Work Text:
Итак, Эдвин влюблен в него.
Эдвин влюблен в него, и Чарльз, честно, никогда раньше даже не задумывался о том, что между ними возможно что-то подобное.
Может быть потому, что его отец выбил бы из него эту идею, будь Чарльз еще жив, но, опять же, его отец ошибался во многих вещах, так что нахер его.
Эдвин в него влюблен.
Это... довольно лестно, на самом деле. Подумать только, Эдвин — красивый, умный и образованный, с легкостью способный прочесть наизусть свое любимое стихотворение Китса и рассказать о любимой арии Моцарта (Konstanze, dich wiederzusehen из «Похищения из сераля», Эдвин рассказал ему много лет назад), знающий заклинания и умеющий читать на древнеарамейском; самый добрый, самый замечательный человек из всех кого Чарльз знает, смог полюбить его.
Чарльз знает, что он достаточно привлекателен, хорош в общении с людьми и всем таком, весьма хорошо дерется, когда у него в руках крикетная бита, но он знает арии Моцарта только из-за Эдвина. Он знает стихи Китса только потому, что Эдвин читал ему теплыми, долгими летними вечерами в начале двухтысячных. Единственная причина, по которой он еще здесь — то, что Эдвин позволил ему остаться.
Поэтому удивительно, что кто-то вроде Эдвина любит его.
И чертовски пугающе.
Потому что Чарльз отныне держит в ладонях сердце человека, которого любит больше всего на свете, и это намного ответственнее чем что угодно раньше. Он не может облажаться.
***
Дело в том, что между ними вообще ничего не меняется. Чарльз не уверен ожидал ли он этого, но он почти уверен, что должно было бы. В конце концов, это было неожиданное откровение (вероятно, для них обоих), определенно перевернувшее их отношения.
И все же, когда Чарльз смотрит на Эдвина, читающего роман, название которого он не может разобрать, свернувшегося калачиком на диване, приобретенном для Кристал (и Дженни), он не чувствует изменений. Это все тот же Эдвин — его лучший друг; мальчик, который читал ему, чтобы Чарльзу не пришлось умирать в одиночестве; который пытается улыбаться каждый раз, когда Чарльз включает ему свою новую любимую песню и которому это иногда не удается; и которого Чарльз будет защищать своей жизнью, душой и крикетной битой от чего угодно.
«Я люблю тебя больше всех» думает Чарльз и улыбается, потому что это тоже не изменилось.
***
Он сказал Эдвину, что у них будет целая вечность, чтобы разобраться, и, с технической точки зрения, это правда.
Однако Чарльз не хочет разбираться вечность, потому что это Эдвин, отдавший ему свое сердце, и не заслуживающий ждать ответа так долго. Это было бы слишком жестоко, и если есть кто-то, кто не заслуживает больше жестокости в своем существовании, то это Эдвин Пейн.
Проблема лишь в том, что у Чарльза нет ответа.
Он много размышлял, но дело в том, что он ни разу не был влюблен раньше. И действительно не знает с чем сравнить свои чувства к Эдвину. Потому что, разумеется, они сильнее чем к кому-либо еще; разумеется, он готов пожертвовать чем угодно и кем угодно ради Эдвина, и в первую очередь собой; разумеется, заставлять Эдвина улыбаться — лучшее занятие в любой день. Потому что он любит Эдвина и все связанное с ним.
Но влюблен ли он, может ли он быть влюблен в Эдвина?
Чарльз не знает, и не знает, как это выяснить. Не то чтобы он не пытался, но в каждом романе, который он пролистывал, в каждом глупом ромкоме, который он смотрел, говорилось о бабочках в животе, о золотистой дымке вокруг, о скрипках посреди разговора, и Чарльз очень сомневается, что Эдвин испытывает к нему что-то такое. Иначе он не приподнимал бы так брови, считая, что Чарльз ведет себя как невыносимый придурок, не закатывал бы глаза и не говорил бы «я знаю, Чарльз, ты уже тысячу раз это упоминал», когда тот жалуется, что хотел бы по-прежнему чувствовать вкус, и не стонал бы, когда его пытаются убедить хотя бы попробовать нанести подводку.
(Просто Эдвин бы выглядел очень мило, а немного кайала подчеркнуло бы теплоту его глаз, сделав их еще более выразительными, чем они есть).
Так что все эти штуки про скрипки, блестки и необходимость дарить розы бесполезны и бессмысленны, если Эдвин не чувствует подобного, когда говорит, что любит Чарльза; да и в конце концов, в книгах и фильмах описываются люди, которые только что встретились, а не те, кто знаком в два раза дольше, чем вообще был жив.
