Chapter Text
Это был обычный вечер. Позже в дневнике он осядет важной датой. Апрельский день, который начался с работы в мастерской и должен был закончиться ежевечерним любованием на яркий свет наземного мира.
Валун тычется в ладонь привычно шершавым боком, солнце почти садится за спиной Джейса, оглаживает ещё недозревшим теплом спинной гребень. Пляж должен быть пуст к этому времени, вечерний бриз в такие дни гонит людей дальше от воды и колючего песка. Джейс прикрывает глаза — ещё пара минут, и электричество замерцает во всём своём великолепии, высветит ярким жёлто-оранжевым невысокие здания, зашумит человеческой музыкой, громкой, духовой и клавишной, от которой хвост несознательно начнёт подпрыгивать в такт.
Вздох.
Тихое шипение.
Человек, мужчина, незаметный в своём тёплом песчаном одеянии, хмурится, он подносит к глазам небольшую модель корабля, вглядывается в ось, прокручивает лопастное колесо. Заедает на три четверти оборота. Ресницы человека подрагивают, когда он с раздражением скручивает заглушку. Он откладывает модель и инструмент к палке у своего бедра, ведёт пальцем по внутренней части отверстия, медленно, пристально наблюдая, пытаясь ухватить что-то. Не глядя тянется к сумке. Небольшой круглый в сечении инструмент проходится по отверстию с неприятным глухим звуком, пальцы человека темнеют от металлической крошки.
Человек удовлетворённо хмыкает, и Джейс скорее видит это, чем слышит. Лицо его расслабляется. Напевая под нос мотив, похожий на тот, что скоро будет доноситься из заведения рядом с пляжем, человек собирает конструкцию снова, накручивает заглушку и проворачивает.
Идеально.
Джейс только теперь понимает, что дышал поверхностно и тихо до такой степени, что воздуха в лёгких хватало только на слабое раскрытие жабр. Он знает, что подплыл непозволительно близко, но этот человек, его уверенные движения, его плавность — манили не хуже песни сирены.
Свет в глаза, сведённые брови, человек дёргает головой, и Джейс наконец может разглядеть цвет.
Хвост, красный, почти багряный сливается с небом, отражая последние лучи догорающего солнца. Джейс застывает. Он видит их, эти удивлённые жёлтые глаза и, кажется, вода вокруг становится невероятно холодной по сравнению c тем, как сильно поднимается температура его тела. Он пугается — странной длинной палки, в которую тут же вцепляется человек, дёрнувшейся к нему руки, мягкого вскрика. Он пугается того, что с ним может стать, если он задержится всего на секунду, он слышал байки о дальней кузине, он знает, чем обернётся любовь к человеку.
Поэтому он уплывает, и плывёт так быстро, насколько хватает сил в мощном длинном хвосте, пока жабры не начнут гореть огнём, не успевая отфильтровать воздух, пока он не убедит себя в том, что вода вокруг достаточно остыла, что щёки горят не от чувств, но от скорости. Он вцепляется в мать, подобно спруту, позволяя, наконец, жабрам делать свою работу правильно. Она гладит его, путает металлические пальцы в чёрных вихрах и покачивает на крошечных волнах, создаваемых их движением, совсем как в детстве, и это успокаивает. Когда Джейс отстраняется, у него всё ещё горячие щёки и, кажется, покрасневшие глаза. Он мотает головой из стороны в сторону, и Химена не спрашивает. Джейс обещает себе завтра же найти другое место для наблюдения за электричеством.
Это было даже не его любимым.
На следующий день человек сидит на том же месте и мастерит уже что-то другое. Такой штуки Джейс никогда не видел, прибор в руках человека загорается слабым в дневных лучах светом, и Джейс борется с желанием подплыть ближе, он боится издать хоть один неправильный всплеск, боится, что солнце снова ослепит незнакомца и его заметят. Он боится, что не сможет больше никогда оторвать взгляд от родинки над губой, от ловких узловатых пальцев, от каштановых кудрей. Он боится, что никогда больше не увидит этих глаз.
Человек напевает незнакомую мелодию, не обычную морскую балладу, каких Джейс наслушался, наблюдая за моряками, или коротая вечера, вглядываясь в далёкое мерцающее пространство, это что-то, у чего нет слов, во всяком случае, человек их не произносит, и Джейсу нужно — так до спёртого под сердцем воздуха необходимо — услышать его голос. Всё, что испугало его вчера, кажется таким неважным, таким незначительным по сравнению с шансом услышать голос этого человека.
