Work Text:
Странные дни наступили тогда, после завершения дела о сокровищах Агры. Словно тень нависла надо мной, окрасив счастливый финал в мрачные тона. Мне бы думать о том, что милая Мэри скоро станет мне женой, а у меня из головы не шли те слова моего друга. Неужели и впрямь конец — всему?
Холмс ведь меня предупреждал, но я его не слушал, да ещё всё припоминал ему Ирэн Адлер. Ах, как мне не давал покоя её портрет, кочевавший по нашей квартире! Холмс её не любил, никак не мог любить, и всё же эта история засела в моём сердце занозой.
То ли я хотел доказать себе и Холмсу, что ни мне, ни ему женщины не страшны; то ли пытался что-то противопоставить истории с Ирэн Адлер. Так или иначе, я никак не ожидал опасности от такой славной девушки, как Мэри Морстен. Да — я дрогнул перед теплом её руки и нежным взглядом, но было кристально ясно, что скоро всё кончится, останутся лишь воспоминания и, быть может, прядь волос — или фотография.
Я был уже готов сыграть свою героическую роль и уйти со сцены с разбитым сердцем. К тому, что исчезнет непреодолимая разделявшая нас с Мэри стена, я готов не был. В ту минуту рассудок мой, верно, помутился — как же прав был Холмс! — и мои безрассудные слова и действия бесповоротно изменили мою судьбу. К лучшему — я пытался верить, что к лучшему, но…
Мой нынешний завтрак на Бейкер-стрит был одним из последних. Я никогда не жаловался на отсутствие аппетита, но в последнее время овсянка утратила всякий вкус — вне всякого сомнения, не вина миссис Хадсон, и дабы не огорчать её, я отправлял в рот ложку за ложкой.
— На вас лица нет, Ватсон, — заметил Холмс. — Можно подумать, вы не жениться собираетесь, а кого-то хоронить.
— В каком-то смысле так оно и есть, — честно ответил я. — Мне придётся съехать, ничего уже не будет как прежде. К расследованиям вы меня, как женатого человека, не допустите.
— Да вы сами не захотите покидать домашний очаг.
Очаг, который я не хотел покидать, был здесь, на Бейкер-стрит — но как я мог ему об этом сказать теперь, когда своими действиями заявил обратное?
На лице моём, должно быть, отразилось смятение, потому что Холмс сказал, приподняв брови:
— Боже мой, только не говорите мне, что вы уже планируете побег из семейного гнёздышка или, того хуже, из-под венца.
— Ну знаете, Холмс!
— Ватсон, я шучу. Я знаю, что вы благородный человек. Бросьте вы думать о наших авантюрах, живите счастливо. Мисс Морстен замечательная девушка и, я уверен, будет вам прекрасной женой.
С этими словами Холмс бросил салфетку на стол и встал, чтобы уйти к себе. Я слушал его шаги, и на душе у меня было прескверно.
Вдруг я заметил, что нигде в комнате не было портрета Ирэн Адлер.
В одну из следующих ночей я долго не мог уснуть, и только сомкнул глаза, как меня разбудил визг терзаемой скрипки. Я знал, что это означает — Холмс раздумывает над какой-то загадкой и не стоит ему мешать. Вот только мне он ничего не говорил ни о каком новом деле.
Я встал с постели, набросил халат, спустился в гостиную. Холмс сидел у камина, и лунный свет падал на его точёный профиль, как в ту ночь неизмеримое множество ночей назад. Услышав мои шаги, он прервал свои экзерсисы и проговорил, не оборачиваясь:
— Потерпите, Ватсон. Скоро ваш слух больше не будут оскорблять подобные звуки. Вряд ли мисс Морстен станет музицировать в такой час, да и от фортепиано сложновато добиться — как вы там говорили — воплей застрявшей в трубе кошки.
Я не стал спрашивать его, как он узнал, что Мэри играет на фортепиано. Сказал:
— Я лишь хотел узнать, что за вопрос не даёт спать вам и мне.
— Вам и мне, — задумчиво повторил Холмс. — Простите, Ватсон, но этот вопрос я должен решить один.
— Вот как.
Мне следовало уйти, но я медлил. Казалось невозможным, что скоро я буду проводить ночи не в этой квартире — не рядом с ним.