Может быть, если бы он только что познакомился с Эдвином, то услышал бы скрипки — Чарльз определенно считает это возможным. В частности, скрипки из Konstanze, dich wiederzusehen.
***
— Мне просто необходимо побыть одной, — говорит Кристал, надевая куртку и уже открывая дверь. — И я понимаю, что для вас двоих это новая концепция, вы ведь почти как сиамские близнецы, но для меня, живого человека, очень важно время от времени иметь секундочку покоя между почти умиранием и всеми новыми делами.
Она останавливается, чтобы надеть туфли, почти падает в процессе, и Чарльз с Эдвином обмениваются взглядами, улыбаясь. Чарльз думает: «я люблю тебя больше всех».
— Не ходите за мной, — добавляет она, в основном для Чарльза, и это, на самом деле, даже мило. — Я собираюсь за самым большим фрапуччино, который вообще можно получить в Старбаксе, и отказываюсь терпеть любую призрачную компанию.
Чарльз, все еще улыбаясь, поднимает руки, капитулируя в битве о которой он не имел ни малейшего понятия, и Кристал кивает ему, прежде чем выйти.
— Итак, — начинает он, поворачиваясь лицом к Эдвину, который уже смотрит на него, — как думаешь, что вообще такое этот фрапуччино?
***
На самом деле кое-что между ними все-таки меняется.
Это не особо заметно, по крайней мере поначалу, но, задумавшись, Чарльз не совсем понимает, как ухитрялся не обращать на это внимания последние несколько недель. Возможно из-за шока от перспективы закончить свое нынешнее существование, или из-за всего хаоса, связанного с обустройством Кристал и Дженни в Лондоне, или из-за того, что эти изменения происходят медленно и понемногу.
Эдвин никогда не был тактильным человеком, в отличие от Чарльза. Если бы это зависело только от Чарльза, он бы гораздо чаще обнимал Эдвина, прижимался бы, когда они вместе читают книгу, держался бы за руки, чтобы не потерять друг друга в суматохе. Но это зависело не только от него, и это было нормально; так что вместо этого были случайные прикосновения, рука на плече Эдвина, на его спине, взъерошивание его идеальной укладки, когда он делал что-то глупое, но вроде как милое.
(Это всегда заставляет его наклонить голову, улыбнуться, глядя на Чарльза сквозь ресницы, и через пару мгновений начать поправлять волосы.)
Однако, сейчас... не становится лучше, потому что в отвращении Эдвина к физической близости с самого начала не было ничего плохого, но что-то все же меняется. Эдвин не инициирует близость, но позволяет ей происходить чаще. Садится рядом с Чарльзом на диван, вместо кресла, позволяет руке Чарльза задержаться на его собственной чуть дольше, соприкасается плечами при ходьбе.
Он не жаждет физического контакта, не совсем, но это все равно делает Чарльза иррационально счастливым, когда он наконец замечает. Потому что Эдвин заслуживает всей любви, какая только есть в мире, и Чарльз всегда будет рядом, чтобы ее дать.
И он, утром, когда солнце только начинает подниматься, тянет ладонь, устраивая ее на плече Эдвина, почти у шеи, и замечает, что облака становятся восхитительно розовыми. Он закидывает ноги Эдвину на колени, когда они устраиваются вечером на диване -- Эдвин с книгой в руках, а сам Чарльз с планшетом, который Кристал заставила их приобрести. Он проводит пальцами по волосам Эдвина, но не взъерошивает, а просто притворяется, что чувствует их мягкость.
Это, как всегда, заставляет Эдвина склонить голову и слегка улыбнуться, глядя на Чарльза, и Чарльз думает: «я люблю тебя больше всех».
И «я хочу любить тебя любым образом, каким ты только захочешь».
***
— Дженни, у меня есть вопрос, — начинает Чарльз сразу же, как проходит через стену в ее новой мясной лавке. — Что ты знаешь о любви?
К ее чести, она даже почти не реагирует: в первый раз, когда он так сделал, Дженни швырнула ему в голову тесак. Сейчас она лишь бросает на него усталый взгляд, изящно приподняв бровь. Это заставляет Чарльза вспомнить о том, как его отчитывала директриса — чувство, которое должно быть неприятнее, чем оно есть.
— Ничего, — отвечает Дженни, с глухим стуком разрубая ножом мясо, отделяя плоть от кости, а затем снова поднимает взгляд на Чарльза. — Никто никогда ничего не знает о любви, и, если кто-то пытается сказать иное — он лжет.
