Chapter Text
Первые недели заточения Ольги, к разочарованию Жана, принесли ему больше головной боли, чем облегчения. И дело было вовсе не в самой графине, выходки которой Жан знал наизусть. И даже не в беременности, наблюдение за которой, напротив, вдохновляло на дальнейшую работу. Просто Жан по собственной глупости согласился на уговоры Ольги и вызвался перед Хранителями проследить за состоянием её недобитого обеда. Тогда ему казалось, что везунчик, заделавший ребёнка вампирше и выживший в эпицентре конфликта нежити, просто обречён после очередного удара судьбы просто пожать плечами и пойти дальше как ни в чём не бывало.
Однако, депрессия оказалась угрозой страшнее любого перелома, и чудо-лекарство на основе вампирской крови было против неё бессильно.
Смотреть на страдания Барановского с каждым днём становилось всё тяжелее, и Жан предпочитал списывать скребущих на душе кошек на опасную близость человека к вампирским тайнам и собственное циничное раздражение от чужих слишком уж сильных чувств. Молодой, — и, так и быть, не совсем уж бездарный, — парень медленно, но верно стремился оказаться в двух метрах под землёй, по соседству с гробом своей возлюбленной. Гробом таким же фальшивым, как и сама возлюбленная, по которой Сергей убивался.
Было бы ради чего убиваться. Жан-то уж точно знал, что ситуация не стоила бы таких нервов даже если бы могила Ольги не была пустышкой. Ольга бы вот точно долго не горевала, красуйся на надгробии имя Сергея. И уж тем более Жана.
Но неприятие чужой иррациональности на самом деле было не единственным чувством, засевшим где-то под рёбрами, в районе не-совсем-живого сердца. Ещё была ревность. Глупая до ужаса, словно детская. Каждый раз, смотря в заплаканные ярко-голубые глаза, Жан не мог отбросить мысли, что, наверное, это из-за них Ольга и полюбила этого дурака, правда полюбила, раз так искренне просила дрожащим голосом, чтобы Дешан присмотрел за ним. Да, любовь Ольги к мужчинам, по мнению Жана, была чем-то сродни любви к красивой безделушке, которая рано или поздно надоест или сломается, и тогда можно будет с лёгкостью и от всего сердца полюбить другую; но только вот у барана Барановского эта ольгина любовь была, а у Дешана и её не было. И почему? Что такого особенного было в этом человечешке? У Жана ответ был один: глаза. Наверняка, сидя в клетке и размышляя о своём будущем ребёнке, графиня представляла себе мальчика или девочку именно с такими, безоблачно-голубыми глазами.
А ещё, кроме ревности, было сочувствие. Потому что, наверное, если бы Ольга умерла тогда, ещё человеком, он страдал бы не меньше. И, как бы стыдно это ни было признавать, он будет страдать, когда её наконец казнят. Не так сильно, конечно, но всё-таки связь вампирской кровью не давала ему до конца отпустить свои чувства к Ольге. Он понимал состояние, по сути, мальчишки, и искренне желал ему как можно скорее найти новую femme fatale или хотя бы прекратить попытки заполнить вырванный из сердца кусок алкоголем и веществами. Он был всего лишь человеком и имел право на ошибку, даже если этой ошибкой была влюблённость в мымру дореволюционного розлива. И Жан делал всё возможное, чтобы дать Барановскому возможность исправить эту ошибку, зализать душевные раны и вернуться к жизни. Настоящей, такой, какой уже никогда не будет ни у Ольги, ни у Жана.
Начало лета в этом году выдалось на удивление хорошим. После всего произошедшего с начала года Жан ждал либо ливней, либо адской жары, но точно не наступившего тепла с переменной облачностью и прохладным ветром. Мягкая весна без капризов погоды благотворно влияла на эмоциональное состояние посетителей больницы, и, похоже, предстоящий июнь пока не собирался портить эту тенденцию. Оставалось надеяться, что двум главным пациентам Жана такая погода тоже пойдёт на пользу.
К сожалению, для Ольги, пока она была заперта, обстоятельства за пределами стен её темницы были слабым утешением.
К сожалению, для Сергея, пока он не мог обойтись без таблеток, атмосферное давление и вероятность осадков были просто фоном существования.
С начала мая Барановский начал возвращаться к музыке. К маю в нём наконец изредка начала появляться искра чего-то кроме беспросветной скорби. Но Жан не знал, стоило ли радоваться таким переменам: очевидно, на концертах Сергея от его депрессивных мыслей отвлекали не только гитарные рифы и полураздетые фанатки, но и вещества разной степени паршивости.
Однако, стоит признать, что теперь сидевший на кладбище мальчишка с гитарой больше походит на живого, пришедшего помянуть близкого человека, чем на мёртвого, каким-то чудом выбравшегося из могилы.
— Ольга любила белые цветы, — ну или, по крайней мере, реже решала отхлестать ими Жана по лицу, когда он приносил ей букеты в качестве извинений.
— В первый раз ей дарю. Думаю, не обидится, — голос у Барановского тихий и мягкий, не идёт ни в какое сравнение с тем скрипом, которым он говорил, вспоминая о графине, ещё пару месяцев назад. — С днём рождения, Оля.
