Chapter Text
Так было всегда — две спины на одном матрасе, два дыхания в темноте, два сердца, бьющихся в унисон под тонкой стеной ребер. Сэм не помнил времени, когда он спал отдельно от Дина. Да и спал ли? Его первые воспоминания — это запах дешевого мыла и масла с оружия, исходивший от Дина, тепло его плеча, жесткая ткань фланелевой рубашки под щекой. Джон часто уходил на охоту, оставляя их в мотелях или на заднем сиденье «Импалы». И Дин, восьмилетний, с серьезными, не по годам взрослыми глазами, становился всем: отцом, матерью, братом, щитом, миром.
Личного пространства не было. Не могло быть. Пространство было одно — на двоих. Сумка с игрушками — общая. Одежда — часто общая, пока Дин не перерос Сэма. Мысли, страхи, сны — тоже, казалось, общие.
Сэм лип к Дину, как репейник. Цеплялся за руку, за подол куртки, за взгляд. Боялся темноты — залезал под одеяло к Дину. Болел — Дин не отходил, измеряя температуру и читая вслух комиксы. Они были сиамскими близнецами, сросшимися не телами, а травмой.
***
Дин не видел в этом проблемы. Он видел миссию. «Присматривай за Сэмом» — не просьба отца, а кредо, вбитое в ДНК. Сэм был его грузом, его смыслом, его продолжением. Маленькие ручки, хватающиеся за его шею, доверчивый взгляд — это было доказательством того, что Дин нужен, что он не один в этом хаосе.
Он не прожил своего подросткового периода. У него не было времени на бунт, на эксперименты с идентичностью. Его идентичность была Сэм. Пока одноклассники (те редкие призраки нормальной жизни, мелькавшие в промежутках между школами-однодневками) переживали из-за прыщей и первых свиданий, Дин учился чистить стволы, накладывать швы и проверять, не демон ли за углом. Его взросление было функциональным: стать сильнее, быстрее, смертоноснее — чтобы защищать.
А Сэм... Сэм рос. И однажды, лет в двенадцать, Дин с удивлением обнаружил, что младший брат уже не влезает к нему под мышку так удобно. Что у него появляются свои, непонятные Дину мысли. Книги, которые Дин считал скучными. Взгляд, устремленный куда-то за горизонт их мотельной жизни.
Но привычки оставались. Дин мог вернуться с ночной вылазки (девушкой, выпивкой, простой прогулкой, чтобы подышать одним), скинуть куртку и рухнуть на кровать к спящему Сэму, отпихивая его к стене. Или разбудить его пинком, потому что «вставай, соня, на завтрак». Или вломиться в ванную, когда Сэм брился, чтобы взять зубную пасту. Границ не существовало. Для Дина они были одним организмом. Зачем стучаться в собственную печень?
***
А потом началось.
Сэму исполнилось тринадцать, потом четырнадцать. Гормоны закипали вулканом стыда и гнева. Он начал чувствовать. Не только привязанность. Раздражение. Злость. Отвращение. К их жизни. К тесноте. К тому, что Дин видит все.
— Отстань! — впервые рявкнул Сэм, когда Дин потянулся вытереть ему со лба пятно кетчупа.
Дин замер, рука в воздухе. Его лицо выражало неподдельное, чистое недоумение. Как «отстань»? Это же Сэмми. Его Сэмми.
Бунт принял форму требования воздуха. Сэм отодвигал свою кровать на другой конец комнаты (Дин молча придвигал обратно). Стучался в ванную (Дин просто открывал дверь). Пытался завести разговор:
— Дин, я не ты. Я хочу другого. Другой жизни. Отдельной.
— Да не, чушь какая-то, — отмахивался Дин, чистя пистолет. — Какой отдельной? Мы же братья.
Дин не воспринимал его всерьез. Он видел перед собой того же малыша, который плакал от ночных кошмаров и которого нужно было обнимать, пока тот не уснет. Он не видел подростка, борющегося с демонами стыда за свои слишком сильные, слишком запутанные чувства к единственному постоянному человеку в жизни. Сэм называл себя в мыслях фриком, уродом, нечистым. Он чувствовал, что его любовь к Дину — липкая, удушающая, ненормальная — отравляет его. И единственный способ спастись — сбежать. Как сбегают обычные подростки от родителей. Вот только от родителей сбегали в свою комнату. А у него своей комнаты не было. Никогда не было.
Дин в ответ только обижался. Каждое «не лезь», каждое закрытие двери он воспринимал как личное предательство, как отторжение части самого себя. Его границы были размыты в момент, когда на его руки положили четырехлетнего Сэма. Семья — это всё. Сэм — это всё. Как можно от всего отгораживаться?
Были и откаты. Ночью Сэма душили кошмары (настоящие и метафорические). И он, полусонный, замерзший от ужаса, полз через щель между кроватями к Дину. А тот, не просыпаясь, откидывал одеяло и втягивал его внутрь, к источнику тепла и безопасности. И наутро Сэм ненавидел себя за эту слабость. А Дин радостно хлопал его по плечу: «Ну что, кошмарились? Ничего, я с тобой». Словно ничего и не было.
Дин мог отпихнуть Сэма, когда хотел побыть «взрослым» — с девушкой, с бутылкой пива у машины. Но потом возвращался и наваливался на него всем весом, требуя внимания, щелкая по лбу, делясь подробностями. Граница между «я» и «мы» для него была призрачной, подвижной и всегда определялась им самим.
