Archive of Our Own ^beta

Майор Эбербах спит в двух шагах от нее, не подозревая, что за ним наблюдают.
Она усмехается про себя. Все абсолютно пристойно – они оба одеты, и дело происходит не где-нибудь, а в приемной шефа разведки западногерманского отделения НАТО. А о том, что по возрасту она годится в матери этому спящему, и упоминать не стоит.
Шеф вызвал его для доклада сразу после задания (майор приехал в штаб-квартиру прямо из аэропорта), но ему неожиданно поступил срочный звонок из SIS ¹ – наверняка оттуда, с такими интонациями шеф разговаривает по-английски исключительно с мистером L, своим старинным другом. Благодаря долгому опыту она определяет это на слух даже через дверь, не разбирая слова.
Она попросила майора подождать, пока шеф освободится, а сама вышла в канцелярию за документами. Можно было позвонить какой-нибудь из тамошних девочек, чтобы принесли их сюда, но ей хотелось немного размять ноги. А когда она вернулась, майор уже спал, сидя на том же стуле.
За те почти двадцать лет, что она трудится на своей нынешней должности, приемная шефа чего только не видела. Но спящий майор Эбербах – такое здесь впервые.
Слово «любоваться» было бы некорректным. Она просто смотрит на него и думает, что сказала бы сейчас ее младшая сестра.

Тереза объявила, что станет монахиней, после воскресного семейного обеда. Никто в их семье не мог бы утверждать, что ее решение оказалось таким уж сюрпризом. Она шла к этому с самого детства – спокойно, без драм и кликушества, как к чему-то естественному и безусловному для себя. Мать, как самая религиозная из них из всех, была скорее довольна, чем нет, хотя и посокрушалась по поводу внуков, которых теперь придется ждать только от сына – раз младшая дочь уходит в монастырь, а старшая уже работает и неизвестно когда соберется замуж.
Отец был против: как это так – в монастырь, сразу после школы, даже не попробовав нормальной взрослой жизни! И ладно бы для такого решения были уважительные причины – к примеру, внешностью не удалась – но ведь красивая девушка, намного красивее, чем старшая сестра! Та хотя бы пытается строить карьеру. А это «стать монахиней», в наше время, а не в прошлом веке… ну куда такое годится? Блажь какая-то!
- Вот и хорошо, - сказала бабушка, услышав новость. – Будет замаливать то, что вытворял Франц.
Франц, ее единственный сын от первого, продлившегося совсем недолго брака, погибший в самом конце войны, служил в концлагере. В каком, где, что за чин у него был, чем конкретно он там занимался – ничего этого они, дети, не знали. О папином единородном брате, которого они никогда не видели и которого поэтому было как-то странно и неуместно называть дядей Францем, им было известно от родителей, как о «неудобном родственнике». Это означало, что про него не следует говорить и спрашивать; почему именно не следует, им объяснили – показав его фотографию, где он в эсэсовской форме – когда они были еще маленькие, но уже доросли до понимания таких серьезных вещей. Бабушка вообще впервые упомянула о нем при внучках.
Было бы преувеличением сказать, что бабушкины слова оказались решающим аргументом для родителей, но свое действие они возымели. Бабушка всегда была самым суровым и непреклонным из членов их семьи. О чем-то важном она высказывалась редко, но уж если скажет… это звучало весомо, весомее, чем слова кого угодно, даже отца. Он трепетал перед своей матерью, хотя тщательно это скрывал.
Брат в положенный срок женился, одарил родителей двумя внуками, и то, что обе его сестры остались незамужними, перестало беспокоить всех, кого это касалось.
Она и Тереза жили так, как выбрали сами. Тереза – в Южной Баварии, где занималась картофельным полем и лазаретом при школе-пансионе для мальчиков из хороших семей, а она – в Бонне, поначалу секретаршей в одной государственной конторе, а потом… потом ее карьера сделала нежданный поворот. «Я работаю в нашей штаб-квартире НАТО», - отвечала она, если кто-нибудь интересовался (такое случалось нечасто – она не была склонна завязывать новые знакомства). То, что она секретарша не кого-нибудь, а шефа отдела разведки, говорить, разумеется, было нельзя.
Новая работа и неотделимые от нее правила секретности не тяготили – она умела приспосабливаться и была удовлетворена тем, что делает. Добросовестность, пунктуальность и безукоризненное выполнение своих обязанностей – сейчас это называют перфекционизмом – были самой сутью ее натуры.