— Вы же мне ещё сыграете? — вырвалось у меня с каким-то отчаянием.
— Дорогой мой Ватсон, в этой просьбе я вам не смогу отказать никогда.
В голосе Холмса я услышал печаль, и мелодия, полившаяся из его скрипки, казалось, вот-вот разорвёт мне душу на части. Он оборвал её внезапно, и у меня перехватило дыхание; я вдруг осознал, что глаза мои полны слёз. Я не решился их утереть — Холмс бы заметил — и просто моргал, как дурак.
— Доброй ночи, Ватсон, — бросил Холмс после минуты-другой молчания.
Я ретировался молча, не доверяя своему голосу. Из гостиной не доносилось ни звука, но сон ко мне не шёл до самого утра.
С Мэри я на следующий день видеться не стал, послал записку, что мне нездоровится. Что было, конечно, правдой — после бессонной ночи я чувствовал себя совершенно разбитым. Но ещё больше я чувствовал себя виноватым перед ней, что не сплю ночами вовсе не в радостном предвкушении. Как я мог смотреть ей в глаза, когда она бы прочла в моём взгляде, что я несчастен?
Холмс после той ночи со мной не разговаривал и вообще где-то пропадал — должно быть, расследовал своё загадочное дело, к которому мне доступа не было. Видимо, держался своего убеждения, что нежные чувства станут препятствием для логических умозаключений. Из меня в таком растрёпанном состоянии детектив и правда вышел бы неважный. Но неужели ему со мной уже и словом перемолвиться неинтересно?
Таким размышлениям я предавался, складывая свои немногочисленные пожитки в коробки — задача, которую я откладывал до последнего: пока моя комната выглядела по-прежнему, я мог ещё кое-как притвориться, что ничего не изменилось.
Вдруг я почувствовал знакомое присутствие и поднял голову. На пороге комнаты стоял Холмс. Он скользнул взглядом по комнате — мне в глаза не смотрел. Потрогал мыском туфли шкуру леопарда на полу. Я ждал, что он что-нибудь скажет, может быть, всё-таки попросит моей помощи в расследовании — я готов был тотчас отправиться куда угодно. Но он молчал.
Внезапно то, что до этого момента было лишь вероятностью, — что Холмс никогда больше не предложит мне ввязаться в авантюру, — стало реальностью.
Утратить общество моего друга было страшно.
Оставить его без меня — страшнее.
Я сглотнул ком и сказал тихо:
— Холмс, вы же знаете, что стоит вам попросить... Ради вас я всегда...
— Ватсон, — ответил он так же тихо, — не обещайте того, что не сможете исполнить. Никому.
И вышел.
Я уткнулся лицом в ладони.
Мог ли я исполнить обязательства перед двумя дорогими мне людьми? Не предать ни одного, ни другую?
Ночь я опять почти не спал, а наутро отправился к миссис Форрестер. Попытался убедить их с Мэри, что здоровье моё пришло в порядок — без особого успеха, учитывая мой вид. Попросил приватного разговора с Мэри. Видно было по её румянцу, по трепету ресниц, как она рада снова наконец оказаться со мной наедине. Я же чувствовал себя распоследним мерзавцем — а, казалось бы, в этой истории мерзавцев уже было предостаточно.
Мы расположились на диванчике; я постарался оставить между нами некоторое расстояние.
— Мисс Морстен, — начал я формально. — Вы знаете, как мне дорого ваше расположение — которого я, боюсь, не заслуживаю. О нет, не спорьте. Видите ли, я был с вами не вполне откровенен.
— В чём же?
Всю дорогу я мысленно репетировал этот разговор, но теперь все слова вылетели у меня из головы. Я смотрел в широко распахнутые глаза Мэри, и мне было больно разбивать ей сердце.
— Доктор Ватсон? — Мэри понизила голос до шёпота. — Вы… не любите меня?
— Я… судите сами. Когда кто-то говорит о любви, когда кто-то предлагает свою руку — разве не должен он ставить свою возлюбленную на первое место, всегда, во что бы то ни стало? А если он не может, не хочет — если что-то или кто-то для него остаётся важнее — разве это любовь?
— Кто-то?