В ее голосе звучит что-то такое, что заставляет Чарльза принять это как конец разговора. Кажется, на этот раз его выгнали с урока, но не наказали, и он точно не собирается настаивать.
— Замечательно, — бормочет он скорее себе, чем Дженни, — это мне ничуть не помогло.
***
— Тебе стоит взглянуть, Чарльз, — Эдвин поворачивает к нему книгу.
Уже поздно, Кристал давно ушла домой, а они расположились на диване, соприкасаясь плечами, и занимаются своими исследованиями. Для нового дела Эдвин пытается узнать больше о кельтских рунах, а Чарльз разглядывает карту лондонской подземки. Но сразу же поднимает глаза и смотрит на страницу, которую показывает Эдвин.
— Это для твоей биты, — объясняет тот, — руна физической мощи. Предположительно, она удвоит силу, которую ты вложишь в удар.
— Эдвин, дружище, ты хочешь сказать, что мне нужна помощь для этого?
Чарльз ухмыляется, явно дразнясь, но Эдвин лишь усмехается в ответ и закатывает глаза. И это то, что Чарльз имеет в виду: не пение птиц и свечи, а то, что так было всегда. Именно это и делает их ими.
— Чарльз, будь серьезен, — говорит Эдвин, но в его голосе звучат нежность и любовь. — Я прекрасно знаю, что ты отлично умеешь наносить удары, но это не значит, что бить еще лучше не будет преимуществом.
— Я знаю. Это круто, — уступает Чарльз, и из прихоти, не более того, быстро прижимается губами к щеке Эдвина.
Пару секунд он почти ждет, что Эдвин упрекнет его, потому что это не совсем обычно для них, но вместо этого Эдвин пристально смотрит на него, а затем опускает голову. Чарльз не совсем понимает почему так в этом уверен, но знает, что Эдвин сейчас покраснел бы, если бы мог.
И мысль о том, что он мог бы заставить Эдвина покраснеть что-то переворачивает в голове Чарльза. Она заставляет его замереть и уставиться на Эдвина не так, словно видит его впервые, а так, словно он мог бы смотреть на него до конца своего существования, совершенно не заскучав.
— Хочешь вырезать руну? Раз уж ты нашел ее, — спрашивает он, просто чтобы сказать что-то, хотя понимает, что звучит слегка странно. И думает: «я люблю тебя больше всех, я люблю тебя больше всех, я люблю тебя больше всех».
***
— Очень хорошо, Чарльз, — Эдвин сжимает своими длинными пальцами плечо Чарльза, глядя на вырубленного тем несколько секунд назад лепрекона. Руна действительно делает биту намного сильнее.
— Не думаю, что он создаст какие-то дополнительные проблемы, — продолжает он, опускаясь на корточки, чтобы осмотреть бессознательное тело на земле, и осторожно прикасаясь к нему.
— Надеюсь, — отвечает Чарльз, сопротивляясь желанию оттащить Эдвина от лепрекона просто на случай, если прикосновение к тому может иметь какой-то магический побочный эффект. — А если создаст, то я его снова вырублю. В конце концов у меня есть улучшенная тобой бита, у него не будет ни шанса. Для пущей убедительности он раскручивает биту в воздухе. Дважды.
Это всегда было одной из его любимых частей работы — простое удовольствие от возможности вырубить кого-то прежде, чем они навредят его друзьям.
Эдвин смотрит на него снизу вверх, и Чарльз ухмыляется: метафорический адреналин бежит по его несуществующим венам. Он готов завалить медведя, если Эдвин попросит.
Но, прежде чем он успевает сказать что-то еще, Кристал откашливается позади него.
— Действительно круто, ага. Новая бита, я понимаю, — она обходит Чарльза так, чтобы тоже видеть бессознательного лепрекона. — Но ты же помнишь, что мы вообще-то собирались с ним поговорить?
В конце концов им это удается, и лепрекон оказывается таким же несносным, как они ожидали, но признается, что украл разыскиваемую ими реликвию для своего горшка с золотом. Он даже отдает ее, но только после того, как Чарльз снова начинает раскручивать биту.
***
— Еще один довольный заказчик, — говорит Чарльз, бросая свой рюкзак в угол, когда они возвращаются в агентство.
— Клиент, — поправляет Эдвин, но все равно улыбается, похлопывая по месту рядом с собой, как только садится на диван. Чарльз без раздумий плюхается туда, его ноги оказываются на коленях Эдвина, а одна из рук того устраивается на лодыжках Чарльза.
В каком-то смысле это ново, и Чарльзу нравится — нравится чувствовать пальцы Эдвина на себе. Ощущается правильным.
«Я правда люблю тебя больше всех».