Станет морской пеной?
Не он первый, лишь бы только услышать.
Кейт бы посмеялась над ним, сравнила с глупцами, которых она своим пением заманивает в холодные объятья, назвала бы, совсем по-сестрински, балбесом, и Джейс бы ей и слова на это не сказал, только повинился. А потом она бы рассказала Вай, а та — Паудер, и потом каким-то образом это достигло Мэл, которая подняла бы свою изящную бровь, взмахнула несколько раз ресницами и вздохнула обречённо: «Забудь об этом».
Потому что все они знают, что он не забудет, потому что все они знают, что такое у него впервые, потому что ни тонкий Сэйло, ни идеальная во всех отношениях, Мэл, которых прочили ему в пару, не смогли заставить его сделать хоть что-то, хотя разнотолки до сих пор передаются по всему ближайшем дну.
Джейс наблюдает за человеком до самого заката. Солнце безмолвно купается боком в море, сливаясь с цветом его хвоста, когда человек вздыхает, бросает нечитаемый взгляд на воду, чуть правее валуна, за которым Джейс прячется, и шипит, двигая ногой в переплетении металла и кожи. Он качает головой, бурчит что-то себе под нос, Джейсу не расслышать, он видит лишь как шевелятся губы, как родинка нервно ползёт вниз, застывая так на долгие секунды, как брови хмурятся. Тонкие пальцы больше не вертят инструменты и до сих пор неопознанную конструкцию, они подлезают под ремни, в попытке то ли ослабить их, то ли натянуть и заставить конечность двигаться, разминают колено, брови сходятся на переносице.
Джейс пьёт его жесты, его живую мимику, болезненно закушенную губу, и желание дотронуться холодит кончики пальцев, плывёт по перепонкам и стекает куда-то в предплечья нервной дрожью.
Человек выдыхает, слабо, с дрожью, сдерживает внутри глотки то ли молитвы, то ли проклятия, и до побеления костяшек вцепляется в свою палку. Раскачиваясь, будто пытаясь разогнаться, встаёт с нагретого за день валуна совершенно неуклюже, Джейс думает, что даже свежевылупившиеся черепашата двигаются изящнее. Человек пошатывается, и все будто насмешливые мысли, все страхи в Джейсе сплетаются в желание подхватить — будто у него есть такая возможность, будто выплыви он из-за камня, его хвост станет ногами, будто человек в ужасе не закричит, как только снова увидит его. Человек пошатывается, и сердце Джейса пропускает десяток ударов.
Палка — вовсе не оружие, как теперь понял Джейс — вонзается и вязнет в сухом песке, накреняется в сторону и не держит тело человека, тот выдыхает что-то сквозь зубы. Он уходит медленно, не оборачиваясь, уже не пошатывается, но походка его неправильна, Джейс видел как ходят люди: он видел молодых мужчин и женщин с лёгкой походкой, пружинящей, уверенной, тяжёлой, он видел засаленных моряков с деревянными протезами, не сгибающих колен, он видел детей, неуклюже шатающихся, но — по-другому, он видел стариков, грудь которых тянет к земле и они, подобно ракам-отшельникам, ползут, низко склонившись.
То, как идёт этот человек, Джейс видит впервые.
Джейс пугается разрастающегося беспокойства в груди, труднопреодолимого желания утянуть человека к себе, разделить с ним дыхание и невесомость воды. Джейс в страхе ныряет, и снова несётся на всей скорости, что ему позволена. За спиной остаётся лишь слабый неправильный всплеск.
Человек приходит каждый день. Иногда в его руках механические игрушки, Джейс смотрит, как он раздаёт их изредка подходящим детям, иногда сложные приборы, в которых Джейс с восторгом замечает провода, и он не хочет думать, что именно вызывает эти чувства: сам факт или то, как аккуратно человек с ними обращается.
Одним из вечеров человек приносит в сумке стопку бумаги и конвертов, закрепляет листы на деревянной доске и пишет. Неравномерно, иногда долго раздумывая над каждым словом, он перебирает пальцами в воздухе. Бывает, поднимая голову от листа — это заставляет Джейса спрятаться за валун сильнее, — он всматривается куда-то вдаль, мимо Джейсова камня, мимо беззвучно опускающегося солнца, далеко за горизонт и одновременно глубоко в себя, глаза его в такие моменты становятся будто стеклянными, а лицо нечитаемо отрешённым. А потом человек крупно вздрагивает, усмехается и достаёт из кармана круглые часы с крышкой.
