Work Text:
Она сворачивает голову.
В нём всё хорошо: и глаза, и руки, и длинное вытягивающееся тело на задней парте. Зевающее. Скучающее. Ему неинтересно — дополнительные задания никогда не были для него проблемой: раз, два, как орешки, просыпанные по парте, что съедаются не быстрее, чем решается очередной пример. В соревновании на сдачу тетрадей с выполненной домашкой она занимает почетное последнее место, в гонке до дома так же проигрывает широким шагам в аккуратных кедах. Она держится подальше — звезда такого масштаба непременно сожжёт её за неловкие движения навстречу, но мама всегда шутя сравнивала её с бабочкой, даже когда танцы не были её сильной стороной.
И, как всякий уважающий себя мотылёк, она поневоле летит на свет: чем ближе — тем теплее, и вот ядовитая обида от первого настоящего предательства в жизни постепенно сглаживается словно ластиком каждый раз, когда его огромные шаги подстраиваются под её семенящий рядом темп, когда решаемая математика складывается в его красивые строчки на листе тетради, которому всё же удается не превратиться в гадкого черновикового лебедя, что непременно бы улетел вдаль самолётиком к таким же горячим звездам.
У неё краснеют уши — она рисует строчки незаконченного на ноутбуке романа диалогами, не имеющими ничего общего со своей жизнью («пока что»), у неё немеют нецелованные («практически») губы, а шея затекает хотя бы от того, что он бессовестно высокий, как уличный фонарь. Ынхёк смеется над её практичностью, следуя за её лёгшей ему на шею ладонью, но она-то знает, что намного проще добраться до фонаря, чем до солнца, да и светодиоды не спалят ей крылья. Она — уважающая себя девушка, и всегда выбирает не только сердцем, но и головой, и когда один плюс один складываются в сердечко, то не придаёт большого значения расстоянию. Он высокий, он всегда будет дальше («за некоторыми исключениями», шепчет ей в сладких снах прибой, не сумевший тогда перебить их занятые друг другом рты) — практичность всегда служит добрую службу, и когда тьма отступает, фонари, однако, заводят свойство гаснуть.
Она некстати вспоминает об этом через год, два, пять, десять, одиннадцать лет. Как барабанные палочки в лото, она вытягивает один из бочонков и выигрывает джекпотом ещё один разрушенный воздушный замок. Богатый багаж: тот замок, что никогда не существовал, тот, что не будет существовать, и тот, что будучи бережно возведённым, был безжалостно разрушен до основания. Над руинами давно перестают литься солёные дожди, а звук лижущих пятки морских волн уже не тревожит её сны. Когда в тоннеле начинает снова брезжить тусклый свет, Суэ медленно идёт к нему, как любой вспомнивший себя мотылёк. Представляет, как стоит всего лишь протянуть руку, сменить лампочку, и высокая шея вновь будет под её ладонью, как однажды, в далёкой разбитой сказке.
И, как однажды, в нём всё хорошо, ещё даже лучше — звёздам неведомо понятие времени, — но новое начало всё равно укладывается в ту же самую схему, старую, как оставленный позади мир:
в момент, когда солнце ещё её не ослепляет, она, смотря на него,
сворачивает
красивую
голову.