Work Text:
Илье всегда нравилась часть про Понтия Пилата. Он в школе наизусть знал вступление, но со временем как-то забылось.
«В белом плаще с кровавым подбоем.. Как же там?»
Лучи апрельского солнца лениво освещали Остоженку, на улице был плюс, но русская зима все никак не хотела отступать. Упертая.
Илья задумался, с каких пор для него зима перестала быть просто зимой, превратившись в «русскую».
«…шаркающей кавалерийской походкой, ранним утром четырнадцатого числа весеннего месяца нисана в крытую колоннаду…» — проговаривая каждое слово себе под нос в попытках вспомнить, Илья шел к Малому Знаменскому.
«Точно! …в крытую колоннаду между двумя крыльями дворца Ирода Великого вышел прокуратор Иудеи Понтий Пилат».
Главы про Христа и Понтия Пилата давали ему надежду, что он неплохой. Что нет плохих людей и что все вокруг не делится на черное и белое. Есть только те, кто верит в жизнь и любит ее, и те, у кого от нее болит голова.
Купол Храма Христа Спасителя отливал золотом, его белые стены внушали безусловную робость вперемешку со страхом. Илья никогда особо не задумывался, что стоит за этими каменными стенами, за этим светом, но он чувствовал, что ничего хорошего его там не ждет. Завернув в переулок, он остановился перед неприметной дверью, справа от которой висела синяя табличка с наименованием государственного учереждения.
---
Бориса Михайловича они за глаза называли Бормидавом — у него была типичная еврейская фамилия Давидович, оттуда и пошло. В придуманной кличке слышались отголоски «Республики ШКИД», Илья в детстве зачитал ее до дыр, на страницах остались сальные пятна. У Бормидава была склонность съедать половину звуков, когда он говорил, его можно было назвать маразматиком, потому что он имел привычку докапываться на ровном месте, но математиком он был гениальным. Классруком тоже в целом зачетным. На день рождения школы, который приходился на первую субботу февраля, он с педсоветом всегда придумывали тематику, чтобы в неурочное время старшаки, делая декорации из говна и палок, украшали школу и подбухивали втихаря.
— Как Надежда Ароновна? — интересуется Илья, вспоминая с улыбкой свои школьные годы. Ему всегда казались Бормидав с Надеждой Ароновной мастодонтами школы, что они здесь с самого сотворения мира и что сначала появились они, а только потом вокруг них стены и ученики.
— До сих пор не может тебя простить, что ты, паразит, не выучил «Облако в штанах». Аттестовала тебя задним числом.
— Может, ей сейчас рассказать? — Илья улыбнулся. Бормидав тоже.
— Как большой спорт? Ты сейчас за Америку играешь?
— Да, за Бостон.
Собираясь выходить из школы, Илья оглянулся, завидев в коридоре свою англичанку. Из-за текучки кадров ее поставили преподавать уже на носу его выпуска. Она была совсем молодой, только с университетской скамьи, у нее были живые каре-зеленые глаза, маленький рост и прямые каштановые волосы. По ней сохли все одноклассники Ильи, но он относился к ней как к старшей сестре. Она была смешной и саркастичной, и никогда не говорила по-русски, даже на переменах. Заметив Илью, она ускорила шаг — по коридору раздался звук цоконья ее маленьких шпилек.
— Hi, Ilya, how are you doing? — смотря снизу вверх, ярко улыбаясь, произносит она.
— Not used to speaking in English at home, Veronika Alexandrovna, — криво улыбаясь в ответ, произносит Илья с тяжелым русским акцентом. Вероника Александровна с ее идеальным британским лишь качает головой и усмехается.
— How is Boston treating you?
— Good.
— Jesus, Ilya, well, not good, it’s an adverb, — Вероника Александровна закатывает глаза, прыская.
— At least they understand me.
— Let’s hope so.
— How are you doing? Anything new? — интересуется в ответ Илья и ловит себя на мысли, что это не напускная вежливость, что ему правда хочется знать. Может, потому что она в нем видела потенциал, а может, потому что понимала природу отношений Ильи с семьей. Он знал, что она тоже потеряла маму и что с отцом у нее были запутанные отношения.
— Meeting my little sister today, she is gonna study here.
— Oh, that’s cute. What’s her name?
— Polina, — указывая рукой через плечо, ответила она.
