Chapter Text
Таверна гудела так, словно стены её были живыми и вибрировали от смеха, громких голосов и смелых тостов. Пёстрые огни факелов стелились по столам, отражались в медных кружках и мелькали на лицах тех, кто давно забыл, что такое серьёзность или осторожность.
И, конечно же, в самой гуще всего этого хаоса стоял Тор — сияющий, громогласный, всегда окружённый людьми, словно звезда, вокруг которой вращались остальные. На этот раз рядом с ним сидели его три верных спутника и Сиф. Все они были изрядно пьяны — что, впрочем, почти не отличалось от обычного порядка вещей.
А вот присутствие гномов оказалось для Локи куда менее приятным сюрпризом. Он заметил их, едва переступив порог: низкие широкоплечие силуэты, характерная броня, голоса — грубые, тяжёлые, будто сами отлиты из металла. Слишком много воспоминаний, слишком много старой боли — собственной боли — было связано с этим народом.
Внутри него все мгновенно напряглось. Он пожалел, что пошёл искать брата именно сюда, в эту шумную, пахнущую элем яму, где судьба слишком легко сталкивала его с теми, кого он предпочёл бы не видеть.
Он уже собирался повернуться и исчезнуть в тени — привычное решение, знакомое, безопасное, почти естественное — но Хогун заметил его. Тот коротко кивнул Тору, толкнул его локтем в бок, и через секунду весь зал уже знал, что Локи появился на пороге.
— Брат! — Тор вскочил, как всегда чрезмерно радостный, и, раскинув руки, будто собирался обнять всю таверну, позвал его ближе. — Присоединяйся! Сегодня есть что отпраздновать!
У Локи невольно дрогнули губы в тени привычной усмешки.
«Когда бы это Тор не праздновал?» — подумал он, чувствуя, как в глубине души поднимается лёгкая, почти болезненная зависть тому, насколько просто Тор умел жить в мире, который никогда не отказывал ему в любви.
Он двинулся вперёд, позволяя Торy обнять себя, и ощутил на себе чужие взгляды. Стоило им приблизиться к столу, как воздух ощутимо похолодел, будто кто-то незаметно приоткрыл дверь в Хельхейм.
Гномы прекратили говорить и медленно повернулись к нему.
— Кузнец Лжи, — произнёс старший из них, и голос его был подобен скрежету.
Никакой дипломатичности, никакой завуалированной враждебности — лишь прямой выпад.
Тор громко рассмеялся, будто ничего особенного не произошло, но Локи заметил: Хогун и Сиф постоянно следят за гномами из-под полуприкрытых век, смещают центр тяжести, готовятся к любому развитию событий.
Он же, напротив, чувствовал, как волнение уступает место тонкой, ледяной ясности.
Драться? Нет. Слишком банально.
Обижаться? Слишком предсказуемо.
А вот уколоть в ответ — это было его оружие.
— Я польщён, — произнёс Локи с лёгкой улыбкой. — Ваша память всё ещё работает. Неожиданно для тех, кто регулярно глотает дым собственных плавилен.
Он выхватил из рук Тора кубок, залпом осушил его и, не моргнув, протянул обратно.
— Следующий.
Вокруг снова раздался смех. И вдруг стало понятно: если уж сегодняшний вечер не мог быть идеальным, то хотя бы можно было сделать его терпимым — пусть даже с помощью алкоголя.
* * *
В итоге ночь получилась удивительно терпимой. Даже гномы, пребывая на грани откровенной вражды, участвовали в словесных пикировках, и это странным образом успокаивало Локи.
Слово за слово, колкость за колкость — и постепенно вокруг возникло что-то похожее на равновесие.
Шум, смех, песни, попытки кого-то залезть на стол, бард, который упорно играл поперёк ритма — всё растворялось в тумане эля. Локи пил, чтобы забыть. Пил, чтобы заглушить мысли. Пил, надеясь, что хотя бы на несколько часов они перестанут выкручивать ему душу.
О коронации.
О Торе.
О том, что он видел слишком ясно и слишком давно: Тор был не готов.
Так он и дополз до своих покоев — едва держась на ногах, в голове — густой туман, в душе — тяжёлое, назойливое чувство: если он ничего не сделает, всё рухнет.
Он рухнул на кровать, но сна не было.
Мысли вернулись, как хищники, почуявшие кровь.
Предательство.
Саботаж.
Провал.
Тора.
Грядушая коронация.
Он не хотел становиться предателем.
Но ещё меньше он хотел видеть Девять Миров в руинах благодаря утопающему в собственном эго брату.
И тогда… тогда ему пришла в голову идея.
Глупая. Пьяная. Отчайная.