С личной жизнью у нее так и не сложилось, вероятно, потому, что она не считала нужным – не ощущала четко выраженной потребности – прилагать к этому специальные усилия. Она ценила независимость, которой сумела достичь, и не хотела жить так, чтобы пришлось просить или, того хуже, выпрашивать у мужа дозволения пойти работать, если он вдруг будет против ². А отношения, которые ни к чему не обязывают обоих участников, как-то не получались. Сначала это было не принято и не поощрялось, а когда наступило то, что позднее назвали эпохой сексуальной революции, ей было уже за тридцать, и она слишком привыкла к своему образу жизни, не предполагавшему, что туда впустят кого-то другого.
Общества незаурядных мужчин ей и без того хватало. На такой должности хочешь не хочешь, а регулярно сталкиваешься с сильными, умными и волевыми людьми – другие в разведке не задерживаются. Даже ее шеф не составлял исключения из этого правила. Он отнюдь не был только тем вечно благодушным хихикающим толстяком, нелепым любителем сладостей и красивых юношей, каким обычно представал перед окружающими.
Но самым незаурядным из всех, с кем ее сводила работа, был майор Эбербах, непосредственный подчиненный шефа, возглавлявший собственную команду агентов. Ей была доступна далеко не вся информация, но она видела многое – что ему поручают, каких результатов он добивается, как принимает победы и поражения, как держится с начальством (вот это она, на своем секретарском посту, волей-неволей наблюдала особенно часто), как к нему относятся его подчиненные и как командует ими он. Она была в курсе не только многих его заданий, но и того, что с ним происходит кроме них; основные события в отделе разведки не могли пройти мимо нее. Вся эта причудливая смесь международных тайн, служебных интриг и мелких личных секретов… чтобы без ущерба для своего разума и душевного равновесия жить в ней из года в год, нужно воспринимать ее со здоровой долей отстраненности, обязательно приправляя всё каплей юмора.
Она знала этих людей, знала, кто чего стоит, и знала, что майор Эбербах – первый среди всех.
Этот человек восхищал ее своей невероятной силой, стойкостью, преданностью своему долгу, бесстрашным умением взять на себя всё – и за всё ответить. Иногда она задумывалась, каким было его детство – как он сумел вырасти таким, что сформировало этот характер? Было немного жаль, что не с кем поделиться своим отношением к нему, поговорить о нем с кем-то, кто близок ей самой. На работе это невозможно, а вне работы таких людей не было.
Момент истины настал через десять лет после того, как она познакомилась с майором.
Несколько раз в год она встречалась с сестрой – ездила к ней в Южную Баварию. После смерти родителей Тереза осталась единственным по-настоящему родным ей человеком; с братом она и в детстве не была близка, а, став взрослыми, они окончательно отдалились друг от друга, хотя и вполне мило общались на традиционных семейных торжествах.
Навещая Терезу и слушая ее рассказы о своей жизни, она неизменно удивлялась тому, как замечательно та управляется с мальчишками из школы-пансиона. Ей каждый раз казалось, что с собственными детьми Тереза как воспитательница справилась бы не хуже. У сестры было то идеальное сочетание строгости с добротой, которое необходимо матери и которого сама она, в отличие от Терезы, в себе не находила напрочь. Тереза жаловалась на проделки мальчишек, но не столько сердито, сколько снисходительно – как она сама взирала на чудачества своего ровесника-шефа и молодых агентов; право же, иногда только и оставалось, что подумать: «Прости господи, ну что за детский сад!»
С возрастом Тереза становилась все мягче и безмятежней. Когда-то она сказала, что не будет молиться за дядю Франца, потому что ему никакие молитвы не помогут попасть даже в чистилище. Но непримиримость покинула ее вместе с молодостью. В последние годы Тереза не заговаривала ни о чем сколько-нибудь тревожащем или неприятном во время их встреч. Но в этот раз заметно было, что ее что-то очень беспокоит, хотя она рассказывала о радостном для нее событии: недавней встрече выпускников школы-пансиона, Западной гимназии, и как один из этих бывших учеников – ему уже за тридцать, подумать только! – специально пришел навестить ее...
- Клаус всегда был хорошим мальчиком, хоть и своенравным. Учился лучше всех. Правда, ввязывался в драки – частенько в одиночку против нескольких одноклассников – но никогда не начинал первым, разве что заступаясь за младших, если их обижали. Он приходил ко мне помочь с картошкой – принести ее с поля, почистить… ему так нравилось, как я ее жарю. Представляешь, он до этого никогда не пробовал жареную картошку, у них дома готовили только вареную!