Поодаль стояла девочка лет десяти, явная копия Вероники Александровны, только глаза были огромней и испуганней. Рядом с ней стояла молодая женщина со строгим взглядом, было видно, что она не в восторге от происходящего вокруг, но она продолжала крепко держать Полину за ее маленькую ручку.
— Вероника, а когда мы пойдем? — раздался тонкий детский голос.
— Полюнчик, пять минут, — ответила Вероника Александровна, очевидно, для маленькой Полины просто Вероника.
Илья расплылся в улыбке. Имя Полина всегда ассоциировалось с отстраненной, не причастной к его жизни мачехой, а Полюнчик было чем-то солнечным и ярким. Как эта девочка. Илья хотел бы детей. И он знал человека, с которым он хотел бы их иметь.
— It’s the first time you talk in Russian, you know? — с усмешкой произносит Илья.
— And the last one.
— Is it your stepmother? She seems a bit angry, — указывая на женщину, спрашивает Илья.
— Yeah. She is fine.
— You and your sister look alike.
— We do, father’s genes are quite unbeatable. How is your old man?
Илье было нечего скрывать, он устал, ему хватало в жизни вранья, поэтому он просто ответил:
— Dementia.
— Shit, — она редко материлась, но иногда позволяла себе фривольности. По ее нахмуренному лицу было видно, что она понимала о чем речь, и насколько это было тяжело.
— Yeah.
— My grandmother has one, — Илья грустно улыбнулся.
— And how is it going?
— Not gonna lie, bad, it’s progressing. But my grandpa is doing his best to remind her what’s going on.
Илья задумался о своем отце, каково ему было каждый раз осознавать, что его жена умерла, и каково было Полине каждый раз ему об этом напоминать. Но он знал точно, что его отец не способен на любовь, да и не особо верил, что со стороны Полины были какие-то высокие чувства. Может, это просто другая форма любви? Может, у всех она разная. У него ураганистый, сносящий крышу от вечного желания, тип, у кого-то спокойный и приносящий чашку чая перед сном. Если бы только Илья имел возможность, он проявлял бы ее во всех формах.
— Guess, it’s love, — печально произносит Илья.
— What else would be? That’s the secret, mate. Hope we all find this kind of love. Me, you, everyone.
«Да я уже нашел, просто не знаю, что с этой любовью делать». Слова царапали горло, сдавливали, душили.
— I’ve already found it.
— Good for you. Hope you will stick with that person.
— I won’t be able to come to Russia anymore.
— Because of the person?
— You can say so.
Вероника Александровна никогда не была дурой, она понимала все, что происходит вокруг, у нее была потрясающая способность читать комнату. Она посмотрела на Илью, грустно улыбнулась и произнесла слова, которые еще много лет крутились у Ильи в голове.
— When you get old and cranky, your motherland won’t take care of you, but this person will. All we need is love, — сказала она со знанием дела. Илья всегда чувствовал, что она уедет за границу, в Англию или в солнечную Португалию. У нее, так же как у и него, не было корней.
Маленькая Полина смотрела на них, понимая каждое слово, но совершенно не понимая, о чем они говорят. Илья подумал, может, она вырастет и поймет.
— Thank you, Veronika Alexandrovna, hope we’ll meet someday.
— Looking forward to it. Take care, Ilya.
Она взяла за руку Полину, и развернувшись, увела ее по выложенному деревянными половицами коридору. Школе было много лет.
---
Выходя из здания, Илья поворачивает во двор, на трубы. Колесико зажигалки заедает, поэтому приходится просить у испугавшихся, что их сдадут, пиздюков. Сигаретный дым сливается с небом, Илья касается пальцами покрытой известью стены — на кончиках остается пыль. Арматура торчит из вечно не отремонтированных окон. Когда-то они с пацанами пыталась ее вырвать, в итоге оцарапали себе пальцы — у Ильи на безымянном до сих пор шрам. Может, это и есть его судьба? Вместо кольца на безымянном вечный шрам его молодости.
— Дядь, а можно автограф?
Илья смеется, с каких пор он стал «дядь», он сам еще вчерашний пиздюк, который точно так же ныкался по подворотнями и искал, у кого бы стрельнуть «Кент».
— Давай.
Мальчик достает из рюкзака пенал и толстенную тетрадь, открывая ее на первой странице. Вся страница исписана красным размашистым почерком.
