Work Text:
Пряный воздух, пропитанный запахом табака, обжигал лёгкие. Стэнли стоял на веранде, одетый слишком легко для конца осени, пока десятая подряд сигарета тлела в мозолистых пальцах. Пепел падал на деревянные перила и оставлял после себя лёгкий серый след, а тонкий, еле заметный столб дыма медленно поднимался к дневному небу.
В руках он держал альбом, глянцевые страницы которого приятно скользили под прикосновениями. Ксено, всего за пять лет его отсутствия, успел заполнить внушительное количество прозрачных конвертов фотографиями.
По большей части не живописными пейзажами или групповыми снимками с коллегами из Царства Науки, а изображениями ракетных двигателей, неудачно реализованными и одним совершенным. К каждому из них прилагались длинные пояснения, написанные мелким, аккуратным почерком.
Стэнли пробежался по заголовкам: «прототип РД-170М», «анализ эффективности камеры сгорания», «расчёт параметров тяги». Даже сухие технические данные заставляли его улыбаться, ведь оставил их не кто иной, как Ксено. Всегда такой увлечённый и погруженный в работу с головой. Радовало, что с течением лет это оставалось неизменным.
Но внезапный скрежет ключей в замке входной двери нарушил идиллию момента. «Уже?» — удивился Стэнли, незамедлительно потушив сигарету о банку для окурков под рукой. Из всех видов табака внутри дома приветствовался только жевательный, что разумно, а предвкушение встречи по сравнению с желанием докурить всегда перевешивало.
— Ты сегодня рано, — с ходу выдал он, как только вышел в коридор и увидел на пороге снимавшего куртку Ксено, — разве не говорил, что только вечером освободишься?
На всякий случай, чтобы убедиться в правильности собственного восприятия, Стэнли мельком взглянул на стрелки часов. Но они, как и предполагалось, показывали лишь четыре. Значит, не померещилось.
Вместо приветствия, ответа на вопрос и объяснений Ксено пошёл на неожиданный шаг. В мгновение, бросив портфель, он сократил расстояние между ними, уткнулся носом в шею Стэнли и прикрыл глаза.
— Представим, что я говорил это по времени в Океании. Расчёты основывал на географическом положении островов Лайн.
Прижавшись так близко, как только мог, Ксено расположил ладони на спине возлюбленного, опешившего от неожиданного проявления мягкости, и позволил себе окончательно ослабнуть, словно сбросив с плеч тяжесть минувшего утра.
Сердце Стэнли забилось быстрее. Не могло не сделать этого, пока по телу разливалось щемящее чувство любви.
— Да ну тебя. Я бы хоть поесть успел приготовить, у нас нет ничего, кроме вчерашнего супа. И встретить тебя с работы хотел сегодня. Кажется, мне кто-то задолжал экскурсию по новой лаборатории, не забыл?
— Ты наверняка устал за сегодня, Стэн. Вы с мистером Рюсуем всю ночь и утро занимались пилотированием, какая экскурсия? А еду лучше у Франсуа закажем, негоже тебе после смены ещё у плиты стоять.
Давно Стэнли не ощущал такого особого, домашнего уюта. Тесные объятия Ксено, тепло тела, дурманящий запах волос — всё это было настолько правильно, настолько его, что поначалу он не смел пошевелиться.
Казалось, только недавно его освободили из беспросветного одиночества в каменном заточении. Три месяца — ничтожно малый срок, чтобы восполнить пустоту, выжженную пятью годами разлуки, не говоря уже о подкосившей ранее холодной, безмолвной изоляции длиной в почти четыре тысячелетия.
И даже так с момента возвращения и до тех пор, пока не закончилась миссия на Луне, времени вдоволь насладиться обществом друг друга не хватало. Сковывало всё: тренировки, испытания, работа над ракетой, страх перед неудачей — маленький, но существующий.
И лишь сейчас, когда они вместе прошли огонь и воду, мир наконец-то начал вращаться только для них. Стэнли изначально не волновало мировое господство, но он всегда следовал за Ксено и ставил в долг осуществление каждой его мечты.