Она не помнила, чтобы Тереза с такой теплотой говорила о ком-то из этих бесчисленных мальчишек.
- Ты была к нему привязана?
- Ох, да. Такой славный мальчик, необычный. Он всегда как-то выделялся среди остальных – с первого класса и до самого выпуска. Я его сразу узнала, когда увидела: говорили, что он приедет на встречу с одноклассниками – раньше никогда не приезжал, а теперь вдруг решил... Он стал таким высоким, широкоплечим, и отрастил волосы...
Тереза волновалась все приметнее. Что же там такое с этим бывшим школьником из Западной гимназии, ее любимцем, который был ей так дорог? Неужели он ее разочаровал, когда она увидела его взрослым? Такое нередко случается, к сожалению – из мальчика выросло не то, чего бы хотелось.
- Он сделал что-то, что тебя огорчило? – осторожно спросила она Терезу, но та возразила с жаром:
- Нет, дело не в этом, что ты. Господь свидетель, Клаус никогда не делал ничего, что могло бы меня огорчить. Это я виновата, я одна. Он пришел ко мне за помощью, я это чувствовала – но не сумела ему помочь. Он искал какой-то поддержки, утешения, все время нервничал, ничего не объяснил, просил меня не беспокоиться. Но я ничего не смогла – только молиться за него. Предложила ему помолиться вместе, но он отказался. Клаус никогда не был близок к Богу, и боюсь, что теперь он уже совсем… - Тереза горестно покачала головой.
- Что такого у него случилось? – Ее не очень интересовали проблемы абсолютно постороннего мужчины, но если сестра так переживает за него, нужно постараться ее утешить, а для этого выяснить побольше о нем и о том, что между ними произошло.
- Не знаю. Понимаешь, он… у него сложная профессия. Что он военный, всем известно, но… - Тереза помолчала и взглянула ей в глаза. – Тебе я могу сказать, ты ведь и сама причастна к таким вещам. Он не просто служит в НАТО, у него какая-то секретная работа. Что-то связанное с государственными тайнами, как у тебя.
Клаус из НАТО, на секретной службе, необыкновенный и выделяющийся среди всех… Неужели это…
- Как его фамилия?
- Ох, не помню. Как-то на Э, из трех слогов – Эбергард… Эберштадт… Эренбах…
- Эбербах?
- Да, да! Теперь я вспомнила. Точно Эбербах.
Каких только совпадений не случается в жизни.
Может, она и не решилась бы открыть сестре правду, не будь та монахиней. Тереза – сестра Тереза, принесшая священные обеты – не проболтается никому.
- Твой Клаус – подчиненный того человека, у которого я работаю секретаршей.
Она никогда не видела свою кроткую, уравновешенную сестру до такой степени потрясенной. Для глубоко верующего человека тут ни в коем случае не удивительное, но возможное совпадение – а знак свыше.
- Это Божий промысел, по-другому и быть не может, - проговорила Тереза с такой несокрушимой убежденностью, которую она, старшая, прочно стоящая обеими ногами на грешной земле, посещающая церковь только по большим праздникам, ни за что не стала бы оспаривать. – Провидение свело нас обеих с Клаусом, чтобы мы позаботились о нем, насколько это в наших силах. Я – пока он не вырос, а ты – теперь.
- Он уже много лет как не школьник, и не нуждается ни в чьей заботе, а наоборот… - Она запнулась, потому что упоминать разведку и даже намекать на этот род занятий нельзя. Но Тереза, с ее чуткостью, поняла главное.
- Я буду каждый день молиться за него, чтобы Господь защитил его на пути, которым он идет, а ты присмотри за ним там, у себя… в том вашем мире.
- У меня не такое положение, чтобы я могла что-то для него сделать, - сказала она сестре то, что подспудно мучило ее все эти годы знакомства с майором Эбербахом. – Я вижу его, только когда он является к начальнику для доклада или по другим служебным вопросам.
- Все равно. Ты рядом, вот что важно. Мне теперь будет спокойнее за него, раз я буду знать, что ты за ним приглядываешь… за нашим мальчиком.
Секретарша и монахиня – две сестры, две девственницы, с одним мужчиной на двоих, который об этом не знает, хотя и давно знаком с ними обеими.

Ему будет неловко, если он поймет, что его застали спящим – он так не любит быть слабым.