Жан на мгновение теряется. Откуда человеку знать о дне её рождения? Что эта эгоистичная дура могла ему рассказать? Мог ли всё это время Сергей со своими небесно-голубыми глазами пудрить ему мозги и разыгрывать из себя несчастного любовника, зная, что на самом деле его пассия — бессмертное существо, которое если и будет похоронено, то точно не на человеческом кладбище?
Приступ паники проходит мгновенно, стоит обойти могильный крест и вчитаться в надписи на нём. Ольга, как и подобает женщине её нравов, не любит упоминать о своём возрасте, даже если это касается легенды, поэтому, перестав делить с ней быт, Жан потерял возможность отслеживать и её “дни рождения”, о которых раньше узнавал либо от самой графини, либо из приходящих в этот день писем с поздравлениями. А писанине на фальшивом надгробии он до этого момента как-то не придавал особого значения.
— Ах да, точно. С твоим днём, — Дешан изо всех сил старается не выдать сарказм в своих словах. Он всё ещё не до конца уверен, что Ольга наплела Сергею об их отношениях, но выглядеть совсем уж подонком в глазах пациента не хочется. — Что хотел?
— Она мне снится.
Выслушивая чужие откровения, Жан снова ощущает прилив тех чувств, которые раньше испытывал при Барановском постоянно. Раздражение. Ревность. Жалость. Но старается оставаться профессионалом, отвечает уже, наверное, в сотый раз, про операцию и закрытый гроб, замечает положительную динамику.
— Бэйби, ну ты ещё долго? — миловидная девчушка окликает музыканта и улыбается доктору. — Здрасьте!
— Здрасьте, — свистящие отвечает Жан, и впервые за несколько месяцев чувствует по отношению к Барановскому что-то новое.
— А, слышь, иди в тачке жди, — голос Сергея резко грубеет.
— Бейби? — радость в душе вампира опасно граничит со злорадством. Ну вот, Оленька, погоревал твой Серёженька, да и нашёл себе новую барышню. И не поможет больше ни вампирский гипноз, ни винтажный корсет, ни заплаканные письма с признаниями в беременности, которые Хранители на твоих глазах сожгли. Потому что Серёженька твой голубоглазый — мужик человеческий. Для таких, как он, кровная связь не цепь и не канат, а тонкая ниточка, которую порвёшь и не заметишь. Вот он и не заметил.
Реакция Сергея немного остужает пыл Жана. Ладно, может, не так уж и быстро этот герой-любовник перешагнёт через несуществующий труп невесты и пойдёт жить дальше, но рано или поздно точно перешагнёт. Такова, в конце концов, сущность человеческая. Жану ли не знать.
В стенах больницы есть место не только счастью от выздоровления или горю от смерти. Чаще всего в словах и взглядах больных, особенно идущих на поправку, но получивших инвалидность, Дешам видит страх. И не всегда это страх смерти, далеко не всегда. Страх оказаться ненужным. Страх стать обузой для родных. Страх остаться без поддержки близких. Страх оказаться участником того разговора, которому ты невольно становишься свидетелем, когда идёшь на процедуры и слышишь из-за прикрытой двери “прости, но я не готов к этому, я больше не приду, прощай”. Этот страх выжигает людей изнутри, не оставляя сил на борьбу, и они угасают, вопреки всем позитивным прогнозам и хорошим анализам. Поэтому Жан, при всех своих сомнительных моральных качествах, никогда не пытался флиртовать с жёнами больных и пресекал любые попытки флирта с их стороны. И коллегам подобное поведение строго запрещал. Но это, конечно же, не меняло неизбежного: люди всё так же часто бросали ещё живых родных и близких, вычёркивали их из своей жизни, не обращая внимания ни на общих детей, ни на общую кровь. Люди забывали годы совместной жизни и жертвы во имя друг друга. Люди уходили жить дальше.
И Жан изо всех сил гонит от себя мысль о том, что Барановский может оказаться из тех, кто не уходит. Кто остаётся до самого конца. И после него.
“Крик” Мунка встречает Дешана своим недочеловеческим лицом.
— Как-то слишком трагично для такого праздничного солнечного дня. С днём рождения, Ольга.
— Да пошёл ты, — похоже, ей действительно хреново, раз она даже не пытается придумать что-то поостроумнее.
— И в качестве подарка я принёс тебе кровь твоего Серёжи.
Лицо графини немногим лучше того, что в ужасе смотрит с пола. Аристократическая бледность, навсегда оставшаяся на её коже с тех времён, когда загар был признаком тяжёлого крестьянского труда, теперь ближе к нездоровому зеленоватому оттенку, но Жан не уверен, что в этом не виновато искусственное освещение.
— Как он? — в тени беспокойства на лице Ольги, вероятно, тоже виноват свет.
— Свеж, весел, бодр. И, как мне кажется, удовлетворён какой-то дамой.
И так начинается их очередная игра: она делает вид, что ей вообще не нужен никакой Серёжа; он притворяется, что ему безразлична её реакция.
