Work Text:
Темной-темной ночью в темной-темной комнате светились только телевизор и купленная по скидке гирлянда с кривыми пластиковыми тыквами. На экране кто-то кричал. На диване кто-то делал вид, что не кричит.
Иваизуми вздрогнул и сделал вид, что просто тянется за колой, но стакан предательски выскользнул из пальцев и звонко стукнулся об пол. Ойкава это, конечно, заметил. Он всегда все замечал, особенно то, что Иваизуми пытался от него скрыть.
— Серьезно? Это же даже не страшно, — сказал Ойкава, усмехаясь и подвигаясь ближе к телевизору, будто фильм вдруг стал слышать хуже и требовал зрителей поближе к экрану.
— Ты о чем? — Иваизуми показательно удивился. — Просто… стакан влажный.
Он уткнулся взглядом в экран, хотя краем глаза видел: Ойкава улыбается. Той улыбкой, от которой хочется сбежать и ради которой хочется остаться.
Иваизуми никогда не любил ужастики, просто не понимал, зачем лишний раз трепать нервы. Но Ойкава любил. А значит и он любил — по инерции, по глупости, по Ойкаве. Он сидел рядом, в тех самых сантиметрах, где заканчивается личное пространство и начинается катастрофа. В дурацких плюшевых штанах с инопланетянами, завернутый в плед, пропахший ванильной колой и сырным попкорном.
На экране главная героиня вглядывалась в темноту, запертая на пустом чердаке, напряженная музыка становилась громче, и Иваизуми, поморщившись от очевидности приближающегося скримера, отвернулся. Музыка взвизгнула последними нотами, следом завизжала героиня и Ойкава вместе с ней. Миска, что стояла между ними словно последняя линия обороны самообладания Иваизуми, полетела в воздух, разбрасывая попкорн по пледу. Едва прекратив кричать, Ойкава засмеялся — звонко, свободно, как будто мир ему должен быть благодарен только за то, что он в нем есть. И Иваизуми, конечно, засмеялся тоже.
— Ой, прости!
Ойкавины руки потянулись к нему, чтобы собрать попкорн и смахнуть крошки. Иваизуми машинально замер, когда чужие пальцы коснулись его колена. Короткое, почти невинное движение, но от него будто пробежал ток — не больно, но щекотно, с привкусом чего-то такого, о чем Иваизуми прежде старался не думать. Он быстро отвел взгляд к экрану, хотя фильм сейчас интересовал его в последнюю очередь. Горячий след ойкавиной руки на колене был гораздо занимательнее.
— Будь осторожней, Дуракава, — пробормотал он, показательно усмехаясь. — Миска из маминого любимого набора.
Как глупо было предполагать, что его мама может разозлиться на Ойкаву за разбитую тарелку. Его мама простит Ойкаве даже апокалипсис. И в этом мать и сын были удивительно единодушны.
Ойкава фыркнул и сел обратно, но не отодвинулся. Плед слегка натянулся между ними.
— Ты, кстати, визжал громче героини, — выдавил Иваизуми, пытаясь вернуть привычный саркастический тон.
— Зато искренне, — улыбнулся Ойкава. — Я вообще живу искренне.
Кажется, это был намек на что-то. Иваизуми все еще старался об этом не думать.
— Ива-чан, ты правда не боишься?
— Нет, — отчеканил тот. Он уже дважды сдержал испуганный визг и трижды успел отвести взгляд от экрана за секунду до скримера.
Ойкава неохотно отвернулся от телевизора и, по-птичьи склонив голову на бок, улыбнулся. Оранжевые огоньки гирлянды отражались в его глазах, подсвечивали линию скулы и кудряшку, опавшую на лоб.
— Тогда я в безопасности.
— В смысле? — не понял Иваизуми, хотя понял сразу.
Он замялся, не от слов Ойкавы, а от того, как их произнесли. В комнате вдруг стало тихо, будто сам фильм замолчал, чтобы дать им место для собственной сцены. Он хотел что-то сказать, но слова застряли где-то между грудью и губами. Что-то в его подсознании подсказывало, что прямо сейчас Ойкава пытается переступить черту между ними, ту самую, что была нормальной и незаметной долгие годы их дружбы, но вдруг обернулась крепко натянутой струной за какие-то жалкие пару лет. Той самой, на которую Иваизуми малодушно поглядывал краем глаза, страшась посмотреть прямо и увидеть правду их изменившихся отношений.
Ойкава чуть сдвинулся ближе. Настолько, что Иваизуми почувствовал запах его геля для душа — легкий, с примесью цитруса и чего-то домашнего. Это был тот самый запах, который всегда ассоциировался с ним, с походами домой после тренировок, сном на соседних футонах в тренировочных лагерях, пушистыми волосами, щекотавшими щеку, когда Ойкава наваливался на него в автобусе или за партой в классе.
Ойкава улыбался все так же, мягко, но больше не шутил. Не дразнил. Не играл. Иваизуми почувствовал поползшие по рукам мурашки от осознания, что Ойкава смотрит на него так, как никогда раньше. Слишком внимательно и прямо.
— Ты ведь всегда меня защищаешь, — тихо сказал Ойкава, уже не глядя на него, а просто выдыхая слова в пространство между ними. — От самых страшных монстров.
