Work Text:
Следующие полнедели Хамфри Эплби постепенно восстанавливает душевное равновесие. Он больше не испытывает гнева или презрения: ни в отношении себя, ни в адрес Джима (Джеймса!) Хэкера. Да он вообще не думает о том журналисте и о едва не случившейся катастрофе. В конце концов, статью он, так или иначе, раздобыл, а о том несчастливом происшествии никто никогда не узнает: всё-таки Джеймс, надо отдать ему должное, не законченный мерзавец, пусть манер и образования ему явно и не хватает.
Разумеется, именно в этот момент — стоит Хамфри допустить мысль о Хэкере (едва справившись с утрамбовкой неприятных воспоминаний в коробку с ярлыком «прошлое» и отправкой её на отдалённый стеллаж ментального архива) — именно в этот момент он сталкивается со злосчастным журналистом на выходе из министерства, на широкой мраморной лестнице. Хамфри сжимает рукоять зонта-трости так, что под перчатками, должно быть, белеют костяшки. Другой рукой автоматически приподнимает шляпу на половину дюйма. Проговорив без запинки «Прошу меня извинить», Эплби следует дальше. Ничуть не прибавляя шага. И не подаёт вида, что неприятно удивлён — зачем? Он отказывается узнавать Хэкера: мало ли журналистов ошивается в правительственных зданиях Уайтхолла по тем или иным рабочим делам, не может же он всех помнить в лицо! (Даже таких симпатичных.) Но сердце неприятно грохочет в ушах, а чувствует себя молодой чиновник не лучше лиса в охотничий сезон. Какого дьявола Хэкеру понадобилось в его министерстве, к кому он явился, с какой целью?..
— Эплби, погодите! Да задержитесь же на минуточку!
Приходится оглянуться через плечо: оказывается, несносный журналист преследует его по пятам, будто привязчивый пёс, разве что за рукав не хватает.
Хамфри замирает на краю тротуара, поворачивается к журналисту, надеясь, что кажется скорее высокомерным, нежели испуганным:
— Что вам нужно, Хэкер? Пришли, чтобы снова меня унизить?
Тот неожиданно выглядит немного пристыженным. Куда только подевалась вся его шутливая бравада. Хамфри ощущает себя чуточку уверенней.
— Нет, нет, что вы… — отвечает Хэкер с неловкой улыбкой и чуть ёжится под ледяным взором. Кисти рук глубоко в карманах короткой замшевой куртки, яркий шарф повязан небрежно криво, кончик носа и обветренные щёки покраснели от холода; шляпы на нём нет вовсе (хотя скорее в его стиле было бы напялить набекрень какую-нибудь модную кепку с нелепым помпоном), пряди каштановых волос треплет осенний ветер. Хамфри поднимает подбородок повыше. Негоже, если его увидят дружелюбно якшающимся с подобным типом… — На самом деле я здесь, чтобы извиниться перед вами.
Брови Хамфри против его воли ползут вверх. Он тут же хмурит их. Наверняка это опять какая-то дурацкая шуточка! Очевидно, Хэкер ещё очень долго намерен низко изводить его, мотать ему нервы.
— Чрезвычайно мило с вашей стороны. И весьма смешно. Теперь, если позволите, мне некогда болтать с прессой, — он с вежливым кивком касается полей шляпы, обозначая решительное и окончательное прощание. Пусть Хэкер ищет для своих игр какого-то другого доверчивого и наивного дурака.
Вот теперь его и правда хватают за край рукава. Наглец. Хамфри оборачивается, вполне готовый сказать что-нибудь сдержанно-резкое. Как только придумает, что именно. К сожалению, он никогда не был хорош в спонтанных стычках такого плана: в прямой конфронтации с физическим взаимодействием. Соответствующие подобным — довольно редким в его жизни — случаям ответы обычно озаряют его в моменты бессонницы недели и месяцы, а иногда и годы спустя, без особой спешки.
Холодный взгляд чиновника упирается в умоляющую физиономию Хэкера.
— Не сердитесь, пожалуйста, это всё моя жена: строго-настрого сказала, я, мол, должен обязательно извиниться… Очень уж она добрая душа, моя Энни, хоть и язва порядочная тоже иногда.
Хамфри только что глаза не закатывает. Можно подумать, Хэкер первый в истории человечества женатый человек. Не обязательно же упоминать жён в каждом втором предложении! Хамфри, например, очень сдержан в беседах о дорогой супруге с третьими лицами (особенно если они — полузнакомые привлекательные мужчины-журналисты).
Достойная случаю саркастичная колкость так его и не посетила, поэтому приходится довольствоваться малостью:
— Вот как. Значит, чрезвычайно мило с её стороны. — В конце концов, не так важны слова, как интонация. Сарказм всегда хорошо ему давался. Куда сложнее произнести что-то искренне. — Можете поведать вашей дражайшей миссис, что извинения приняты. — Он дёргает запястьем, чтобы высвободить рукав своего тёмного пальто из пальцев Хэкера.
Хамфри проходит ещё несколько шагов, прежде чем тот его нагоняет и опять хватает. Ахиллес и черепаха…
— Подождите, чёрт возьми! Мне на самом деле совестно. Я и сам понимаю, что… перешёл тогда черту. Это было уж чересчур. Жестоко без причины.
Хамфри останавливается — просто раскрыть зонт: вроде бы начинает моросить дождь. К тому же они уже достаточно далеко от здания министерства, чтобы на них не глазели любопытные сплетники.
— Чрезмерно. Согласен. — Он добавляет чуть тише, чуть мягче, без маски высокомерия: — Тем не менее, я очень вам благодарен за то, что вы сдержали слово насчёт публикации… Насчёт обеих статей — меня бы они непременно погубили.
Это ещё не перемирие, но это первый осторожный шаг.
Джим отпускает его рукав — больше не похоже, что Хамфри бросится от него наутёк, будто перепуганный кот. Надо сказать, не особо приятно, когда от тебя шарахаются, словно ты полицейский или кто похуже.
— И, прошу, в качестве компенсации считайте меня с этого дня вашим человеком на Флит-стрит, — Джим оглядывается по сторонам и позволяет себе маленькую и лишь слегка лукавую улыбку: — Хамфри, мы в двух шагах от очень неплохой итальянской кофейни. Может, переждём там дождь за парой бокалов — в честь моего прощения?