Но она казалась неожиданно логичной.
Если он не доверяет себе, если боится, что сделает что-нибудь непоправимое — значит, нужно убрать себя из уравнения.
Пускай на время.
Он взял несколько компонентов из своего шкафа — пальцы дрожали, магия срывалась, всё происходило слишком импульсивно, слишком быстро — но через несколько минут на столе стояла чаша со смесью, которая должна была вывести его из строя на несколько дней.
Не убить.
Но отключить.
«Лучше так», — подумал он и выпил всё до последней капли.
* * *
Утро началось с грохота.
Дверь распахнулась — без стука, без предупреждения, как и всё, что Тор делал.
— Брат! Завтрак! Родители велели… — начал он весело, но мгновенно замолчал.
Его взгляд упал на Локи, полулежащего, полузакутанного в одеяло.
Лицо — бледное, с синеватым оттенком.
Кожа — холодная.
Дыхание — неровное.
— Локи?.. — Тор осторожно коснулся его плеча и отдёрнул руку от холода. — Брат?! Что с тобой?!
Тор встряхнул его, но Локи лишь бессвязно прошептал что-то, будто где-то далеко, на грани сознания.
Паника вспыхнула моментально.
— Стража!!! — проревел Тор, так что стены вздрогнули. — Быстро! Зовите целителей!
Дальнейшее было смазанным водоворотом действий: стража, бегущая прочь; целители, врывающиеся в комнату; Эйр, опускающаяся на колени рядом; вспышка диагностики; тихий хрип Локи; дыхание, становящееся слишком поверхностным.
А затем слова, которые ударили Тора, как молния.
— Его отравили.
— Что?! — Тор едва не сорвал голос. — Кто посмел?! Кто?..
Эйр продолжала работать, не обращая внимания на его ярость.
Фригг и Один вошли почти одновременно; Фригг упала рядом с сыном, окружая его магией.
— Тор, объясни, что произошло, — произнёс Один.
И Тор объяснил. Пьяно. Обрывочно. С болью.
И закончил самым важным:
— Там были гномы.
Фригг побледнела.
— Тор…
— Они ненавидят его! — кричал он. — Они могли! Они назвали его Кузнецом Лжи! Это они!
— Это… необдуманно, — попыталась остановить его Фригг.
Но было поздно.
— Стража! — рявкнул Тор. — Перехватить всех гномов в Асгарде! Никого не выпускать!
Стража метнулась исполнять приказ.
Один поднял руку, и на секунду все стихли.
— Выполняйте, — сказал он спокойно. — Но аккуратно. Мы ищем правду, а не войну.
Но, как позже выяснилось, война уже шла к ним. Тор горел от желания стать ее предвестником.
Целители работали сосредоточенно, передавая друг другу короткие команды. Локи снова затих, дыхание стало неприятно рваным, будто каждое движение воздуха причиняло боль.
Тор стоял над ним, беспомощный, застывший — и чем дольше он смотрел на недвижимое тело брата, тем сильнее внутри него разрасталась буря. Его всегда учили, что сила решает всё. Что в любой проблеме есть враг, и стоит только ударить достаточно сильно — и враг падёт.
Но сейчас он мог лишь смотреть.
И это было хуже любого поражения.
* * *
Вскоре Локи перенесли на носилки, и Фригг вместе с Эйр сопровождали их в лечебницу. В коридоре стояла гнетущая тишина, нарушаемая лишь глухим шагом стражей.
Тор шёл следом, но его взгляд не видел ничего вокруг, кроме синеватой кожи брата, дрожащих ресниц, губ, едва шевелящихся в бреду.
Откуда-то из глубины коридоров донёсся глухой гул тревожного колокола — в Асгарде редко случались события, требующие подобного напоминания властям о необходимости осторожности. И всё же его звук сегодня казался совершенно уместным.
Фригг попыталась коснуться плеча Тора, но он резко отстранился — не грубо, но принуждённо, как человек, который боялся, что любое прикосновение разобьёт хрупкую оболочку его самоконтроля.
— Тор… — тихо сказала она, но сын не ответил.
Он видел лишь то, что было перед ним:
брата, который всегда стоял рядом, брата, который всегда скрывал свои мысли, брата, которого он слишком часто не слышал.
И теперь — брата, который едва дышал.
* * *
Когда двери лечебницы закрылись за целителями, Один жестом предложил Торy и Фригг пройти дальше. Он хотел говорить в стороне, где не было лишних ушей.
— Мы должны действовать осторожно, — произнёс он, и слова его были тяжёлыми, как металл, из которого делали гномьи цепи.
Тор резко оборвал:
— Осторожность не спасёт его!
Один выдержал паузу, изучая лицо сына.
