдаёт на одном дыхании:
— Ты специально сделал так, чтобы мы потерялись?
Джаббер слегка прищуривается, будто пытается понять, откуда взялась эта мысль. Потом выдыхает носом.
— Я если б хотел тебя украсть, сделал бы это прошлой ночью, — Занка почти спотыкается, а Джаббер продолжает, как всегда непринуждённо. — Я в самом деле пришёл потренироваться. Посмотреть, могу ли нормально пользоваться Манкирой в пустошах, — он слегка поднимает руки, — но меня прервали.
— Надеюсь, это правда. Или, клянусь, я убью тебя.
— Хотел бы на это посмотреть.
И хуже всего? Хуже всего то, что Занка чувствует, как жар течёт по шее... блять. Они тут и умрут. И это будет его вина — или Джаббера. Или их обоих — но в основном Джаббера.
Они взбираются, особо не болтая — Занка бережёт дыхание, а Джаббер двигается так, будто пустошь — это его естественная среда обитания. Рыжая гора режет небо, и, когда они поднимаются достаточно далеко, появляется расщелина, в которой ветер только шепчет.
Занка пролезает в неё первым и опрокидывается на стену в полусидячем положении. Джаббер следует за ним. Они разводят костёр сухими камнями и палками, найденными в дюнах, и свет от огня пляшет на их лицах. Ещё не ночь, но температура уже падает. Занка ударяет по своим бёдрам.
— Точно. Что у нас с собой.
— Ты сейчас этим хочешь заняться?
— А чем ещё? Иди сюда.
Джаббер вздыхает, но усаживается по-турецки и начинает доставать всё, что у него есть. Занка делает так же. Тут... не очень много. Занка шарит по карманам: энергетические батончики, вяленое мясо, вода и зажигалка.
У Джаббера тоже есть вода, еда, частично использованная аптечка и свёрнутое покрывало... крошечное, свёрнутое как буррито. Занка поднимает его двумя пальцами.
— Ты издеваешься.
— Оно помещается в карман.
Занка потирает лоб в истощении.
— Ничего у нас нет. Так и знал.
Джаббер усаживается к стене, руки на коленях, очень расслабленный.
— На ночь нам хватит.
— Ну да. Если мы не замёрзнем насмерть или нас что-нибудь не сожрёт.
— Может, и сожрёт. Но я не думаю, что мы замёрзнем. Ты за двоих греешься.
Занка почти давится слюной.
— Я не... серьёзно?
— Ты что, не знал?
Конечно, не знал.
Он не спит с людьми. Вообще. Потому что он, очевидно, не любит быть в уязвимом положении. Прошлая ночь была исключением, так что, да, откуда бы ему знать? Что-то сжимает его грудь — странная смесь смущения, удивления и крошечный, бессмысленный укол стыда, который заставляет его уши гореть. Он отворачивается, как будто один только взгляд на Джаббера усилит катастрофу.
— Ты делаешь это специально, клянусь...
— Я же сказал, что нет.
Занка хватает покрывальце, встряхивает его и кладёт между ними, а потом опять опирается спиной о стену.
— Допустим... воду и еду мы делим. Ты знаешь, насколько опускается температура ночью?
— До одного, — отвечает Джаббер без промедления. — Может, до трёх, если нам повезёт.
Он чувствует, как душа покидает тело.
— Ты меня дуришь.
— Неа.
Занка чувствует, как ледяная рука словно проводит по его спине. Он терпеть не может холод. Холод его буквально убивает. Он становится медлительным, скованным и раздражительным, даже если, как оказалось, он ходячая печка. Ночь в пустоши? Худшее наказание.
Он зарывается руками в волосы.
— Моё тело под это не заточено. И душа моя тоже. И ДНК! Три градуса, да я же...
Он останавливается, потому что Джаббер смотрит на него, как смотрят на котёнка в нервном срыве. Уголок губ Джаббера поднимается, и это только добавляет к стыду Занки. Он резко отворачивается к костру и подкидывает веточек, как будто это поменяет погоду.
Но воздух высыхает, и ветерок уже проникает в расщелинку. Занка придвигается ближе к огню и прислоняется к плечу Джаббера, даже не замечая этого. Он не двигается, и Джаббер тоже, и Занка не видит, как расширяются его глаза, потому что он так упрямо пялится в огонь, словно каждая искорка осуждает его.
Он разрывает упаковку батончика, отрывает свою половину одним нервным укусом и не глядя передаёт вторую Джабберу.
— Держи.
Джаббер почти настороженно берёт упаковку между двух пальцев. Занка бубнит:
— Съешь. Это не даст тебе... не знаю, в обморок упасть.
— У меня не бывает низкий сахар.
— Я тут пытаюсь быть приветливым.
— Я знаю.