Теперь, оглядываясь на пережитые события и наслаждаясь простыми радостями совместной жизни — объятиями, поцелуями, комплиментами и многим другим, он ясно осознавал, что пришёл к тому, о чём давно грезил сам.
— А ещё, — голос Ксено звучал размеренно, расслабленно, и отчасти производил умиротворяющий эффект, — я сам не знал, что закончу раньше… Сенку просто отправил меня домой. Знаешь, как это обычно бывает. Когда всё хорошо, но к тебе всё равно цепляются со своим «иди отдохни».
Разумеется, Стэнли прекрасно знал. В числе близких друзей он имел Рюсуя, а это автоматически значило, что каждый неровный вздох с его стороны сопровождался прикованным вниманием и сотней вопросов из разряда «ты в порядке?».
И Сенку, будучи не менее заботливым, но гораздо более сдержанным в её проявлении, тоже изредка грешил подобным. Хотя, как правило, не без повода.
— Понял. Подробности расскажешь за столом? Можешь пока помыть руки и переодеться, а я сварю нам кофе и наберу Франсуа. А то из дел, как видишь, успел только накрасить ресницы.
Вынырнув из забытья, Ксено отстранился на сантиметр-другой плавными и размеренными движениями и выпрямился. Он сдвинулся совсем немного, чтобы лучше видеть лицо Стэнли. Его взгляд, ставший пристальным, скользнул вниз с задержкой на упомянутых ресницах.
Ксено изучал их долго, неотрывно, будто анализировал длину и изгиб, но в тёмных глазах не было холодной оценки — только завороженное любование. Это походило на созерцание прекрасного, чем никак нельзя насытиться.
— Что, нравится? — Стэнли не удержался от поддразнивающего комментария, уловив сосредоточение на определённой части своей внешности.
Ни секунды не раздумывая, Ксено кивнул.
— Необычайно, — то, каким, при всём внимании, рассеянным и находящимся в прострации он казался, трогало, — самое элегантное, что я видел в жизни.
И, проронив эту фразу, ещё некоторое время — пару секунд — он так и провёл без лишних движений. Не шевелился, не дёргался, не отводил взгляд. Пока в один момент не совершил всё сразу, внезапно, как если бы подскочил среди ночи и опомнился ото сна. Ксено отвернулся.
И на самом деле это не было редким явлением. За долгие годы дружбы Стэнли научился распознавать реакции Ксено и обстоятельства, их провоцирующие. И знал, что, всякий раз скрывая лицо, он всего-навсего старался скрыть эмоции. Иногда намеренно, а иногда чисто инстинктивно, без задних мыслей.
И в обоих случаях Стэнли всегда бережно прикасался к его щекам и возвращал голову в прежнее положение. Так, чтобы их глаза были напротив, а губы не разделяло ничего, кроме малейшей прослойки воздуха и горячего шёпота.
— Не прячься, — попросил он, в очередной раз влюблённо понаблюдав за процессом смущения, и потянулся за поцелуем, но отчего-то это не подействовало.
Даже наоборот, возымело противоположный результат, ведь Ксено отвёл голову в сторону ещё сильнее. Довольно… странно. Не ту реакцию от него ожидалось получить.
— Эй, — лёгкое замешательство охватило Стэнли, — Ксено? Всё в порядке?
Вопрос должен был звучать иначе. «Что именно не в порядке?» — такая формулировка подходила куда лучше, но её использование могло оказать лишнее давление, которое, в силу отсутствия временных ограничений, им ни к чему.
— Да, конечно.
Ответ прозвучал тихо, но уверенно. Правда, уверенность эта ничуть не добавляла правдоподобности. Скорее, подчёркивала искусственность, неестественность сказанного, отчего повисло напряжение, натянутое, как струна. Впрочем, ненадолго.
— Ты в курсе, что совсем не умеешь лгать? На твоём очаровательном лбу всё написано.
— Я же сказал, Стэн. Ты бесподобен.
— Ты тоже.