Она отступает на пару шагов в коридор и снова входит в приемную, закрыв за собой дверь с точно рассчитанной силой, чтобы получился негромкий, но отчетливый стук, которого хватит, чтобы деликатно разбудить...
Она даже не успевает вздрогнуть за тот ничтожно неуловимый промежуток времени, который требуется майору Эбербаху, чтобы выхватить пистолет из подплечной кобуры.
Ей в лицо смотрит маленькое черное дуло пистолета, а поверх него – полупроснувшиеся глаза майора. На то, чтобы осознать происходящее и дать самому себе отбой тревоги, у него уходит гораздо больше времени – секунд пять, самое меньшее. Все эти секунды она стоит молча, замерев в полной неподвижности, чтобы как-нибудь случайно, неподходящим движением не встревожить его еще сильнее и тем самым спровоцировать на что-то… неправильное. Нужно дождаться, пока он, как выражаются любители этих новомодных компьютерных игр, выйдет из боевого режима.
- Извините, - смазанно бормочет майор, опуская руку с пистолетом и проводя ладонью по лицу.
Он торопливо поднимается со стула – как положено воспитанному мужчине в присутствии стоящей дамы, тем более пожилой – и засовывает пистолет обратно в кобуру.
- Не беспокойтесь, я не успела испугаться, - отвечает она правду.
На нее уже наводили пистолет, и как раз в этой приемной, мало того, пытались взять в заложницы – несколько лет назад, когда у одного несчастного юноши – не из команды майора – случился нервный срыв из-за… ах, это все дела давно минувшие.
Теперь, когда майор Эбербах стоит, и глаза у него открыты, особенно хорошо видно, до чего же он измотан. Что у него было за задание… что ему приснилось, если он так отреагировал на тихий и безобидный стук двери? Она не может выразить ему свое сочувствие, не может сделать ничего, выходящего за рамки служебных отношений; но хочется сказать хотя бы что-то поддерживающее... полезное. Пусть это прозвучит банально, но всё лучше, чем ничего.
Поэтому она разрешает себе слегка отступить от строгой официальности и добавляет:
- Те, кто вас тренировали, были бы очень довольны быстротой ваших рефлексов. Но, когда вы вернетесь домой, постарайтесь хорошенько отоспаться. Мне кажется, вам это необходимо.
Ее надежно защищают не только пол и возраст, но и служебное положение – майор не смеет ей противоречить и глухо повторяет невнятно-вежливый набор из «Да-спасибо-простите».
Она кивает в знак того, что его ответ одобрен, извинения приняты и это маленькое недоразумение исчерпано, проходит к своему месту за секретарским столом и связывается с шефом. Если ориентироваться по средней продолжительности его телефонных бесед с мистером L, то он уже, должно быть, закончил общаться со своим британским коллегой.
- Вы можете принять майора Эбербаха, сэр?
Не только может, но и жаждет, сию секунду, скорее давайте его сюда. Шеф – человек темпераментный, но сейчас он возбужден больше обычного. Майор Эбербах явно привез какие-то очень важные результаты своей работы. А что они ему дались нелегко, шеф разглядит и без ее намеков – и поведет себя с ним соответственно: отправит домой отдыхать сразу же после его рапорта.
- Заходите, пожалуйста, - сообщает она майору, уже опять вполне спокойному и собранному.
Он отворачивается от нее и устремляется к двери шефова кабинета, а у нее лишь теперь начинают дрожать руки. Запоздалая реакция. Вот еще глупости. Она кладет одну ладонь на колено и крепко прижимает ее другой.
Искупать то, что совершил дядя Франц и ему подобные, надлежит не молитвами, а делами, чтобы больше никогда, ни в их стране и ни в какой другой… Каждый способен внести свой вклад, если постарается. Майор Эбербах вносит столько, сколько мало кому под силу.
Она смотрит в его прямую широкую спину, исчезающую за дверью, и думает то, что, наверное, сейчас сказала бы ее сестра, если бы была свидетельницей всей этой сцены:
«Се агнец Божий, берущий на себя грехи мира».

________________________________________

¹ SIS (Secret Intelligence Service) – Секретная разведывательная служба – разведывательное агентство Великобритании. Мистер L, который возглавляет ее в каноне – давний друг шефа.

² В 1957 г. в ФРГ был принят Закон о равноправии, по которому, среди прочего, муж потерял право тратить зарплату работающей жены по своему усмотрению, а также требовать у работодателя ее увольнения; но закон, по которому замужняя женщина могла работать исключительно с разрешения мужа, отменили только в 1977 г.