Потом что-то меняется. Рука обнимает талию, и Занка замирает. Джаббер подтягивает его поближе, тепло сдвигается, и Занка даже не протестует, потому что ему уютно — а ещё потому что мороз уже кусает его за кончики пальцев, и он, наверное, без этого умрёт.
— Не двигайся.
— И не планировал, — бормочет Джаббер, откусывая батончик.
Медленно опускается ночь: глубокая синева поглощает небо, потом тяжёлый пурпур, потом чёрный, испещрённый золотом. Ветер в пещерке усиливается, но огонь потрескивает, давая им крохотный кокон. Рука Джаббера всё ещё на талии Занки, расслабленная, не притягивающая ближе. Занка дышит чуть легче. Ему ненавистно признавать это, но спокойное дыхание рядом помогает.
После еды Занка потягивается и неуверенно поднимается. За пределами пещеры небо открыто: звёзды повсюду, острые и яркие, так близко, словно можно прикоснуться.
— Так, — он подбородком указывает на определённую часть неба. — Ладно. Видишь вон ту диагональную полоску?
— Да.
— Это северо-западный маршрут. Если по нему идти, до города не так уж и далеко, — у него перехватывает дыхание. — Боже... я думал, мы куда дальше.
— Ты волновался? — Джаббер наклоняет голову.
— Терпеть не могу теряться.
Джаббер кивает так, будто получил очень ценную информацию, которую сохранит. Занка глубоко вдыхает, смотря на созвездия ещё немного.
Потом возвращается к огню, к теплу... к Джабберу.
Не особо думая, он садится возле него — ближе, чем раньше. Он останавливается на мгновение — и подсаживается ещё ближе, касаясь плечом и бедром.
Тепло выбивает из него вздох — такой, который он сдерживает при посторонних. Джаббер не двигается, но его слегка потрясывает, и Занка радуется вызванной реакции. Он прикрывает глаза, и его голова склоняется, а затем падает на плечо Джаббера.
И в этот момент до него доходит: обычно он не остаётся в соприкосновении с людьми так долго.
Во время секса и после него он от этого напрягается. Ему начинает казаться, что за ним наблюдают, что от него что-то ждут, хотят открыть дверь, которую он держал закрытой годами. Но сейчас, как и прошлой ночью, он не хочет отодвигаться. Точно не тогда, когда Джаббер спокойно дышит рядом, как будто это самое естественное явление на свете.
Выдох, более тихий и низкий, снова покидает его, и что-то давно забытое поднимает голову внутри него. Чувство, которое, как он думал, умерло или исчезло навсегда.
Занка знает, откуда оно.
В его первой семье физический контакт сошёл на нет прежде, чем он смог понять, почему. Он даже не знает, когда это началось — просто в какой-то момент не осталось ничего.
По природе его родители не были ласковыми, совсем нет, но до механические жесты всё равно присутствовали. Продолжительный взгляд. Рука на плече, поправляющая его выправку. Касание кожи, когда он проходил мимо сестры, и объятие в ночи. Кивок одобрения от брата.
А потом... ничего. Режущая пустота, как будто кран перекрыли.
Без слов, без объяснений — ничего конкретного. Просто эта едва заметная, но кричащая в голове ребёнка, тенденция избегать его рук, когда он передавал предмет. Секундное промедление, когда он заходил в комнату. Невидимое напряжение, когда кто-то упоминал «наследника», «женщину», «брачное соглашение».
Как будто они всё знали.
Занка был ребёнком, и он не помнит, что именно сказал. Может, что восхищался мальчиком в классе. Или говорил слишком свободно, слишком честно, так, как говорят дети.
Что бы он ни сказал, что бы они ни поняли... всё начало меняться. Не было ни упрёка, ни оскорбления, ни повышенного тона. Просто... тепла стала меньше. А потом не стало вовсе.
И брат с сестрой тоже перестали. Не от ненависти или отвращения — от неловкого, почти суеверного дискомфорта. Занка приспособился. Решил, что это оттого, что он больше не ребёнок. К восьми годам ему это больше было не нужно.
А потом был Энджин, который, даже не стараясь, стал его семьёй. Но даже с ним это никогда не уходило. Малейшее прикосновение пробуждало бездну, такую глубокую, что она его подавляла.
Прикосновение к голове, рука на плече, жест поздравления... и всё его тело сжималось, как будто яма, которую он избегал годами, расширялась под ногами.
Он помнит, как сдерживал плач такой сильный, что он обжигал горло, просто потому что Энджин погладил его по голове, чтобы поздравить — и всё. И Энджин понял. И перестал, но не по тем же причинам — чтобы не давить там, где больно.
...А теперь было это плечо, на котором он лежит и от которого не хочет отделяться.