Расписавшись, Илья отдает тетрадь, добавляя:
— Учись, а то будешь тупым как я.
— Так вы же звезда.
— Пизда, — пацаны сзади посмеиваются, — учись говорю. Льву Давыдовичу привет.
Мальчик смотрит на него обалделыми глазами, не понимая, как Илья узнал, кто у него ведет. Но Илья не хочет рассказывать, что эти красные закорючки видел перед глазами каждый божий день на протяжении одиннадцати лет. Он не хочет говорить, что из школы его пытались исключать пять раз: за курение, за драку, за спрятанный под половицами потолка в подвальном туалете джин ядрено-синего цвета. За плохую успеваемость, за пропуски. Вся его жизнь — это лист тетради, исписанный красной ручкой, а от самого Ильи там всего пару строк уравнения. И то, не по Виета, а по дискриминанту, чтобы уж точно не ошибиться. Илье нравится русское образование: география не по выбору, углубленная математика, литература хорошая, даже английский — Илья ходил туда с промежуточным успехом только в последний год, и то, его натянули на разговорный. Всю жизнь это был хоккей — красная ручка. А что, если бы он не стал бы хоккеистом? Кем бы он был тогда?
Военным? По стопам отца, все как положено.
Офисным планктоном? Чтобы потом как Данила Козловский бить по рулю и кричать: «бабки, бабки, это всего лишь баки».
А может, дальнобойщиком? Москва — Владивосток 2000. Ночлежки с проститутками каждые пятьсот километров.
Совладельцем ночняка? Видеть каждую ночь, как Ксюша Собчак танцует на барной стойке «Рая».
Ответ крутится на кончике языка, буквы складываются в горькое «никем».
---
На Старом Арбате портретники, в прошлом выпускники Строгановки, продолжают рисовать шаржи туристов. Может, они счастливы? Может, уличный музыкант, орущий «в рот я ебал ваш первый канал, и второй канал…», тоже счастлив. Может, все вокруг Ильи счастливы, а ему просто не хватило. Просто так совпали звезды, просто неудачный знак в гороскопе. Женщина в вырвиглазном розовом пиджаке и мини юбке с собачкой подмышкой за столом на углу переворачивает «Космополитен». Илье хочется подойти спросить, а что там говорят про Козерогов? Он слышал в детстве, что они упертые. Но сейчас ему кажется, что в нем этой упертости совершенно не осталось, только призрачная оболочка от когда-то яркого человека. Когда ушла его яркость? Когда он потерял себя?
В 2003 году.
За «Жигулями» на Новом прячется крохотный «Сим-Сим». Илья знает, что он уже много лет работает только на постоянников. На крыльце стоит амбал два на два.
— Родной, сколько лет сколько зим, как ты? — Мужик обнимает Илью, обхватывая его огромными лапищами и целуя в обе щеки.
— Здорова, Армен, что как оно? Накормите?
— Ты меня такими вопросами не оскорбляй. Азатик, накрывай поляну. Наливочку неси.
На фоне играет азербайджанское музло, Илья не понимает слова. Ему начинает казаться, что он вообще ничего не понимает, мир вокруг немного плывет. Армен на самом деле никакой не азербот, он простой русский Артем, но, по его словам, для имиджа так положено. Она даже научился делать акцент.
Стол валится от еды. Клеенка в цветочек липнет к рукам. Размокшие со временем ножки стола грустно поскрипывают. Наливка отдает спиртом. Илье становится теплее от еды, но почему-то внутри все так же морозно-тревожно. Будто это тревога перед каким-то важным поворотом в жизни. Она сковывает, не давая куску пройти горло. Вдруг это последний раз? Вдруг он никогда больше не сможет услышать отвратительно исполненного Бродского на улице, вдруг никогда не сможет стебануть Армена за имидж, никогда не сможет пойти в Соловей на самый поздний сеанс, никогда больше не выпьет полторашку в Парке Горького, никогда больше не увидит, как мужики на российском автопроме матерят друг друга в пробке на Кутузе.
Когда Илья достает кошелек, чтобы расплатиться, Армен/Артем на него грозно смотрит, давая понять, что денег он не возьмет. Может, в нем действительно есть что-то кавказское. Илья шутит, чтобы тот сдал тест ДНК.