— Речь не идёт о другой женщине, — поспешил добавить я. — Но так ли велика разница, кто… Если мысли мои и моё сердце никогда не будут полностью отданы вам. Если я по первому зову… Конечно, это может и не случиться — но я знаю, что готов… Я на всё готов ради одного человека, и этот человек, простите мне моё признание, не вы.
— Мистер Шерлок Холмс. Вы говорите о вашем друге Шерлоке Холмсе! — Мэри накрыла мою руку своей. — Доктор Ватсон, вы меня так напугали… Но я же с самого начала поняла, что вас связывает особенная дружба. Я бы и не подумала просить вас пожертвовать ею ради меня.
— Я знаю. И всё же… — Я отчаянно пытался найти нужные слова. — Я боюсь, что не смогу быть счастлив, если его не будет рядом со мной — и боюсь сделать несчастной вас.
Что-то изменилось во взгляде Мэри, словно ей вдруг открылась истина.
— Вы его любите, — сказала она. — Любите так, как любят жену или мужа.
Я хотел поспорить, хотел сказать, что мои чувства к Холмсу иного рода — и не смог.
— Да, — беспомощно сказал я. — Да, так и есть, и я слишком поздно это понял. Простите меня, если сможете.
— Ох, доктор Ватсон. — Мэри сжала мои пальцы. — Я вас не виню.
— Вы слишком добры. — Я смотрел на наши соединённые руки и не мог понять, как она может держать меня за руку после всего, что я ей открыл. Не знал, что мне делать с открывшейся мне правдой.
— Я вам благодарна за честность. Если вы хотите разорвать помолвку… — голос её дрогнул.
— А вы? Вы согласны связать свою жизнь с человеком, который… с таким человеком…
— Я люблю вас. — Она говорила тихо, но твёрдо. — То, что вы мне сказали, этого никак не меняет. Я хочу, чтобы вы были счастливы — и если для этого вам нужно не быть со мной, я не стану вас держать. Но и напротив, если по каким-то соображениям вы всё-таки хотите на мне жениться — и если я вам не совсем безразлична…
— Ох, Мэри! — воскликнул я. — Конечно, вы мне не безразличны. Но — но я уже всё вам сказал. Что же до соображений…
— Простите мне мою прямоту, но ваши отношения с мистером Холмсом… Вы понимаете, это может выглядеть… — Мэри залилась краской. — Я хочу сказать, разве это не опасно?
От смущения я не мог вымолвить ни слова. Я едва осознал свои чувства, свои желания, и ещё не думал обо всём, что это подразумевало. Но действительно, раз Мэри поняла суть моего отношения к Холмсу, когда я сам ещё пребывал в неведении, то что смогут увидеть другие, когда — если —
Мои мысли подошли слишком близко к тому, о чём я никак не мог думать в присутствии Мэри, и я выдавил из себя:
— Нас не в чем обвинить. Господи, да какое «нас», я ведь даже не знаю, что обо всём этом думает Холмс.
Последнее я не собирался говорить вслух.
— Люди бывают злы, — печально сказала Мэри. — Я узнала об этом слишком много. Простите, если я лезу не в своё дело, я только беспокоюсь за вас…
— Нет-нет, вас же эта ситуация касается непосредственным образом.
— Тогда позвольте мне высказать предположение. Я думаю, что вы дороги мистеру Холмсу не менее, чем он вам.
И снова я обнаружил, что не могу поспорить с её словами — по крайней мере, в такой формулировке. И снова не смог смолчать о том, что могло её ранить:
— Будь я волен делать что угодно, я не съезжал бы с Бейкер-стрит. Но я боюсь, что вы правы. Рано или поздно это может привлечь к себе ненужное внимание. Если вы согласны на… на то малое, что я вам могу предложить…
Мэри кивнула.
— Признаюсь, я совсем не ожидала, что всё так обернётся… Но в жизни вообще всё случается не так, как ожидаешь. Я счастлива, что вас встретила.
— Мэри. — Что-то дрогнуло у меня в груди. — Вы позволите вас обнять?
— Конечно.
Прижав её к себе, вдыхая её запах, я понимал, что всё-таки есть у меня к ней нежные чувства, пусть и не той же силы, как к моему ближайшему другу. И как же мне повезло, что она отнеслась ко мне с таким пониманием!