Занка чуть приоткрывает глаза и начинает раздражаться от собственного спокойствия, от собственной неподвижности — от глупой тяги к контакту. Так что его рука двигается. Она ищет руку Джаббера — ту, что покоится на его колене, открытая и беззащитная.
Занка берёт её, чтобы занять чем-то голову.
Его большой палец скользит по фалангам, прослеживает холодный металл Манкиры, возвращается к коже, подушечкой пальца ведя по линиям на руках Джаббера. Джаббер остаётся абсолютно неподвижным, но Занка всё чувствует — и углублённое дыхание, и напряжение в плече, на которое он опирается. Большой палец Джаббера невольно сгибается — как будто хочет сомкнуться вокруг руки Занки, но не позволяет себе разрушить момент.
— Ты странно дышишь.
Джаббер отвечает, и дыхание его слишком подконтрольно, чтобы ответ был честным:
— Ты так с моей рукой играешь, как будто это животное, которое вот-вот тебя укусит.
— Ты мог бы.
— Что мог бы? Тебя укусить? Пальцы тебе переломать?
— И то, и другое.
Джаббер медленно кивает, как будто подтверждает важное техническое наблюдение.
— Но ты остаёшься.
— Потому что ты ничего не делаешь. Ну, пока — нет.
Джаббер ничего не отрицает. Его пальцы наконец очень нежно сжимаются вокруг пальцев Занки — не ловушка, а ответ.
— Так терпимо? — внезапно спрашивает Джаббер.
Занка хмурится.
— Чего?
— Прикосновение.
— Я бы сказал тебе, если нет.
Джаббер слегка поворачивает голову в его сторону.
— Нет. Ты бы напрягся.
— Я не напрягаюсь... — всё, что Занка может из себя выдавить.
— Я же чувствую, — он зевает. — Хочешь спать?
Занка медленно кивает, не отпуская его руку мгновенно. Он позволяет секунде пройти — секунде, когда их пальцы всё ещё сцеплены, — а потом Джаббер снимает фиолетовую ткань, зацепленную за его пояс. Занка смотрит краем глаза, как Джаббер кладёт ткань на прямой, наименее пыльный участок земли возле камня.
Он потягивается — его спина выгибается, плечи расслабляются, руки заводятся за голову, и он испускает приглушённый вздох. Такую растяжку делаешь, только когда никто не смотрит. Потом он ложится к каменной стене, умышленно оставляя место ближе к огню.
— Ложись.
Занка замирает на мгновение — неуверенность, которую он терпеть не может. Он не привык к тому, что ему оставляют местечко получше. Он медленно вдыхает, кладёт руку на ткань и, наконец, ложится перед ним.
Жар от огня почти сразу касается его спины, но не это его беспокоит.
Как только он ложится, чего-то сразу же не хватает. Глупая потребность — недостаток контакта подступает так быстро, что застревает у него в горле. Огня за спиной недостаточно. Он, конечно, тёплый, но в нём нет веса — нет присутствия.
Так что Занка вжимается в Джаббера — не в нежном жесте, просто торс к груди Джаббера. Бедро к чужой ноге. Пальцы, трогающие то ли ткань, то ли кожу где-то между их животами. Его голова, нашедшая местечко возле чужого плеча, как будто оно ждало только его.
И ощущение сразу же накатывает на него.
Джаббер — тёплый. Живой, плотный жар пульсирует под его кожей. Занка чувствует каждый вдох и выдох в его груди, каждый стук сердца, и его тело реагирует слишком быстро — горло сдавливает, а мышцы синхронно расслабляются, словно сдаваясь.
Он придвигается чуть ближе — достаточно, чтобы его лоб прикоснулся к ключице Джаббера, и чтобы их ноги соединились. Джаббер реагирует тут же — хватает покрывальце, накрывает их одним плавным движением, а потом обнимает Занку одной рукой, притягивая ещё ближе. Занка не знал, что существует способ прижаться к кому-то ещё ближе, чем прошлой ночью, но вот он.
— Вау... — выдыхает Джаббер, почти смеясь ему в висок. — Ты прям горишь.
Занка ворчит, но звук этот слишком слаб, чтобы ощущаться, как протест. Его рука хватается за тунику Джаббера, и он даже не задумывается — как будто ему просто надо убедиться, что он не сдвинется.
— Это ты холодный, — бурчит он.
— Не. Это ты.
Его рука вновь сжимается, и он следит за каждой реакцией — но ни одна из них не побуждает его отстраниться. Занка закрывает глаза, и его желудок сжимается. Просто прикосновение — но, чёрт возьми, воздействие от него разрушительное.
Его рука, всё ещё цепляющаяся за тунику Джаббера, наконец расслабляется достаточно, чтобы съехать вниз. Потом медленно — очень медленно — она проскальзывает под одежду Джаббера и остаётся у него на спине.
