Chapter Text
Лимб, их убежище, сегодня принял облик старой, залитой лунным светом обсерватории. Не реальной, а той, что бывает во снах: купол из темного стекла был устремлён в бесконечность неба, усеянного незнакомыми созвездиями, а в центре на полированном мраморном полу лежали груды бархатных подушек и шкур невиданных зверей. Тишина здесь была не пустой, а насыщенной, словно сама материя затаила дыхание.
Деклейн стоял у парапета, вглядываясь в нарисованные их общим сознанием звезды. Его поза, как всегда, была безупречно прямой, но в контурах его широких плеч, очерченных темной тканью простой рубашки, читалась усталость, иная, не физическая. Усталость души, вечно запертой в клетке условностей и собственных защитных механизмов. Он был мизофобом не из брезгливости, а из-за глубочайшей, инстинктивной потребности в контроле. Каждая пылинка, каждое неожиданное прикосновение, каждый след чужого присутствия были вторжением в строго очерченные границы его «я». Его аристократизм был не просто воспитанием. Это был панцирь, защищающий ранимую плоть от хаоса мира.
Хитклифф сидел на подушках, прислонившись спиной к низкому дивану. Его длинные волосы были распущены, и черные волны струились по его плечам, оттеняя бледность шеи. Он наблюдал за Деклейном, и в его обычно насмешливом или аналитическом взгляде была теперь тихая, почти болезненная нежность. Он, вечный актер, чья жизнь была мимикрией, жаждал подлинности. Не просто быть увиденным, но и прикоснуться. Прикоснуться к чему-то настоящему, неискаженному маской. И Деклейн с его ледяной, неприступной подлинностью был для него магнитом невероятной силы. Он жаждал провести пальцами по тем теням под глазами Деклейна, которые делали его взгляд таким глубоким, ощутить текстуру его безупречно гладкой кожи, сжать его мощное плечо не как союзник, а как любовник.
Но он был сдержан. Эта сдержанность была его второй натурой, щитом, столь же прочным, как и лед Деклейна. Делать первый шаг было страшнее, чем столкнуться с магическим зверем. Это риск быть отторгнутым не как коллега, а как человек.
— Звезды сегодня выстроились в паттерн, напоминающий мою первую успешную матрицу стабилизации маны, — произнес Деклейн, не оборачиваясь. Его голос был ровным, но в нем не было привычной отстраненности. Он был задумчивым, почти мягким.
—Ты всегда видишь код, — отозвался Хитклифф. Его собственный голос звучал приглушенно, без привычных театральных ноток, — Я вижу историю. Созвездие Одинокого Алхимика. Оно ищет свой утраченный реагент.
Деклейн медленно обернулся. Его голубые глаза в лунном свете казались почти серебряными. Он видел Хитклиффа распущенным, беззащитным в своей расслабленности, и что-то в нем самом, в многолетней дамбе его самообладания, дало трещину.
— Я… — он сделал паузу, что было для него несвойственно, — Я сегодня провел три часа в суде. Герцог Лионесс кашлянул мне в перчатку. Она теперь пахнет его дешевым табаком и болезнью.
Это была не констатация факта. Это была жалоба. Тихая, почти детская. Признание в том, как мучителен для него мир за пределами Лимба.
Хитклифф замер. Это был шанс. Острый, как лезвие бритвы:
—Сними ее, — тихо сказал он.
Деклейн посмотрел на него. Не с удивлением, а с глубоким, бездонным вопрошанием. Затем его взгляд упал на его собственные руки, облаченные в тонкие черные перчатки из кожи саламандры, которые он почти никогда не снимал на людях. Медленно, почти ритуально, он взялся за кончик пальца на левой руке и стянул перчатку. Кожа его руки была такой же бледной, почти фарфоровой, с тонкой сетью синих вен на запястье. Он положил перчатку на парапет.
Потом проделал то же самое с правой. Теперь его руки были обнажены. Для Деклейна это было сродни разоружению.
Хитклифф поднялся. Его движения были плавными, лишенными всякой угрозы. Он подошел к Деклейну, останавливаясь в шаге от него. Он не смотрел ему в глаза, а смотрел на его обнаженные руки.
—Можно? — его голос был всего лишь шепотом.
Деклейн кивнул. Едва заметно.
Хитклифф протянул руку и коснулся его пальцев. Сначала просто кончиками своих. Кожа Деклейна была прохладной, идеально гладкой. Хитклифф почувствовал, как по его собственному телу пробежала дрожь. Это было не магическое напряжение, а чистое, человеческое электричество. Он провел пальцами по его ладони, ощущая тонкие линии жизни, которые он так тщательно скрывал. Затем он обхватил его запястье, его большой палец лег на бьющуюся жилу. Пульс Деклейна был ровным, но учащенным.
Деклейн стоял, не двигаясь. Он чувствовал каждое прикосновение как взрыв осознанности. Тепло руки Хитклиффа было иным, чем тепло огня или солнца. Оно было живым, направленным именно на него. Оно не обжигало, а проникало внутрь, растапливая вековой лед. Его мизофобия, вечный тревожный звонок в его мозгу, молчала. Впервые в жизни чужое прикосновение не было нарушением. Оно было… даром.
