Work Text:
Открывая дверь с номером тысяча триста девяносто два, Дотторе уже знал, что его ждет отличный вечер.
Итэр лежал на металлическом столе в ярком свете хирургических ламп, бледный и обездвиженный. Паники в его глазах не было — лишь упрямая злость. Заставить его молить о пощаде, кажется, было вообще нереально — герой без страха и упрека, как бы сам не отрицал это. Дотторе нравилось это, как и многое другое в Итэре: хруст ломающегося позвоночника, зрачки, расширяющиеся от болевого шока, полная неубиваемость — и одновременно невозможность сказать «нет» и уйти.
(Здесь он больше не мог ему отказать)
— Здравствуй, любовь моя. Как самочувствие?
Итер явно не желал разговаривать. Это было даже немного обидно — львиная доля его очарования заключалась в словах, злых, до смешного наивных и книжных.
«Ты делаешь непростительные вещи, Дотторе».
«Это не сойдет тебе с рук, Дотторе».
«Остановись или пожалеешь, Дотторе».
Хотя иногда их все же становилось слишком много — и они начинали раздражать. Как в тот раз, когда Дотторе сначала отрезал Итеру руки, ноги и член, а затем отрубил голову. Голова скатилась со стола и упала на пол с глухим стуком, а потом как ни в чем не бывало сказала:
— Ты фанатичный, самоуверенный эгоист.
Тогда Дотторе отрезал ему еще и язык — и заспиртовал его вместе с членом, аккуратно расфасовав их по банкам.
Вспоминать это было приятно — но еще приятнее была картина, открывшаяся перед ним сейчас. Итер снова был чистым холстом, на котором можно было творить все, что угодно — с прошлого раза оставалось лишь несколько порезов. Дотторе запустил руки под верхнюю часть дурацкого коричневого костюма и с нажимом провел по ребрам. Все внутри него горело и плавилось от желания раздеть Итера до мышц и костей, вскрыть, разобрать на мельчайшие фрагменты — и в то же время от иррациональной нежности.
Он взял так удобно оказавшийся рядом ампутационный нож, разрезал им ткань и кожу на груди Итера, а потом воткнул в его беззащитно открытый живот чуть ниже пупка.
Итер истошно закричал, его рот широко распахнулся от боли. Разрез возле губы, только-только затянувшийся тонким слоем эпителия, разошелся и начал сочиться кровью. Дотторе нагнулся и слизнул ее языком, потом спустился ниже и укусил Итера в плечо — с силой, прокусывая кожу и мышцы. Вытащил нож и вместо него засунул внутрь руку, ощупал — Итер не был существом из магической пыли и кристаллов, изнутри его тело оказалось почти идентичным обычному человеческому. Дотторе видел в этом гораздо больше плюсов, чем минусов.
Он торопливо расстегнул штаны, стянул их вниз вместе с трусами, несколько раз провел ладонью по члену и на пробу толкнулся в проделанную им дыру в животе — было тепло, влажно, гладко и до одури хорошо. Тело под ним забилось в судорогах, и Дотторе схватил его за горло, одновременно входя еще глубже и быстрее.
Следующая мысль мелькнула в его голове всего на секунду, но отказаться от нее было уже невозможно, настолько привлекательной она была: Дотторе потянулся к кусачкам, лежавшим тут же, рядом.
(Как удобно, что все нужное здесь моментально оказывалось под рукой)
Итер проследил его движение — и на секунду выражение его лица стало таким, словно он вот-вот начнет умолять о пощаде. Конечно же, этого в очередной раз не произошло.
Кусачки быстро переломали его ребра, так что Дотторе не составило труда добраться до сердца — и крепко стиснуть его в кулаке.
«Твое сердце в моих руках» — это было так романтично.
Дотторе не понадобилось много времени, чтобы кончить — на мгновение его прошило судорогой, а мир вокруг, кажется, перестал существовать. Он отдышался, лег рядом с Итером и уткнулся лицом в его шею, слушая болезненные стоны. Закрыл глаза — и под веками вспыхнули смутно знакомые образы, расплывчатые, словно из сна: пролеты этажей, кажущиеся бесконечными, и ослепительно-белые крылья.
А потом Дотторе оказался стоящим прямо перед дверью с номером тысяча триста девяносто два.
И открыл ее, уже зная, что его ждет отличный вечер.
***
Низменную и примитивную его часть всегда было сложно принимать — слишком много проблем она доставляла. Однако ее потеря все равно оказалась достаточно неприятной, пусть и не фатальной, а создание нового сегмента обещало отнять много времени и средств. О средствах Дотторе не слишком сильно беспокоился, — они были головной болью Панталоне — а вот времени было жаль.
На секунду он отвернулся от заполняемых бумаг и оглянулся посмотреть, чем там была занята Коломбина — она сидела на краю хирургического стола, болтала ногами и грызла сердце, как спелое яблоко. Кровь пачкала ей ладонь и капала на красивое светлое платье, оставляя на нем бурые пятна — Коломбину мало беспокоили вопросы человеческих приличий, а попытки Сандроне привить ей манеры истинной леди чаще всего заканчивались только нервным срывом самой Сандроне. Особенно после того как Коломбина узнала, что такое рейджбейт, и начала активно его практиковать.
Она с удовольствием пила чай с печеньем, искренне благодарила — а потом возвращалась к человечине.
Коломбина спрыгнула со стола и бесшумно закружилась в танце под слышную только ей мелодию. Дотторе вернулся к раздражающей, но необходимой макулатуре. Сосредоточиться получалось плохо — мысли то и дело возвращались к злым золотистым глазам, длинным светлым волосам и блестящей на солнце стали меча. Дотторе представил, как насилует и режет Итера на куски, но не ощутил прежнего удовлетворения от этих мыслей. Представил Итера стоящим рядом с собой на руинах гигантского террариума под названием Тейват — и это было куда приятнее.
— Мне нравятся твои глаза, Доктор. Очень красивые.
Он научился не вздрагивать, когда она подходила к нему со спины и резко говорила что-нибудь прямо в ухо — не вздрогнул и сейчас. Обернулся — ее лицо оказалось в нескольких сантиметрах от его.
— Правда? Я невероятно польщен.
Коломбина улыбнулась еще шире. Кровь блестела на ее губах, влажная и красная, как помада.
— Ты был такой счастливый там.
Она не стала дожидаться ответа. Как ни в чем не бывало развернулась и направилась к двери. Только на пороге обернулась, шутливо погрозила пальцем и сказала все тем беззаботным тоном:
— Еще раз проиграешь Путешественнику — и я тебе голову откушу.
А потом вышла из кабинета, тихонько напевая что-то — видимо, отправилась в очередной раз доводить Сандроне до истерики.
Дотторе окинул взглядом лежащее на хирургическом столе тело сегмента. Вскрытая грудная клетка и зияющие пустые глазницы — Коломбина, как обычно, съедала самое вкусное по ее мнению и оставляла ему убирать все остальное.
Теперь он понимал — они никогда не ловили и не подчиняли ее. Коломбина пришла сама, потому что ей было интересно. Потому что даже статус божества и постоянное поклонение может наскучить.
Вопрос был лишь в том, когда ей наскучит быть среди них.