— Ага, как скажешь, — соглашается он, взглядывая на Кристал, которая смотрит на них словно… Чарльз не может понять как именно, и, вообще-то, это не плохо, просто странно. — Хотя это звучит не так круто, признай. В любом случае, главное, что они довольны, ага? Перешли прямо в загробную жизнь, и ничего их больше тут не удерживает. Никаких забот или типа того.
— Как будто только заботы и тревоги могут удерживать людей в этом мире, — голос Эдвина серьезен, но Чарльз все равно смеется. — Мы с тобой отличный тому пример.
— Ты же знаешь о чем я! — парирует Чарльз. — У нас не так, верно? Ты же не думаешь, что клиента задержала здесь встреча с любовью всей его жизни?
Это слетает с его губ как нечто само собой разумеющееся, не занимая ни секунды раздумий. Он все еще смеется, но пальцы Эдвина замирают, прекращая нежно поглаживать лодыжку Чарльза, и тот понимает что сказал. Понимает по повисшей тишине.
***
Когда Кристал уходит, они расстаются впервые после возвращения из ада. Разговор был, мягко говоря, натянутым после… оговорки; признания (?) Чарльза и, хотя все трое старались сделать вид, что ничего не произошло, вернуться к обычной болтовне оказалось невозможно. Так что Чарльз выходит из агентства вместе с Кристал, говоря Эдвину, что проводит ее до дома, хотя никогда прежде так не делал, и Кристал позволяет ему это сделать, хотя Чарльз почти уверен, что в нормальной ситуации она бы послала его нафиг. Не то чтобы ей нужен кто-то для защиты ее от города, в котором она выросла.
— Как понять, что влюбился в кого-то? — спрашивает Чарльз после нескольких минут молчания. Ему никак не удается сделать вопрос менее неловким, так что он даже не пытается.
— Ты об Эдвине? — Кристал говорит, словно желая уточнить, и Чарльз кивает, не поднимая на неё глаз. — Я не уверена. Особенно когда речь идет про вас двоих. Я могла бы точно сказать, что Эдвин влюблен в тебя, даже если бы он не повел себя так, как повел во время нашего знакомства. Насчет тебя… ты любишь его, это очевидно для каждого у кого вообще глаза есть, но если ты влюблен, то тебе придется разбираться с этим самому.
— Как это? Ну, быть влюбленным? — он спрашивает просто так, на случай, если Кристал может объяснить ему хотя бы это.
— Не знаю, — отвечает она спустя мгновение, а затем сцепляет их руки, притягивая Чарльза ближе. — Думаю, для всех по-разному. Но ты наверняка поймешь как это для тебя, если захочешь разобраться.
***
Он провожает Кристал до дома, но когда та спрашивает хочет ли Чарльз остаться, он только качает головой. Эдвин остался в агентстве, и Чарльз не знает в каком он состоянии, что думает, и Чарльз не может оставаться в неведении дольше. Во всяком случае, значительно дольше.
Хотя он делает небольшой крюк до парка неподалеку от их дома. Он впервые по-настоящему видит этот парк, хотя наверняка бывал тут раньше, но сейчас Чарльз ложится на траву, глядя в ночное небо. Лондон слишком освещенный, чтобы можно было увидеть звезды, но есть несколько все равно видимых, и Чарльз уверен, что Эдвин смог бы указать на парочку созвездий.
В этом-то и дело, не так ли? Эдвина здесь нет, и все же он всегда с Чарльзом, в каждый момент его существования.
Вздохнув, Чарльз потирает переносицу. Он точно должен разобраться с этим сейчас, понять что чувствует на самом деле, что он действительно испытывает к Эдвину, потому что Эдвин этого заслуживает. Заслуживает честного ответа, а не ложной надежды или слов, которые потом, если Чарльз передумает, разобьют ему сердце.
Так что, он представляет себе Эдвина. Его изящные руки, уверенные движения, когда Эдвин не сомневается в себе, цвет его волос и глаз, все лицо Эдвина, таким, какое то есть. Чарльз любит это лицо, видел его смеющимся и в слезах, каким угодно, разным, и все еще любит.
Звезды над ним тусклые и частично скрыты облаками, поэтому Чарльз закрывает глаза, воображая как вернется в агентство и возьмет Эдвина за руки. Они чуть меньше его собственных, а пальцы тоньше, но все равно сильные, и Чарльз готов поспорить, что они были бы холодными, если бы Чарльз еще был способен чувствовать холод. Он воображает, что притягивает Эдвина к себе, обнимая так, как всегда хотел, зарывшись лицом ему в шею и притворяясь, что может вдыхать его запах. Что Эдвин обнимает его в ответ, прижимая ладони к спине, словно не желает отпускать.