— Твои руки… такие холодные, — прошептал Хитклифф, поднимая наконец взгляд на Деклейна.
—Твои — нет, — голос Деклейна звучал хрипло. Он был лишен привычного контроля.
Хитклифф медленно, давая ему возможность отстраниться, поднес его руку к своему лицу и прижал ее ладонью к щеке. Он закрыл глаза, погружаясь в это ощущение. Прохлада кожи Деклейна была бальзамом на его вечно скрытую, измученную постоянной игрой душу.
Деклейн почувствовал мягкость его кожи, легкое колоние щетины, тепло, которое, казалось, исходило из самого сердца Хитклиффа. Он позволил этому быть. Более того, он жаждал этого. Он жаждал, чтобы это тепло сожгло все следы чужих прикосновений, всего мира, который давил на него. Он жаждал, чтобы метки Хитклиффа — его тепло, его прикосновение — остались на его коже, заменив собой остальное, от пристальных взглядах врагов, до холодного металла оружия.
Он сделал шаг вперед, сократив дистанцию до нуля. Его свободная рука поднялась и коснулся виска Хитклиффа, провела по его скуле, затерялась в его длинных волосах. Это был его первый инициативный жест. Не ответ, а действие. Жест собственника, желавшего закрепить за собой это право на близость.
— Я хочу, — сказал Деклейн, и его голос обрел новую, низкую, вибрационную окраску, — чтобы это осталось.
Хитклифф открыл глаза. Его голубые глаза теперь были темными, зрачки расширились, поглощая радужку:
—Что именно?
—Это. Твое тепло. На моей коже. Я хочу помнить его, когда вернусь туда. В грязь.
Хитклифф понял. Это было не просто прикосновение. Это была декларация. Деклейн не просто позволял, он просил его оставить след. Пометить его. Сделать его своим в самом глубоком смысле этого слова.
Он отпустил его запястье и обеими руками коснулся лица Деклейна. Его пальцы скользнули по вискам, погрузились в короткие, жесткие волосы у его затылка, большие пальцы провели по тем самым, идеальным дугам его бровей, а затем спустились вниз, к легким, почти синеватым теням под его глазами. Он наклонился и прижал свои губы к каждой из этих теней по очереди. Поцелуй был легким, как падение пера, но для Деклейна он ощущался как прижигание раны. Очищение.
— Они прекрасны, — прошептал Хитклифф ему на веко, — Эти тени. Они — свидетельство твоих битв. Позволь мне разделить их с тобой.
Деклейн вздохнул, и этот вздох был похож на падение крепостной стены. Он наклонил голову, его лоб коснулся лба Хитклиффа. Это был жест предельной интимности, полного доверия. Он закрыл глаза, позволяя ощущениям затопить себя. Тепло другого тела, запах Хитклиффа — не парфюма, а кожи, мыла и чего-то неуловимого, интеллектуального, пряного. Струящиеся сквозь его пальцы шелковистые волосы. Давление ладоней на его спине, через тонкую ткань рубашки.
Они не целовались в губы. Это было бы слишком просто, слишком по-человечески. Их интимность была на уровень глубже. Это было слияние аур, взаимное поглощение одиночеств. Деклейн, который всегда отстранялся, теперь впитывал прикосновения, как пустыня впитывает первый дождь. Хитклифф, который всегда играл, теперь был абсолютно искренен в каждом движении, в каждом вздохе.
Они опустились на подушки, и Деклейн позволил Хитклиффу прижать его к себе, позволил ему запутать свои длинные ноги с его собственными, позволил ему прильнуть всем телом к его спине, обняв его сзади. Грубая ткань мундира Хитклиффа касалась его спины, и это было не раздражением, а напоминанием. Деклейн чувствовал дыхание Хитклиффа у себя затылке, чувствовал, как его грудная клетка расширяется и сжимается. Его собственная рука лежала поверх руки Хитклиффа, обхватившей его за талию, пальцы вцепились в его предплечье, не позволяя ему уйти.
Он был расслаблен. Полностью. Абсолютно. Мышцы, десятилетиями бывшие в тонусе, наконец обмякли. Веки сомкнулись. Мизофобия отступила, побежденная простой, животной потребностью в близости. Он не просто позволял присутствие Хитклиффа; он утопал в нем. И Хитклифф, наконец отпустив свой исключительный контроль, не играл никакой роли. Он был просто собой — человеком, который нашел, наконец, кого-то, к кому можно прикоснуться без обмана.
В ту ночь, в лунной обсерватории между мирами, они не говорили. Им не нужны были слова. Они просто дышали в унисон, два темных силуэта, сплетенные воедино в бархатной тьме. На запястье Деклейна, там, где его держал Хитклифф, остался легкий след от его пальцев — бледный, но заметный на его фарфоровой коже. И когда Деклейн на мгновение проснулся среди ночи и увидел его, он не почувствовал желания стереть его. Он прижал это место к своим губам, запечатлевая память о прикосновении, и снова погрузился в сон, чувствуя, как впервые за всю свою жизнь его личные границы не были тюрьмой, а стали местом встречи с тем, кто был ему равен.