Джейс знает о них, потому что Кейт рассказала: она говорит, у некоторых её жертв были такие, помогают людям следить за временем, не всем повезло с водорослями, у которых точные фазы цветения-увядания. Кейт говорит, стрелка должна двигаться, Джейс никогда не видел, чтобы она двигалась, ему в руки часы всегда попадали уже с замершей.
Джейс учится по внутренним ощущениям отмерять важность смены позиции больной ноги, и он не знает, что делать с этой информацией, человек, его глупый человек — Джейс решительно игнорирует, что не имеет права называть его «своим» и никогда не считал этого человека глупым — сам этим знанием пренебрегает, он может застыть в одной позе, заработавшись, до самого заката, а потом с шипением пробовать разогнуть ногу.
Иногда Джейс видит блестящую на его ресницах влагу, чаще Джейс видит, как человек привычным движением тянет кожаные ремни, подлезает пальцами, как массирует поверх штанины. Иногда Джейс видит, как пальцы в отчаянии смыкаются в кулак и ощутимо бьют по хрупкому колену, человек тогда болезненно запрокидывает голову, но не издаёт ни звука, Джейс может только смотреть, как прерывисто и неправильно он дышит в такие моменты, как ходит под тонкой кожей кадык, будто проталкивая воздух сквозь трахею порция за порцией, и как шатко вздымается грудь.
Иногда человек не приходит вовсе, и Джейс днями изводит себя мыслями о нём и о возможности следующей не-встречи. Когда он появляется, спустя день или несколько отвратительно долгих дней, которые для Джейса проходят в нервном ожидании и дороге дом — валун — отцовская мастерская, он хромает сильнее, сипит сквозь зубы отчётливее и задерживается совершенно ненадолго, будто проделывает весь путь только ради вида на закат.
В один из долгих летних дней, спустя почти неделю отсутствия, человек приходит под вечер. Весь день был невыносимый порывистый ветер, и Джейс, кажется, половину своего ожидания провёл под водой, настолько неприятно было находиться на поверхности. В тот день человек не садится на валун, он идёт к кромке воды, и что-то Джейсу кажется неправильным в его походке, слишком уж он припадает на свою бесполезную палку, влажный песок едва ли лучше сухого, так думает Джейс, когда видит, что та под птичьим весом погружается всё глубже и глубже.
Человека это словно и не волнует, он тяжело опирается на здоровую ногу, разводит руки в стороны. Свободный конец палки в его сжатой руке порывами ветра отбрасывает назад, по синусоиде, полы вязанного свитера хлещут по бёдрам, а он наслаждается всем этим. Человек будто пытается обнять ветер, будто такого эфемерного контакта с миром будет хоть кому-то достаточно, человек дышит глубоко, смеётся надтреснуто и Джейсу снова становится страшно, когда смех перерастает в гулкий сухой кашель.
Человек весь смыкается, шарит по вязаной ткани, его кашель становится булькающим, ужасающим, платок в руке пропитывается красным, и человек снова смеётся, и смех этот такой неправильный-неправильный-неправильный, Джейсу хочется выплыть и молить прекратить это, молить прекратить задыхаться.
Платок человек комкает в пальцах.
Когда Джейс набирается смелости оторвать глаза от сухих пальцев, он ловит каплю крови в уголке плотно сжатых губ и прямой, направленный на себя слезящийся взгляд. Янтарь парализует, вода стынет вокруг тела Джейса, лёгкие обжигает слишком большим притоком кислорода.
— Здравствуй, — человек тонко усмехается, и родинка подпрыгивает вверх. Голос у него мягкий, говор нездешний, «р» перекатывается и отпрыгивает плоским камешком по водной глади раз-два-три, падает на дно с тихим «буль», кажется окончательно с Джейсовым сердцем, — я не помешаю?
Человек говорит тихо, и ветер уносит его слова за спину, будто противится тому, чтобы Джейс услышал хоть отзвук этого мягкого голоса. Но Джейс слышит, слышит сипы и присвист, слышит не настороженность — заинтересованность. Джейс знает, что он — сказка, легенда для непослушных детей, подобные ему утаскивают на самое дно и лакомятся юными косточками. Доля сказки. Но человека это будто не волнует, он пытается незаметно спрятать ткань в складки и оттереть руку о тёмную штанину.