Стэнфорд
Первая ночь в общежитии была тишиной, оглушившей его.
Не тишиной отсутствия звуков — за стеной кто-то слушал рок, сверху топали, с улицы доносился смех. Тишиной отсутствия его дыхания. Дина. Ровного, немного храпящего, знакомого до каждой помехи, как маршрут старого шоссе. Сэм лежал на спине на узком студенческом матрасе, руки сложены на груди, как у покойника, и слушал эту новую, чужую симфонию одиночества.
У него была своя комната. Четыре стены. Дверь, которую он мог закрыть. Этот факт казался таким же нереальным и головокружительным, как магия или воскрешение из мертвых. Он встал, подошел к двери, положил на нее ладонь. Прохладная, гладкая поверхность. Его территория. Его закон. Он повернул ключ. Щелчок замка прозвучал как выстрел, от которого вздрогнуло все его существо. Никто не вломится. Никто не откроет без стука.
Он подошел к окну. Кампус спал, залитый желтым светом фонарей. Где-то там были люди с расписаниями, семьями, будущим. Нормальные люди. Он потянулся к этому слову, как к теплому одеялу. Нормальность. Он не хотел особняк с белым забором. Он хотел не быть фриком. Хотел, чтобы его любовь не была ядовитой лианой, опутавшей другого человека. Хотел, чтобы его ненависть не была обратной стороной этой любви. Хотел просто… дышать, не оглядываясь, не чувствуя на себе чужого взгляда, даже любящего.
Утром начался ритуал строительства «Сэма Винчестера, версия 2.0: Нормальный».
Он составил расписание. Учёба. Спортзал. Кофе с одногруппниками. Он учился светским беседам — о погоде, о профессорах, о сериалах. Он заставлял себя улыбаться, кивать, задавать вопросы. Внутри же сидел тот самый мальчик, который знал пятнадцать способов убить вампира и читал латынь не для экзамена, а для экзорцизма. Этот мальчик смотрел на сверстников со смесью зависти и презрения. Вы ничего не знаете, думал он. Ваши самые страшные кошмары — это несданный экзамен или разбитое сердце. Вы не знаете, каково это — спать с ножом под подушкой не из-за паранойи, а потому что это необходимость.
Он пытался встречаться с девушками. Джессика, яркая, пахнущая клубникой и нормальной жизнью, была его самым смелым проектом. Он целовал её, и его губы помнили другое, более грубое прикосновение — край фланелевой рубашки, когда он в слезах утыкался в плечо Дину. Он обнимал её, и его руки искали не те изгибы — они искали знакомые лопатки, шрамы, которые он знал на ощупь. Он говорил ей «дорогая», а в голове звучало привычное, выжженное тревогой «Сэмми!»
По ночам его настигало. Не демоны — с ними он бы справился. Его настигало привыкание. Тело, воспитанное в состоянии постоянной боевой готовности рядом с другим телом, не понимало этой внезапной безопасности. Он просыпался от кошмаров, в холодном поту, и первым порывом было протянуть руку. Нащупать тепло. Услышать: «Все нормально, я тут». Но рядом была только стена. Холодная, безжизненная.
Однажды, после особенно тяжелой ночи, он на автомате, еще не до конца проснувшись, пошел в ванную и оставил дверь открытой. Просто стоял под душем, и пар наполнял маленькую комнатку. А потом осознал: он мог закрыть её. Никто не ворвется. Никто не будет торопить, стоя на пороге, болтая о планах на день. Он медленно, как будто совершая священнодействие, протянул руку и толкнул дверь. Щелчок. Полная изоляция. Пар стал гуще. И в этом белом, горячем, приватном тумане Сэм вдруг согнулся, упершись лбом в кафель, и тихо, чтобы не услышали даже стены, зарыдал. От тоски. От чудовищной, неразрешимой правды: он сбежал от тюрьмы, в которой оставил половину своей души.
Он строил границы из учебников и улыбок, из свиданий и светских бесед. Но фундаментом этих границ была пустота. И он начал понимать, что нормальность — это не про белый забор. Это про целостность. А он был рожден половинкой. Его норма — это Дин, ворчащий за его спиной. Его норма — это общее пространство, в котором даже ненависть была формой близости.
Он смотрел на фотографию, которую тайком распечатал в библиотеке. Старая, потертая, снятая на мыльницу. На ней они с Дином, лет пятнадцать и одиннадцать, стоят у «Импалы». Дин вонзил ему руку в волосы, мнет их, смеется во весь рот. А Сэм, хоть и пытается вырваться, улыбается. По-настоящему. Так он уже давно не улыбался.
Он положил фотографию в учебник по праву. Спрятал. Как талисман. Как диагноз.
Он не сбежал в нормальную жизнь. Он сбежал в туман. Чтобы понять, где кончается он и начинается Дин. И все чаще ему казалось, что границы нет. Что она сгорела в том ноябрьском пожаре, а вместо нее вырос симбиоз — уродливый, болезненный, единственно возможный.
И в самые тихие, предрассветные часы, когда кампус затихал, он подходил к закрытой двери своей комнаты, прислонялся к ней лбом и шептал в дерево, как в исповедальню:
— Я всё равно твой. Но мне нужно побыть одному. Чтобы потом… чтобы потом вернуться не потому, что должен. А потому, что хочу.
А за сотни миль, в дешевом мотеле на шоссе, Дин ворочался на слишком большой кровати, слушая тишину с другой стороны комнаты, и его рука бессознательно тянулась к холодному, нетронутому матрасу.