— Тор Одинсон, — медленно произнёс он. — Если ты сейчас продолжишь действовать необдуманно, мы потеряем не только Локи. Мы потеряем союзников. Или даже Асгард.
Тор шагнул вперёд — почти угрожающе.
— Они отравили его.
— Ты не знаешь этого, — холодно ответил Один.
— Я видел! Гномы оскорбили его! Они испытывали злобу! Ненависть!
— И этого недостаточно, чтобы обвинить народ, — отрезал Всеотец. — Хватит.
Слово ударило по Торy хуже любого молота. Он стоял, словно облитый холодной водой. Ярость всё ещё пульсировала в нём, но в голосе Одина была та нотка, которую Тор всегда слышал — когда спорить было опаснее, чем подчиниться.
Фригг заговорила мягче:
— Тор, подумай. Если это не гномы? Если это кто-то, желающий столкнуть наши царства? Мы не можем идти на поводу у гнева.
Тор закрыл глаза. Гнев был его стихией, и всё же сейчас он впервые ощутил, как он его душит, лишая ясности.
Но мысль, что Локи может умереть, была невыносима.
Таким сомневающимся и яростным его нашли Вольштагг, Сиф, Хогун и Фэндрал — те самые люди, которые знали Тора так же хорошо, как он знал собственный молот. Они подошли ближе, и Тор сразу понял, что они пришли не просто узнать новости. Слухи уже разлетелись по дворцу.
— Что сказали целители? — тихо спросила Сиф.
Тор сжал кулаки, будто пытаясь удержать разлетающуюся на куски реальность.
— Яд. Его отравили.
Сиф едва заметно вдохнула, пальцы сжались на рукояти меча.
Фэндрал присвистнул глухо, без тени легкомыслия.
Хогун медленно склонил голову, и было ясно, что в его молчании таится решимость.
Вольштагг лишь опустил взгляд — и не решился ни на шутку, ни на комментарий.
— Они уйдут, — сказал Тор. — Гномы. Они скоро вернуться домой. Я слышал. А отец не дает мне ничего сделать с этим!
Фэндрал замялся.
— Они уже ушли. Почти сразу после празднества. Едва рассвело.
Минуту Тор стоял неподвижно.
Всё внутри него сжалось в точку.
— Тогда… — выдохнул он. — Тогда мы идём за ними.
Сиф обменялась быстрым взглядом с Хогуном.
— Тор… это не приказ Всеотца.
— Это не важно, — ответил Тор. — Это — мой брат.
И никто из них не сказал «нет».
* * *
Когда они подошли к Биврёсту, Хеймдалль стоял совершенно неподвижно — словно изваяние, высеченное из золота. Его глаза вспыхнули, когда он увидел Тора.
— Ты дрожишь яростью, — сказал он. — И эта ярость ведёт тебя не к правде, а к крови.
Тор шагнул ближе, почти касаясь грудью его копья.
— Открой портал.
Хеймдалль выдохнул, словно тяжесть легла на его плечи.
— Если открою, ты начнёшь войну.
— Если не откроешь, — ответил Тор, — я начну что-то гораздо хуже.
Страж Биврёста помедлил… и всё же развернул ключ.
Потоки света вспыхнули, и мост открыл путь.
— Всеотец уже знает, куда ты идёшь, — сказал Хеймдалль последним предупреждением.
— Отлично, — бросил Тор. — Пусть наблюдает.
И он шагнул вперёд.
Портал выбросил их в сердце Нидавеллира — суровое, угрюмое подгорное царство, где камень и металл переплетались так тесно, что казались единым живым существом. Гул плавилен шёл отовсюду — низкий, тяжёлый, почти давящий, как биение огромного сердца.
И всё же царство, привыкшее к шуму, не было готово к приходу бога грома.
Тор опустил Мьёльнир на землю — и та вздрогнула под его яростью.
— Эйнтри! — рявкнул он так, что эхо побежало в глубину горы. — Выйди и отвечай!
Сиф едва заметно поморщилась — то ли от чрезмерного давления в голосе, то ли от предчувствия, что всё идёт не так.
— Тор… — начала она, но он не слушал.
Мьёльнир снова ударил по камню. Молния вспыхнула, рассекла туман.
И всё-таки никто не вышел.
Тор поднял молот в третий раз, но не успел ударить — огромные кованные ворота дворца наконец распахнулись.
На пороге стоял Эйтри, король гномов — величественный, холодный, невозможно спокойный. За его спиной выстроились десятки вооружённых дворфов — молоты, топоры, копья — всё смотрело прямо на Тора.