— Спасибо вам за доброту, — прошептал я.
— Спасибо вам за доверие, — прошептала она в ответ.
Я не стал брать кэб, шёл по промозглым улицам пешком. Думал о словах, которые так скоро мне говорить в церкви. Да простит меня Господь за этот обман, ведь на самом деле я эту клятву давно уже принёс другому человеку, сам того не заметив, и едва не нарушил.
Внезапно мне показалось, что нельзя терять ни секунды, как можно скорее надо дать знать Холмсу о моих чувствах.
Я шёл всё быстрее и быстрее и по Бейкер-стрит почти бежал.
Ворвался в гостиную, не сняв шляпы и пальто. Холмс сидел в кресле, вполоборота ко мне, склонившись над бумагами.
— Господи, Ватсон, у вас опять какое-то потрясение, — заметил он, поправляя очки. — Дайте угадаю, невеста сбежала? — Он поднял на меня взгляд и округлил глаза. — Что, вы всё-таки сбежали?! Ай-яй-яй, а я-то считал вас честным человеком.
— Холмс, — выдохнул я, делая шаг к нему. — Только смерть — нет, даже смерть не разлучит нас.
— Похвально, — кивнул Холмс, — а вы помните, что я вам говорил про обещания?
— Помню. — Я шагнул ближе. — Я поговорил с мисс Морстен. Она… в курсе моих приоритетов.
— А ваши приоритеты — это?
— Вы.
Глаза Холмса расширились, пальцы сжали подлокотник.
— Вы серьёзно?
— Серьёзнее не бывает.
Я стоял теперь уже совсем близко. Холмс смотрел на меня снизу вверх.
— Но вы всё-таки женитесь.
— Если у вас нет принципиальных возражений. Мисс Морстен открыла мне глаза на то, что в нашей ситуации это будет разумно.
— Какая всё-таки здравомыслящая особа, — пробормотал Холмс. Взгляд его скользнул туда, где ещё совсем недавно стоял портрет Ирэн Адлер. — Ватсон, я вижу, что был к вам не вполне справедлив.
С этим словами он поднялся и оказался нос к носу со мной — ближе, чем я ожидал.
— Ваши детективные способности, мой дорогой Ватсон, лишь в незначительной степени притупляются под влиянием нежных чувств, что подтверждают годы практики.
Странное чувство охватило меня: будто он мог читать самую мою душу. Я тихо спросил:
— А ваши?
Холмс улыбнулся — чуть ли не впервые за прошедшие недели, по-настоящему, с теплом в глазах. Протянул руку к моей шляпе. Приподнял её. Снял.
— Мои я, кажется, тоже недооценил.
Едва дыша, я осторожно коснулся виска Холмса. Взялся за дужку его очков. Убрал эту, казалось, последнюю преграду между нами.
Глаза его тёмным омутом влекли меня.
— Но жениться я, с вашего позволения, всё-таки не стану.
— Холмс! — Я расхохотался, а вслед за мной рассмеялся и он. Я неловко сунул в карман очки Холмса и схватил его за плечи, пытаясь то ли удержаться на ногах, то ли притянуть его ещё ближе к себе. Шляпа моя покатилась на пол, Холмс вцепился в рукава моего пальто, охваченный тем же порывом.
Наш смех оборвался так же внезапно, как начался. Нас разделял какой-то дюйм, и отчего-то было безумно страшно преодолеть это расстояние. Сердце моё билось так, словно вот-вот выпрыгнет из груди, я никак не мог найти нужные слова и потому сказал:
— Холмс, вам не кажется чудовищно глупым то, что я должен жениться не на вас?
— Кажется, — подтвердил он. — Мир вообще штука удивительно несовершенная. Но я так понимаю, что половину вещей вы всё-таки паковали зря.
Он так и не отпускал меня, не отводил глаз, но и не сокращал расстояние между нами ни на йоту. И тут я понял, что нам, должно быть, обоим было страшно — нарушить это хрупкое равновесие, дать нашим отношениям новое определение.
Кто-то должен был первым шагнуть в этот омут.
И я подался вперёд, увлекая нас обоих на глубину, туда, где мы были друг для друга всем.
Всегда были.