Джаббер замирает на мгновение, и крошечная искра пробегает по его телу. Его рука, обернутая вокруг Занки, замирает тоже, потом вновь расслабляется... но не так, как до. Не нейтрально и стабильно.
Теснее. Ближе.
Занка не поднимает головы — не хочет видеть реакцию. Не сможет выдержать ни насыщенности эмоций в глазах напротив, ни её отсутствия. Так что он опять придвигается, его пальцы скользят по спине Джаббера, по тёплой коже, сжимающейся под его прикосновением. Его большой палец прослеживает выступ бедренной косточки, движение маленькое, но умышленное. Его лоб всё ещё касается ключицы, дыхание обжигает горло Джаббера. Занка больше не чувствует холода ночи, и говорит, подплавленный усталостью:
— Ты тоже горячий.
Джаббер испускает вздох слишком дрожащий, чтобы быть непроизвольным. Его рука на бедре Занки сжимается.
— Занка... если ты продолжишь в том же духе...
Предложение застревает у него в горле, потому что он наклоняет голову — его нос слегка проезжается по виску Занки — и целует его. Поцелуй не голодный и не испытующий — вопрошающий. Проверяющий, насколько далеко Занка позволит ему зайти.
И Занка отвечает — рука на спине Джаббера внезапно двигается, пальцы съезжают ниже, сжимаются, словно укореняются; его рот открывается под чужим. Занка ищет каждое движение, каждое дыхание, вжимается в каждый миллиметр тепла.
Занка всё чувствует, и он хочет раствориться у Джаббера на языке. Поцелуй углубляется — становится одним из тех, что переворачивают желудок, искривляют время и заставляют забыть, где заканчивается кожа одного человека и начинается — другого.
Занка ведёт — пробует, слегка оттягивает нижнюю губу, прежде чем вернуться к полости рта, будто пытаясь притянуть ещё ближе. И Джаббер повинуется.
Его язык гладит язык Занки — и Занка отвечает мгновенно с большим интересом — и голодом. Поцелуй превращается в медленное, горячее скольжение, заставляющее жар пройти вверх по позвоночнику. Джаббер притягивает его ещё ближе, его пальцы проводят по спине, чувствуют, как каждая мышца напрягается; он прижимается носом к щеке Занке, побуждая сжимать сильнее.
Зубы Джаббера едва касаются его губ — ничего похожего на вчерашние укусы, только нежное давление, похожее на признание, а не провокацию. Их туловища прижимаются друг к другу, и он целует его, как целуют, когда жаждали неделями, и не могут больше притворяться в обратном.
Занка дрожит. Когда он, наконец, немного отстраняется, его лоб проезжается по подбородку Джаббера. Его голос, низкий и надломленный, раздаётся между ними тепло и устало:
— ...Ты веди.
Он даже не знает, приказ это или мольба — знает только, что ему нужно это давление, этот вес, это руководство. Не чтобы пойти дальше — он слишком устал, — а чтобы потеряться во всём этом.
Джаббер останавливается на полсекунды, потом кладёт свою руку на заднюю часть шеи Занки и поворачивает его голову, достаточно, чтобы их губы идеально совпали.
— Хорошо.
Джаббер целует его настойчивее — не принуждая, но достаточно сильно, чтобы Занка почувствовал это в животе; их тела под покрывалом переплетены. Он ведёт — чтобы Занке не пришлось думать.
Когда он, наконец, отстраняется, Занка чувствует, как вселенная наклоняется. Джаббер немедля спускается к его шее, и его рот опускается на неё с жёсткой, сосредоточенной страстью; язык и губы скользят по чувствительной коже. Он целует, пробует на вкус, дышит им.
— Ты ещё сильнее греешься, когда я тебя трогаю, — рокочет Джаббер возле его горла, а потом целует и там.
Занка слишком быстро вдыхает и чувствует, как затвердевает, и ненавидит, что это из-за Джаббера.
— Я слишком устал, чтобы пойти дальше.
Джаббер слегка приподнимается, тяжело дыша, и его дреды касаются щеки Занки.
— Из-за прошлой ночи?
Занка отворачивается. На самом деле, да, но он скорее проглотит горсть песка, чем признается.
— ...Нет.
Джаббер мягко смеётся.
— Занка, — он приподнимает покрывало, накрывая их плечи уверенным движением. — Морально приготовься.
Занка смотрит на него полуприкрытыми глазами, всё ещё потерянный где-то между усталостью и жаром, пульсирующим в нижней части спины.
— К чему?..
Джаббер прижимается к нему сзади, их тела сливаются воедино. Его рука сжимает бедро Занки, не давая сдвинуться ни на дюйм.
— Завтра я обо всём позабочусь.
Занка чувствует, как дрожь пробегает по его шее. Любопытство напополам с опасением.
И ему, в самом деле, стоило бы морально приготовиться.