Но Ксено промолчал. Стэнли оказался вынужден переспросить с большей тревогой, вызванной возникшей у него догадкой:
— Ты ведь помнишь, да? Что ты самый красивый человек на свете.
— Я, — Ксено приоткрыл рот, как если бы собирался что-то сказать, но в последний момент передумал, — ох… ладно, забудь.
— Ни за что. Мой превосходный жених чем-то обеспокоен, а я не в курсе. Разве так делается?
Это прозвучало как вызов. Ксено покосился на Стэнли, его светлые брови сошлись на переносице, глаза сузились. Напряжённая пауза повисла между ними.
Но под неотступным, пронизывающим взглядом складывалось чувство, что лгать бессмысленно. С видимым усилием он заговорил.
— Неужели ты… не видишь сам?
Голос не звучал решительно или твёрдо. В нём читались только опасения, и без того очевидные.
— Нет, конечно, неизбежный коллапс коллагеновой матрицы, снижение синтеза эластина, ослабление фибробластов — это естественные биохимические процессы, предопределенные генетической программой. Морщины на моём лице — всего лишь их видимые проявления, свидетельствующие о прогрессирующей деградации дермального слоя, здесь нет ничего аномального. Но…
Вмиг всё стало ясно.
— Чёрт возьми, Ксено. Неужели кто-то… что, опять этот на голову пришибленный Мозу опускал свои идиотские шутки?
Идея пришла на ум моментально, так как однажды Стэнли уже стал свидетелем подобной сцены. И ни под каким предлогом он не сумел бы её забыть.
В тот день в лаборатории пахло хлоркой и чем-то сладковато-цветочным — духами молодой девушки, которую Мозу, подобно трофейной птице, притащил с собой. Пятьдесят третьей за месяц, как он сам с гордостью и даже некоторой долей самоиронии сообщил чуть позже.
Помещение, обычно стерильное и тихое, заливалось исключительно шипением аппаратуры. Ксено старался создать максимально благоприятные условия для полной концентрации на очередном исследовании, но ему, естественно, помешали спонтанным вторжением.
В памяти Стэнли плохо отложилось, для чего именно к ним пожаловали гости, тем более такие. Вроде Мозу был послан Хьёгой попросить некоторые приборы для анализа напряжений и деформаций при ударе, которые зачастую использовались при создании качественных наконечников копий для школы боевых искусств.
Но это мелочи. Важнее другое.
В ожидании, когда учёный освободится и поможет им с необходимым, Мозу без конца что-то шептал спутнице на ухо и вызывал смех, пока она теребила ремешок сумочки и стучала каблуком по полу.
А потом они и вовсе начали целоваться. Достаточно громко, чтобы в условиях работы вызвать у Ксено раздражение. Его попытки погрузиться в цифры на панели одного из автоматов и поторопиться с их записью разбивались о назойливые причмокивания, проникавшие в слух и сводившие с ума.
Так что дело не обошлось без комментария по поводу бесцеремонного поведения и просьбы временно выйти за дверь. Однако справедливое замечание — спокойный, но прямой упрёк — Мозу встретил с привычной нерадивостью.
Он задрал нос, скрестил руки на груди и бросил на Ксено взгляд, полный усмешки.
«Может, ты просто завидуешь? Комплексуешь, что у вас с хахалем появилась разница в возрасте. Теперь с ним рядом стоять не можешь, а вымещаешь на мне».
Мозу не закладывал в слова злого умысла и сразу после них в самом деле развернулся к выходу вместе с пассией, но, как ни странно, Ксено они зацепили за живое. Укололи там, где особенно больно.
И Стэнли некоторое время гадал, что именно в очередном беззаботном вопросе заставило Ксено так измениться в лице. Разве раньше он столь же чувствительно относился к неудачным шуткам? Принимать ерунду близко к сердцу — это не про него.
Но ответ невзначай пришёл на следующее утро, когда он обнаружил учёного с непонятной сывороткой на лице. Очевидно, лишний раз делать акцент на том, что на протяжении пяти лет он взрослел, в отличие от Стэнли, было плохой идеей. Ксено сам всё отчётливо понимал.