— Тор Одинсон, — произнёс Эйтри. — В Асгарде учат стучать прежде, чем ломать двери. Но, кажется, это знание обошло тебя стороной.
Тор шагнул вперёд, сжимая рукоять Мьёльнира так, что костяшки побелели.
— Кто из ваших… — голос сорвался. — Кто посмел тронуть моего брата?
Эйтри нахмурил брови — не от страха, а скорее от оскорблённого достоинства.
— Если кто-то отравил принца Асгарда, — произнёс он, — и я узнаю об этом, то этот кто-то будет наказан. Но мы не прячемся в тени. И не поступаем подло.
Сзади раздался чей-то голос — гладкий, слишком уверенный:
— Разве? Я думал, асы так и считают.
Эйтри резко повернул голову.
— Брокнир. Не смей.
Но тот уже выступил вперёд — ухоженный, надменный, и в его улыбке было что-то язвительное, слишком умелое, будто он привык подталкивать сильных к плохим решениям.
— Я всего лишь говорю очевидное, — протянул он. — Если бы Тор был столь же проницателен, как его брат… возможно, он бы и не стоял сейчас здесь, крича на весь Нидавеллир.
Улыбка его расширилась.
— Хотя, конечно, разум никогда не был его сильной стороной.
Это было ошибкой. Большой ошибкой. Специальной ошибкой.
Молнии взорвались вокруг Тора так резко, что воздух погас. Гномы взялись за оружие. Асгардцы тоже.
И первый удар грома разорвал тишину.
Дальнейшее превратилось в хаос: гномы сомкнули щиты, Сиф бросилась вперёд, Вольштагг рычал, Хогун молчал — и бил,
Фэндрал двигался так быстро, что взгляд не успевал следить.
А Тор… Тор был бурей.
Мьёльнир сверкал, разрушая камень. Молнии чертили воздух, раскалывая стены. Гномы отступали, но не сдавались. Они дрались так, как сражаются те, кто защищает дом.
И всё же Тор был сильнее. Чрезмерно сильнее.
До тех пор, пока Эйтри не поднял руки к небу.
— Дитя Первой Кузни… — произнёс он. — Помни свой дом.
Мьёльнир взвыл. Задрожал. И вырвался из руки Тора.
Он упал к ногам и врос в землю, как будто вернулся туда, откуда был создан.
Тор попытался поднять его — молот не шелохнулся.
Он попытался снова — тщетно.
И впервые на его лице появилась не ярость… а страх.
Но страх не долго владел им. Светом новой надежды стал яркий луч Биврёста, расколовший воздух.
На восьминогом Слейпнире, с копьём Гунгниром в руке и воронами на плечах, появился Один.
Стенания боя стихли сами собой — ни один гном, ни один ас не посмел продолжить атаку.
Один спешился. Его шаги были тяжёлыми, но уверенными — как шаги того, кто пришёл ставить точку.
Тор рванулся вперёд:
— Отец! Они—
Но взгляд Одина остановил его мгновенно.
Он смотрел не на врага. Он смотрел на сына. И в этом взгляде было всё: сталь, холод, ярость и разочарование, вырезанные в камне.
— Ты проявил себя недостойным, — произнёс он тихо.
Тор побледнел. Он отступил, как от удара.
— Я… я защищал честь Асгарда…
— Ты разрушил её, — сказал Один. — Ты напал на союзников. Убил тех, кто доверял нашему дому.
Гул прошёл через ряды гномов. Даже Сиф опустила меч.
Один поднял Гунгнир.
— Хеймдалль. Уведи их.
Свет охватил Тора и его друзей, и они исчезли.
На площади остались только Один… и последствия ярости его сына.
Когда пыль осела, Эйтри медленно спустился вниз по ступеням. Его лицо было мрачным, но он стоял прямо — король, который потерял людей, но всё ещё держит линию.
— Всеотец, — сказал он. — Между нами пролилась кровь. И я не знаю, как долго наши народы будут помнить этот день.
— Пока я жив, — ответил Один, — не будет войны.
Эйтри кивнул, хотя в его глазах блеснул гнев.
— Тогда нам придётся начать с правды.
Он обернулся, позвал:
— Брокнир.
Один из гномов вышел вперёд — тот самый, что подталкивал Тора к ярости, что искал конфликта, что шептал яд в нужный момент.
Эйтри произнёс:
— Ты осквернил наш дом. Ты хотел войны. Ты хотел смерти. Ты хотел смуты.
Брокнир побледнел.
— Я… я только говорил...
Но клинок уже взметнулся. Голова упала на камень.
— Теперь, — сказал Эйтри, поворачиваясь к Одину, — мы можем говорить.
И они вошли в дворец — двое правителей, тени которых падали на кровь и руины.