Work Text:
В самом начале она была девой с луком, что никогда не промахивается. Поступь её была легка, грациозна, как у хищника перед прыжком и маленькая фигура её, в зелёных одеждах, была обманчиво хрупка, сжимая добычу стальной хваткой лучницы.
Он был шальным ветром в её волосах, что направлял стрелы в цель.
Он был бризом далёкого моря, что приносил ей далёкие крики чаек и мягко гладил её лицо.
Он был порывом прохлады в темную ночь, что задувал забытые свечи.
Декарабиан всегда смотрел снизу вверх на своих "Детей". Его фигура статная возвышалась над ними, отбрасывая холодную тень. Никто не посмеет поднять глаза на Короля. Как же забавило его, выходя в город, принять обличье попроще, и сновать по тёмным переулкам, выслушивая сплетни.
И как же замирало тогда ещё живое сердце, слушая размеренный голос охотницы в пабе. Как она смотрела в глаза его, будто в душу.
Её глаза были цвета спелой, алой вишни. Глубокие, ласковые, понимающие.
Как много обликов перемерил он, вновь и вновь, чтобы увидеть её ещё раз. Чтобы появиться в жизни её как налетевший ветер, и исчезнуть в смятении, когда его обман грозился быть раскрыт.
Он был для неё грозным стражем из королевской гвардии, что хранил покой девы в темноте.
Он был для неё юным охотником, чьи руки она брала в свои, показывая как натянуть тетиву.
Он был для неё стариком, что подставлял плечо для слёз и давал совет в тяжёлый момент.
Их встречи были короткими, но с трепетом Король хранил каждое воспоминание. С дрожью в руках он примерял новую маску, в нетерпении вновь услышать голос охотницы. Со смущением маленького мальчика божество репетировало пред зеркалом комплименты и писало стихи.
Говорят, божество никогда не полюбит человека.
Говорят, человек не осмелится любить божество.
Как мог он явить ей свое лицо? Разве вытерпело бы глупое, влюбленное сердце Декарабиана, видеть, как склонит она пред ним голову, и ужас замерцает в её глазах? Пусть будет он теплым ветром, что обнимает её в летние ночи. Пусть будет он бурей, что обрушивается на врагов её... Если цена её счастья – его тоска, то так и быть тому.
И вот вновь он не своими руками, а чужой ролью, берет ее руку, и трепетно целует тонкую кисть. Она могла бы сломать руку тому мужчине, коим он прикинулся, если бы только захотела. Это приводило в восторг.
Он вновь заглянет в её глаза, вежливо улыбнувшись, и предложит вечерний танец. Она снисходительно сощурится, и даст вести себя.
Как много ему стоит не потерять лица в буквальном смысле. Как тяжело не раствориться, не взметнуть в воздух листву вокруг порывом ветра, когда она падает ему в руки, и он легко подхватывает её за талию.
Часы бьют полночь.
– Моя леди. —
Он поклонится почтительно, переводя дух. Охотница склонится в лёгком реверансе, заглянет в глаза, и улыбнётся ясно, как тысячи лун.
– Мой Король. —
Декарабиан возжелал в тот миг провалиться сквозь землю, сбежать как трус. Но, лишь застыл в удивлении, принимая свой проигрыш, и прикрывая веки. Улыбка трогает лицо, и он качает головой с горестью, когда спадает облик лживый.
– Где же я ошибся, моя Леди? Реплики, внешность... Все было идеально... —
Как удивлённо распахиваются глаза его, когда Амос подходит ближе лёгким шагом, и берет осторожно его за лицо двумя руками, оборачивая к себе ласково.
Она смотрит внимательно, впервые видя его лик так близко, и соединяет кусочки паззла в голове, складывая детали внешности всех её кавалеров воедино.
...Она узнавала его по шагам, по поступи уверенной и летящей. По манере говорить тихой, будто змей на ухо шепчет лестные слова. В конце концов, она узнавала его по глазам, всегда с трепетом смотрящим на неё, как на самое прекрасное что есть в этом глупом, незначительном мире смертных.
Как долго играли в догонялки охотница и ветер? Прошли ли годы, или месяцы? Никто не помнил, когда тихая и вольная Амос стала женой хозяина бури. Будто всегда она и была ею. Без слов понимала она все мысли его, и он одаривал её тем же.
. . .
Но всё же, божество не может полюбить человека.
И человек не осмелится перечить богу.
Губит война не только людей. Губит война и чувства.
Заигрался ли Декарабиан в любовь? Быть может, он искал азарта, не зная, за что именно полюбил? Любил ли он, или то было лишь мимолётное чувство, что налетело как ветер?
Её глаза были печальны. Она шла за ним до самой вершины башни босиком, и вздымала каждый раз руки, чтобы опереться о родные плечи. Она рассказывала ему как ей снились зелёные луга, и густые леса. Как она вновь натягивала тетиву, и с замиранием сердца смотрела в глаза добычи.
Он не хотел её слушать. Он целовал ее в светлую макушку привычно, но глаза его были пусты. Лишь сладкие, неискренние речи о любви получала Амос в ответ. Он говорил их по привычке, и не помнил, что раньше вкладывал в слова. Он лил родную кровь своих детей, и позволял болезни богов жрать себя изнутри.
В конце концов, лишь Человек может возлюбить божество.
И лишь человек освободит бога от глупых обязательств, что они дали.
И в печали, и в радости, и в болезни и здравии, пока смерть не разлучит их. Пока ее стрела не пронзит его сердце, пока со слезами не взглянет она в родные глаза в последний раз, перед тем как спиной назад полететь с Высокой Башни, и перед тем, как быть разодранной его жестокими ветрами.
. . .
Он был горестным завыванием бури, что в последний раз баюкала её в холодную, траурную ночь.
Он был теплым дуновением, что убирало волосы с её все такого же прекрасного, но бледного лица.
Он был ласковым ветром, что перебирал листья цветка на её могиле.