Уличный музыкант сменил нойзовский репертуар на меланхоличное: «в одном из не снятых фильмов Федерико Феллини на тоненькой льдине в стакане мартини герой на героине, героиня на героине…»
Илье кажется, действительно, «скоро рассвет, выхода нет». Ему глупо, по-детски хочется написать Шейну, отправить фотку без подписи, да хоть две скобочки, точку, но он бьет себя по рукам. Нельзя. Нельзя. Нельзя. Сколько раз он говорил себе, что нельзя. И все равно продолжал. Это «нельзя» растянулось на оптимистичную «вечную призрачную встречу» и наивное «любовь идет по проводам».
---
Брусчатка на Красной Пресне чувствуется под ногами противно, но почему-то привычно, хотя Илья не бы тут год. Кудринская высотка смотрит на него гордо, свысока, вскинув бровь, мол мальчик, ты себя видел, твои проблемы мне не чета, я пережила Великую Отечественную. Куда мне твои переживания и вечные страдания по родине, которой у тебя никогда и не было.
Москва нулевых, еще не выложенная красивой плиткой, без лавочек, но с рекламой «Евросети» на каждом углу, вызывала тоску. Она была родной, но далекой. Может, она стала бы отдельным героем, как Петербург у Достоевского.
Из зоопарка выходит поток детей с воздушными шариками в виде зебры. С горящими глазами они воодушевленно рассуждают о тиграх и медведях, не зная, что все они на самом деле заключенные. Рождены, чтобы на них смотрели. У них нет возможности узнать, каково это быть свободным и делать то, что им заблагорассудится. За них все давным-давно решили.
Илья заходит в цветочный около зоопарка.
За прилавком стоит приземистая тетушка в зеленом фартуке с ярко подведенными пухлыми губами. В ее кудрях проступает седина, а в ушах висят золотые серьги, покрытые многолетним налетом. Видно, что подарили давно, но носит каждый день.
— Здравствуйте, можно белые розы? Вон те, — произносит Илья, указывая на дальнее ведро в углу, откуда любопытно высовываются молодые цветы. «Какая нас сегодня ждет судьба? Подаришь ли нас ты молодой красавице или отдашь после поклона начинающему артисту?»
— По 100 штука. Сколько тебе, милок? —спрашивает женщинка.
— Шестнадцать.
— Может, семнадцать? А то четное.
— Нет, все правильно, шестнадцать.
Она вздыхает, окидывая Илью грустным взглядом — в нем плещется сожаление и теплота.
— Такой молодой, а уже… — она, не заканчивая предложение, выкладывает розы на прилавок и начинает обрезать стебли. Илья протягивает ей купюру в пять тысяч, на что получает еще один вздох. Он звучит отчаянно и как-то по-доброму. Словно что-то неизбежное.
— Простите, меньше нет.
Она роется в своей барсетке, выуживая сотки. У нее мозолистые пальцы с красным маникюром — под слоями лака грязь. Видно, что занимается цветами, копается в земле.
— Оставьте сдачу.
— Милый, да там же хватит еще на букета два.
— Да ничего, все равно оставьте. Закажете у поставщиков еще цветы.
Илья выходит, и со звуком бренчащего колокольчика за ним закрывается дверь.
Машины несутся по Звенигородке, не зная скоростных ограничений.
---
Открытая металлическая калитка пугает. Словно сама смерть говорит: «заходи, я всегда всем рада». Илья никак не может привыкнуть, каждый раз сердце уходит в пятки.
«Пятый ряд, седьмое место. Пятый ряд, седьмое место. Пятый ряд, седьмое место», — повторяет про себя Илья, словно боясь забыть, хотя знает прекрасно, что даже с закрытыми глазами не ошибется.
Он кладет розы, счищая прошлогоднюю листву с могилы. Гравировка подстерлась. Шипы от роз оцарапали ладони —с них мелко капает кровь. Илья смотрит на свои трясущиеся руки.
«Блять, блять, блять. Ну почему я? Почему я?»
«Мама, что мне делать?»
«Мама, почему ты ушла? Почему ты меня бросила?»
«Как я теперь буду?»
Но мама молчала, гранитная плита отвечала холодом, эпитафия на ней смотрела в прекрасное далеко, забирая остатки надежды на лучшую жизнь.
Илья делал выбор.
Розанова Ирина
чемпионка, дочь, мать
1967-2003