— Прекрасно, он молодой красивый мужик, ему надо трахаться.
Первая мысль — уколоть побольнее. Напомнить о том, что ей, вообще-то, должно быть побоку на “молодого красивого”: встреча с ним ей уже не светит. Смертный приговор подписан, и если беременность и роды не лишат её жизни, это сделают клинок и пламя Хранителей.
Но графиня перед ним — лишь бледная тень себя прошлой. В их перепалках Жан никогда не ставил себе цель победить, и в таком состоянии он не хочет доводить её до поражения. Поэтому отвечает простой насмешкой:
— Высокие отношения.
С момента заключения кровь Сергея насыщала Ольгу лучше любой другой, а месяц назад её рацион и вовсе сократился до второй положительной. Другие группы либо не давали насыщения, либо воскрешали отсутствующий у вампиров рвотный рефлекс. Вероятно, плод мог употреблять для развития только кровь, близкую к отцовской. Но в последние дни стало не хватать и её, а значит Жану придётся озаботиться регулярным забором…
От сергеевой крови Ольгу тошнит. Доктор, не дожидаясь жалоб и вопросов, даёт первый попавшийся ответ:
— Тебе плохо от того, что происходит гормональное перестроение.
Он не уверен, насколько это правда. Нет, конечно, в организме беременной женщины действительно происходят процессы, влияющие на выработку гормонов, из-за чего и могут поменяться вкусовые предпочтения. Но это в организме женщины. Не вампирши, у которой и вкусовых рецепторов-то толком уже не было.
У самой графини, конечно, есть своё объяснение:
— Мне плохо, потому что я здесь. Потому, что я не вижу солнца, я не вижу ничего, кроме этих ублюдочных рож в очках!
— Ольга, тебе нельзя нервничать.
Происходящее всё меньше походит на игру или спектакль. Жан смотрит на Ольгу теперь уже открыто, следит за её движениями, не пытаясь скрыться.
— Да… ты прав, — её слова теперь тихие, вкрадчивые, но взгляд бешеный, — это же может навредить будущему ребёнку. А я очень люблю своего будущего ребёнка. Как же я могу его не любить, ведь как только он родится, я умру.
Если бы сердце Жана сокращалось не по велению вампирской крови, оно бы точно сбилось с ритма. Ольга бросается к прутьям, на которые подано напряжение, и он на секунду чувствует себя в том самом моменте, когда она оборвала собственную жизнь перед ним. Жан больше не может сохранять спокойствие. Он не хочет, чтобы она снова совершила непопровимое только для того, чтобы загнать его в угол.
— Прекрати эту истерику! Хватит, не надо!
Графиня в ответ смеётся совсем уж обезумевше. Но от прутьев отходит. И тут же меняется в лице и голосе, похоже, пытаясь надавить на жалость, использовать только что показанную слабость.
— Жан, милый, вытащи меня отсюда. Убей этого идиота за дверью, убей их всех, ну подкупи, ну сделать хоть что-нибудь! — её тихий голос срывается чуть ли не в слёзы.
Жан искренне желал ей свободы. Так же искренне, как желал ей быстрой, практически безболезненной казни. Мириться с тем, что Ольги больше нет или что она теперь живёт со своим précieux amant в Санкт-Петербурге было бы проще, чем наблюдать, как даёт трещину чужой рассудок под гнётом подвальных стен.
Но у него, в отличие от некоторых, были близкие кроме Ольги. Была семья, которую он не то чтобы выбирал, но которая принимала его даже после всех тех проблем, которые пришли в их дом вместе с обращённой Жаном графиней. Он пошёл из-за Ольги против договора с Хранителями однажды. Он не наступит на эти грабли ещё раз.
— Ты просишь невозможного.
— Какой ещё ответ можно услышать от труса, — она задерживает оскорбление на языке, смакуя как хорошее вино, прежде чем добить, — двухсотлетней выдержки.
Кульминация её сегодняшнего бунта, очевидно, осталась позади, поэтому эти жалкие попытки укусить побольнее Жана уже не волнуют. Он только делает мысленную пометку снова поговорить с Константином Сергеевичем о необходимости изменения условий содержания беременной вампирши.
— Я выхожу!
Но, конечно же, графине не пристало оставлять последнее слово за мужчиной. Поэтому она разыгрывает перед охранником нелепую сцену, цель которой не то в том, чтобы заставить того сорваться, не в том, чтобы ткнуть Жана лицом в грязь на глазах хоть у какой-то публики. А может вообще нет уже никакой цели, и она просто окончательно выжила из ума.
К концу дня Жану кажется, что из ума выжили вообще все. И дед Слава, решивший на место Женька настоящий сорняк с улицы подобрать. И Аннушка, на фоне горя притащившая в дом девчушку с места преступления. И Хранители, ворвавшиеся к ним без стука и обвинившие в побеге Ольги.
Хотя, всегда оставался шанс, что на самом деле сумасшедшим окажется он сам.
В конце концов, кто в здравом уме будет переживать за состояние сбежавшего из-под стражи вампира, виновного в убийстве человека, сильнее, чем за жизни окружающих этого вампира людей?