— Ясно, почему Сенку отправил тебя домой. Ещё минута, и ты бы начал искать в отражении колб седые волосы, да?
— Стэн! Мистер Мозу вовсе ни при чём, прошу, не думай снова распускать руки. Нет смысла отрицать очевидные факты. Время неумолимо, как и закономерная, эволюционная адаптация к возрастным изменениям. И, в силу сформировавшейся между нами разницы в возрасте… по сравнению с тобой, отражение естественных процессов на моей коже куда более заметно.
Страшно подумать, какую драму мог развести Ксено, если бы освобождение Стэнли заняло ещё больше времени. Например, не один десяток лет.
— Ксено, — благо, кроме него здесь никто и не думал считать проблему таковой, — если ты правда решил, что пара морщин на лице — повод его прятать, то это, пожалуй, первая глупая мысль за всю твою жизнь. Нет, даже не так.
Ксено слегка вздрогнул, почти незаметно. Он прикусил губы и попытался скрыть румянец, пробежавший по лицу, но в остальном реакция выдала его с головой. Быстрое сжатие ладоней в кулаки и едва заметная нервная улыбка свидетельствовали о том, что слова Стэнли проникали глубоко в сердце.
— Ты идеален. Был, есть и будешь. Всегда. И плевать я хотел на эту разницу, она ничего не стоит.
Тогда Ксено склонил голову за плечо избранника. Он зацепился взглядом за нечто позади и замер, продолжительно всматриваясь в одну точку.
Стэнли не сразу понял, что именно навлекло столь неослабное внимание, но через мгновение до него дошло. Там, на стене, висело большое зеркало.
— Эй. Посмотри лучше на меня.
Ксено послушал. Сопротивляться этому мягкому голосу невозможно, особенно в моменты, когда нежность окутывала всё вокруг.
И, подняв подбородок, прежде всего он встретился с тем, что показывало куда больше, нежели возможно выразить словесно.
Это было свечение глаз, которое видело Ксено насквозь, знало его лучше, чем он себя, и принимало целиком, со всеми сомнениями и страхами.
В нём же Ксено столкнулся со своим отражением, отличным от того, что виднелось в зеркале. Идеальным, прекрасным, любимым.
Взгляд Стэнли давал больше, чем Ксено хотел получить. Он обещал вечность, убеждал в чувствах, был безусловной поддержкой и одобрением. От него, от горящей безмерной любви, у Ксено подкосились ноги, а сердце забилось так быстро, что, казалось, вот-вот вырвется из груди.
И, благодаря этому, Стэнли наконец-то смог получить эффект, к которому стремился.
— На прощание, выпровождая меня из кабинета, Сенку попросил, — осторожно, будто постепенно смиряясь и переступая сквозь себя, начал Ксено, — если я завтра надумаю прийти с маской из слизи улитки, предупредить его заранее. Он вызовет экзорциста.
— Отлично, — как ни старался, Стэнли не сдержал улыбку. Наконец-то его жених выдохнул и, похоже, отпустил переживания, раз ударился в разглагольствования, а не замял разговор, — значит, придём с ними вместе. И вообще, ты не сильно зазнавайся, Ксено. При том, как часто говоришь мне, что курение сокращает жизнь, должен знать, как быстро я тебя догоню.
— Стэн!
— Что? Сам же слышишь, у меня помалу начинает хрипеть голос.
Ксено нахмурился. Теперь он определённо мог понять, какие чувства терзали Стэнли от начала до конца диалога.
— Он всё равно элегантен.
— А я о чём? Давай, док, соберись. Рано нам загоняться.
И это «рано» не закончится никогда. Пока они есть друг у друга — точно. Объятия разрывать не хотелось, особенно когда Ксено прошептал «наверное, ты прав; спасибо, Стэн» и прижался ещё крепче.
Стэнли был на сто процентов уверен, что мог стоять так бесконечно, сгорая от чувств. И мыслей о том, какие методы воспитания применить к Мозу при следующей их встрече.
Но их можно было отложить до тех пор, пока они всё-таки выйдут из коридора на кухню, закажут еду и заварят кофе, как планировали.