Взгляд Джейса прилипает к тонкой ладони с белёсыми, почти незаметными шрамами, тянется, примагниченный, по хрупким суставам — сожми сильнее и разлетятся пылью, не то чтобы Джейс собирался даже думать об этом. Образ, вспыхнувший перед глазами на мгновение, размытый, на грани фантомных ощущений и слуха, оседает в воображении: человек в его руках, с заполошным от удовольствия дыханием, выстанывает его, Джейса, имя.
— Н-нет, — голос прыгает куда-то в высоту и Джейсу приходится сделать секундную заминку, прежде чем он выровняется, — нет.
Щёки омывает холодной кровью, он нервно дёргает хвостом под водой. Какой дурак. Он не знает, что говорить дальше, он никогда не думал, — только надеялся, быть может, в самые тёмные ночи — что человек его заметит снова, что человек заговорит с ним. Казалось, наблюдать издалека достаточно.
Достаточно искусных корабликов в бледных пальцах, достаточно часов и механических игрушек, достаточно видеть мягкую слабую улыбку, которой он одаривал каждого ребёнка, достаточно видеть как в самые жаркие дни человек опасливо снимал свои вязаные кофты, оставаясь в рубашках с коротким рукавом, и тогда глаза Джейса прикипали к тонким запястьям, к переплетению голубых слишком явных вен, к пожелтевшим островкам кожи у сгиба локтя, к крошечным коричневым точкам, песчинками разбросанным по этим удивительным бледным рукам.
Но теперь, теперь осознание рокочущей волной обрушивается на него. Недостаточно. Теперь, познав его голос, этот мягкий перекат букв, Джейс хочет впитывать каждое слово человека, оказавшись во внимании жёлтых глаз, хочет, чтобы они смотрели только на него.
Человек откашливается, моргает, и, прежде чем мысли о неправильности захлёстывают Джейса, их взгляды встречаются. Джейс почти чувствует, как жёлтые глаза скользят по рассечённой брови, задерживаются на ореховой радужке, оглаживают медные полупрозрачные чешуйки на скулах, проходятся по ушным гребням, обводят нос, цепляются за неровные губы, по жабрам стекают к ключицам, ниже, до самой кромки воды, и Джейс тяжело сглатывает, загипнотизированный этим изучающим, прощупывающим его лицо, взглядом. Человек снова прочищает горло, тяжело переступает и отводит глаза, щёки его, кажется, слегка трогает закатом.
— Я рад снова увидеть тебя, — взгляд от горизонта мечется к Джейсу и опадает где-то у него на щеке.
— Я тоже! — Выпаливает в нетерпении. Глаза человека удивлённо расширяются, и он тихо смеётся, прикрыв губы ладонью, и это так естественно, что человек смеётся над его поспешностью, будто с кем-то своего вида, а не мрачной легендой, существом способным убить его звучанием своего голоса. Смех этого человека похож на то, что утянет Джейса в пучину, и он не пошевелит и мускулом, чтобы противиться. Мягкий, шёлковый звук, обволакивает лентами его сердце и остаётся там навсегда, не сжимая, но придерживая. Вечное напоминание, кому принадлежит. Джейс беззастенчиво любуется, способный наконец делать это открыто. Он продолжает, надеясь, что чешуя не выдаст его смущения. — Я рад услышать твой голос.
Человек улыбается ему, как детям, для которых он вечно мастерит, пальцы цепляют край вязаного свитера, сжимают и разжимают бесхитростный мягкий узор. У человека небольшая щербинка между зубами, и это крошечное открытие заставляет Джейса замереть на секунду, в попытке справится с новым приливом чувств. Человек делает вдох. Приступ булькающего кашля рушит момент, как приближение урагана.
Человек содрогается, крепче ухватывается за навершие, и беспомощность сворачивается где-то в груди Джейса ледяным липким комом, он не успевает заметить, как перепончатые ладони тянутся в желании защитить, будто ему позволено, будто их не разделяют метры беспокойной воды.
Когда приступ отступает, человек распрямляется, чуть запрокидывает голову, Джейс видит отсветы заката во влажном блеске его глаз, и этот ужасный медный красный расцвечивает всю сцену. Мышцы тянет, и он стыдливо, только заметив, опускает руки под воду.
Человек встряхивает головой, сбрасывает момент болезненной слабости. Ветер треплет его кудри.
— Извини, мне стоит уйти, — красный на его губах заставляет Джейса вздрогнуть. Он никогда не считал себя трусом, и он игнорирует события последних месяцев, все эти неловкие односторонние рассматривания, но сейчас страх поднимается в нём гнилостной тиной, зловонный, перекрывающий дыхание, мешающий издать хоть отзвук, и Джейсу требуется собрать всю свою волю, чтобы прогнать это давящее ощущение в ответ на неловкий разворот худых плеч.