Это немного похоже на те объятия, которые они разделили после получения официального убежища на Земле, но все равно иначе, потому что это было бы не из-за облегчения. Это были бы просто они, обнимающиеся, чтобы почувствовать близость друг друга.
И Чарльз думает, что мог бы отстраниться от объятий, увидеть как Эдвин улыбается, поцеловать изгиб его губ, дразня, пока Эдвин не засмеется и не приоткроет рот, чтобы Чарльз мог поцеловать его по-настоящему. Это было бы похоже на поцелуй с Кристал, наверное, но—
Но это было бы совсем иначе.
***
Чарльз несется обратно в агентство так быстро, как только может.
***
Эдвин сидит там, где и был, когда они ушли, словно не сдвинувшись ни на дюйм с того момента, как за Чарльзом и Кристал закрылась дверь, и Чарльз готов молиться всем богам, которых только может вспомнить, чтобы это было не так, хотя точно знает, что так и было.
— Привет, — Чарльз здоровается, потому что не знает что еще сказать, а Эдвин кивает ему в ответ, одаривая улыбкой, полной неуверенности пополам с надеждой.
— Здравствуй, Чарльз. Кристал благополучно добралась до дома? — спрашивает он, и это настолько мучительно вежливо, что Чарльз морщится.
— Ага. Ага, да, конечно, разумеется она добралась, — отвечает Чарльз, пытаясь сообразить как начать говорить о том, что ему нужно сказать Эдвину, но Эдвин опережает его.
— Ты имел это в виду? — он выдыхает вопрос, словно у него все еще есть легкие, чтобы дышать, и именно в этот момент Чарльз уверен в ответе больше, чем в любых вещах о которых он когда-либо вообще думал. Потому что Эдвин звучит уязвимо и хрупко, тихо, и все же с такой невероятной надеждой, что Чарльзу хочется потянуться к нему, прижать его к себе и никогда больше не отпускать.
— Да, — говорит Чарльз, и это рассвет, скрипки и блестки одновременно, в единственном слове, которое меняет мир вокруг них. — Вроде того. Позволь мне объяснить?
Эдвин кивает, облокачиваясь на спинку дивана, складывает руки на коленях, и Чарльз может думать только о том, что эти руки должны листать книгу, лежащую на ногах Чарльза, закинутых на Эдвина просто потому что Чарльз хотел быть рядом.
— Ты любовь всей моей жизни, без всяких сомнений, — начинает он, опускаясь на пол перед Эдвином, чтобы взять его руки в свои. — Уже десятилетия. Я люблю тебя больше всего на свете. Я всегда буду любить тебя больше чем остальных. Каждый раз, когда я на тебя смотрю, это повторяется в моей голове. Я люблю тебя больше всех.
Чарльз опускает голову, потому что это звучит так глупо вслух, но, когда он снова поднимает взгляд, Эдвин почти плачет и от слез его глаза сияют ярче. Губы Эдвина приоткрыты и пару секунд Чарльз думает о том, чтобы потянуться и поцеловать его.
— Знаешь, я все еще не могу сказать, что влюблен в тебя в ответ, потому что это была бы ложь, но я могу сказать, могу пообещать, что могу влюбиться в тебя. Что хочу этого. Больше всего на свете.
Одна-единственная слеза скатывается по щеке Эдвина, поблескивая в тусклом свете, и Чарльз, видя это, думает: «Да, да, да, я люблю тебя больше всех».
— Достаточно ли этого? — спрашивает он, сжимая ладони Эдвина в своих. — Хотя бы для начала?
Эдвин отчаянно кивает, новые слезы текут по его лицу, и Чарльз не может сдержать смех; так странно, что заставить Эдвина плакать сейчас не пугает до ужаса, а наполняет его сердце беспредельной радостью.
— Хорошо. Круто, да… — Чарльз улыбается так широко, что, будь он еще жив, было бы почти больно. — Так, эм, можно мне тебя поцеловать? Я очень хочу тебя поцеловать.
Эдвин снова кивает, и он тоже улыбается, и выглядит настолько счастливым, и Чарльз решает, что рай, очевидно, переоценен, ведь ничто во всем существовании не может быть лучше этого момента.
Он думает о том, что представлял в парке, о том как было бы обнимать Эдвина, и вся эта воображаемая сцена меркнет перед тем каково держать Эдвина за руки сейчас, видя как он сияет любовью, надеждой и теплом.
Чарльз тянется к Эдвину, чтобы узнать так ли это при поцелуе.
(Это так).