Эта фраза ударила неожиданно метко. От самых страшных ойкавиных монстров, живущих у него в голове и на сердце. Иваизуми привык сражаться с ними каждый день, снова и снова. Он сглотнул, взгляд метнулся к экрану, где что-то мелькало в темноте, но фильм теперь казался просто шумом, декорацией. Все внимание сжалось до одной точки — Ойкава и его неожиданное почти признание.
— Ой, у тебя еще попкорн прилип.
— Что? Где? — Иваизуми зашарил руками по пледу на коленях.
— На футболке, внизу, — Ойкава снова потянулся к нему, одной рукой снимая злосчастную кукурузу с края его футболки. Другая неожиданно для обоих оказалась у Иваизуми на ключице, почти над сердцем.
— Всё, снял, — прошептал Ойкава, но руку не убрал. Его голос стал тише, чем обычно, глуше. Иваизуми не знал, что делать — сказать что-то, пошутить, отодвинуться? Вместо этого он просто таращился на Ойкаву, на его глаза, на улыбку, которая теперь выглядела чуть растерянной, будто он и сам не до конца понимал, что делает.
Тем временем запись фильма оборвалась на первых секундах титров, и, погудев пару мгновений, старый плеер выплюнул диск. Тишина поздней ночи зашуршала в ушах белым шумом, но поверх него Иваизуми явственно слышал гулкие удары собственного сердца. Горячая ойкавина рука сжимала воротник его футболки, задевая кожу костяшками пальцев и пуская по спине Иваизуми мурашки.
— Ива-чан, — выдохнул Ойкава. — Мне кажется, монстр все-таки выбрался наружу. Слышишь?
Иваизуми паниковал, пока его мозг отчаянно пытался найти решение, не влекущее за собой еще большей неловкости и репутационных потерь. Ойкава медленно скользнул ближе, так осторожно, что Иваизуми сначала даже не понял, что расстояние между ними почти полностью растаяло. Плечо к плечу. Локоть к локтю. Еще чуть-чуть и нос к носу. Он знал, что Ойкава бывает таким — слишком открытым, слишком непосредственным, слишком близким, но…
— Какого черта ты творишь?! — вырвалось у него, и крик прозвучал громче, чем любой скример на экране.
От неожиданности Ойкава дернулся назад испуганным зверьком и резко втянул носом воздух, словно его ударили в живот. Иваизуми мысленно хлопнул себя по лицу. Стыд разлился теплом по всему его телу. Он быстро наклонился, схватил Ойкаву за плечи и притянул обратно.
— Вот же тупица… — шепнул он сам себе.
— Что?..
— Я не тебе! — ответил Иваизуми, едва понимая, что несет. — Прости... нет, подожди.
Он уставился куда-то вниз, чтобы не видеть, как Ойкава недоумевающе хлопает глазами. Своими прекрасными, большими карими глазами, что так красиво влажно блестели в мерцающем свете гирлянды. Иваизуми громко сглотнул тошнотворное чувство вины, со свистом вдохнул и выдохнул, крепко сжимая ладони на ойкавиных плечах. Пальцы вцепились в мягкую ткань толстовки. Ойкава замер. Иваизуми чувствовал под ладонями его тепло, такое знакомое, давно привычное, и ощущал, как паника отступает. Это не был страх — не тот, что от фильмов ужасов. Это была тревога. Возможность потерять их общую жизнь, то, что они строили годами: детская привязанность, спортивное товарищество, взаимоуважение, понимание. Их дружба была как старый свитер — растянутый, уютный, местами затертый до дыр, но любимый. А теперь Ойкава, с его лукавой улыбкой и этим непонятным взглядом, тихо распарывал швы. Иваизуми понял, что боится не самого поцелуя, а того, что будет после него. Что если Ойкава больше не станет тем, кем был? Что если эта искра превратит их дружбу в нечто новое, неизвестное, а назад дороги не останется?
Впервые в жизни Иваизуми прямо взглянул в лицо своей влюбленности и оробел как последний дурак. Он видел перед собой не просто друга — целую историю, огромную, неотъемлемую часть своей жизни. Разве могут они с Ойкавой позволить этому рухнуть так легко?
Он вдруг осознал, что все еще держит Ойкаву, с силой вдавливая пальцы в его плечи. И тот, кажется, понял это первым. Его озадаченный вид сменился чем-то щемяще мягким и нежным, крошечная улыбка приподняла уголки его губ. Целое мгновение они молча глядели друг на друга. А потом Иваизуми, прежде чем очередная безумная мысль снова сбила его с толку, потянулся вперед. Поцелуй вышел кошмарным — они столкнулись зубами, дыхание у обоих сбилось, Ойкава тихо засмеялся и отстранился. А потом поцеловал его снова. Осторожно, едва касаясь губами, словно боясь разбить что-то хрупкое, невидимое. Поцелуй был коротким, неуверенным, но от него внутри все вспыхнуло — громко и ослепительно. Иваизуми не ответил сразу. Секунду просто сидел, ощущая, как в груди все смещается — страх, замешательство, радость, облегчение. А потом — выдох, движение вперед, и он сам обхватил Ойкаву руками, прижимая к себе. И сомнений больше не осталось.
— Это был твой план, да?
— Сработало?
Может, монстр и правда сбежал из фильма. Только оказался не страшным. Просто робким и влюбленным.