— Подожди! — Рывок толкает его к берегу, брюшину неприятно колют, царапают прибрежные ракушки и мелкие камни, песок скользкими лентами струится меж пальцев, оседает в складках перепонок. Человек оборачивается и Джейс наконец действительно может рассмотреть его, так близко — он никогда не позволял себе смотреть на людей, на этого человека, настолько близко. И он забывает, что хотел сказать. Будто бы у него было что сказать. Этот порыв, эта неожиданно всколыхнувшаяся смелость, эта паника от осознания, что человек может не вернуться, толкнули его прорыть дно животом. Человек терпеливо ждёт, всматривается в него в ответ в поисках чего-то. — Ты придёшь завтра?
Человек улыбается ему, мягко и, Джейсу хочется верить, нежно, кивает, сжимая пальцы. Он прочищает горло.
— Я приду завтра, ... — голос хрипит, царапает чуткий слух, а пауза достаточная для недостающего слова.
— Джейс, меня зовут Джейс, — с губ слетает легко, несётся вместе с вечерним бризом. Джейсу необходимо услышать. Он боится услышать.
Человек улыбается ему. Сердце бьётся где-то под горлом, готовое выпрыгнуть крошечной рыбкой и прыгнуть прямо в окровавленную руку — делай со мной что хочешь.
— Я приду завтра, Джейс, — имя алым бархатом ложится на щёки, перекатывается мягко, совсем не так, как произносил его кто-либо до. И даже чешуя, блестящая в отсветах закатного солнца, не спасает, он это чувствует, чувствует, как кровь пятнами ползёт на шею и лоб. Совершенно некрасиво.
Смешинки в глазах человека почти ощутимые, кончики его губ подрагивают. Он прочищает горло, прерывая то непонятное, что готово было сейчас произойти в Джейсе, и Джейс как никогда благодарен этому. Не действие, но импульс подсказывает, что до удаляющейся спины считанные секунды, хвост нервно взбивает морские ленивые волны, пена под пальцами напоминает о семейных трагедиях, взгляд плывёт к плотному браслету с кристаллом и жемчужными вставками, и Джейс думает, к морскому дьяволу.
— А как… как зовут тебя? — Человек приподнимает бровь, будто никто никогда добровольно не спрашивал его имени, раскрывает губы и тут же их смыкает, родинка коротко подпрыгивает вместе с уголком. Джейс думает, что выглядит глупо, раскрасневшийся, весь обратившийся в слух и внимание, опираясь на выпрямленные руки, волны накатывают и взбираются по хвосту, разбиваются о спинной гребень.
— Виктор.
Джейс слышит это, мягкий перекат гальки, чистый и аккуратный, это ощущается как таинство, как самая чистая магия, даже в глубинах храмах Водной Богини он не чувствовал себя так. Будто вся тяжесть с него была снята одним прекрасным словом, он чувствует, как счастливая, абсолютно глупая улыбка расплывается по лицу, Джейс кивает, больше не в силах ничего сказать.
Человек, Виктор — Виктор-Виктор-Виктор, повторяет про себя Джейс, как древнюю молитву, — снова ему улыбается и закат в его глазах больше Джейса не пугает, закатом в его глазах отражается насыщенно-красный хвост.
— До свидания, Джейс, — Викторовы уголки губ снова подрагивают, он склоняет голову на прощание, выпрямляется и неспешным шагом идёт в сторону каменной тропинки.
Желание броситься следом, подхватить и закружить обжигает кончики пальцев, кружит голову, волна беспощадно толкает вперёд, ещё немного и Джейса выбросит на берег, он глубже зарывает пальцы в песок и пену, прижимается животом.
Он думает, такое раскрытие тайны существования его вида не самая лучшая идея, да и зрелище, которое будет представлять его раздувшееся, раскуроченное тело, едва ли порадует Виктора утром, родители расстроятся, опять же. Поэтому он долго провожает Виктора взглядом, пока бежевый свитер не скрывается за поворотом. Джейс переживает, что Виктор — имя в голове перекатывается его голосом, нежно так, с акцентом, мягкой раскатистой «р», ведь только так и получается — снова остановится, закашлявшись, но он идёт равномерно перестукивая палкой по каменной тропинке, медленно и тяжело на неё опираясь, Джейс обещает себе узнать как правильно называется эта штука, Джейс думает, Виктору бы не пришлось ни на что опираться если бы он был в воде.