Work Text:
— Будешь рыпаться в сторону Рамлоу — матку наизнанку выверну[1], — холодно предупредило обманчиво эфемерное создание, и Барнс невольно сжался. — Мало ты ему крови попил в ГИДРе? Хули теперь доебываешься? Учти, Яшенька, — имя было произнесено подозрительно нежно, — я тебе дырку до сквозняка в бестолковке просверлю и скажу, что так и было.
— Наташа, — попытался было прояснить ситуацию “Яшенька”, но был прерван безапелляционным:
— Наталья Александровна[2]. Я сказала — ты услышал.
Да уж. Можно вывезти женщину из России, но вывести Россию из женщины… Сейчас Романова представляла собой яркую иллюстрацию классического “слона на скаку остановит и хобот ему оторвет”. Своим “хоботом” Барнс дорожил и расставаться с ним не хотел категорически, но как же все-таки обидно!
Он даже порой малодушно жалел о том, что времена ГИДРы минули. Стив энд компани могли хоть до посинения причитать над ужасным к нему там отношением, однако, пусть были и обнуления, и криокамера, и даже эксперименты, направленные на то, чтобы выявить слабые стороны лучшего оружия Организации и как-то компенсировать их, но и в СССР, и в США к Зимнему Солдату относились с уважением. И многое ему позволяли. Начиная с собственноручной разработки планов миссий и выбора оружия и заканчивая самостоятельным подбором групп поддержки, небезосновательно считая, что Солдату виднее, с кем его работа будет наиболее эффективной. К слову, на место командира Зимнего никто не рвался, потому что должность эта помимо всего прочего подразумевала фактически обязанности няньки. А “дитятком” Солдат был довольно капризным и с выдумкой.
Вот как раз последний из этих “везунчиков”, которых еще называли иногда хендлерами, Брок Рамлоу, оказавшийся впоследствии “засланным казачком” ЩИТа в ГИДРе, и стал сейчас камнем преткновения между Барнсом и Романовой.
В Рамлоу он влюбился еще будучи Зимним. Конечно, тогда не думая о своих чувствах к хендлеру как о любви, не было такого слова в его настройках. А вот чувство, как оказалось, было.
Он вцепился в него как репей в собачий хвост. Таскался за ним разве что не в туалет. А вот в душ мог залезть спокойно, и никакие уговоры, а после и ругань Брока не помогали. В джетах до и после операций усаживался рядом с Командиром (да-да, именно так, с большой буквы, в то время Солдат Рамлоу иначе не называл) и обнимался, чем иногда просто мешал. Жил в одной палатке на затяжных миссиях. Злился и устраивал абсолютно детские, но страшные в зимнесолдатском исполнении сцены ревности, если чувствовал на Командире чужой запах. Отказывался ночевать на базе, если там не было Брока, и требовал забирать его к себе домой. А там, как и на базе, лез спать к нему в кровать. Он бы и в штаны к нему залез, если бы не подавители. “Никакой личной жизни с тобой”, — вздыхал Брок, но безропотно кормил, поил, ухаживал, позволял себя тискать, обнимал в ответ, брал в постель. “Твоя личная жизнь — я!” — безапелляционно отвечал на это Солдат. Руководству же проблемы Рамлоу были до лампочки. Командиров и их отряды отдавали Зимнему практически в рабство. А что там он с этими рабами делает, пока функционирует на отлично, никого не волновало.
Когда ГИДРа закончилась, а Зимнего поместили на реабилитацию в Башню Старка, он закатил грандиозную истерику с разрушениями, требуя Командира к себе, без него отказываясь контактировать хоть с кем-то, включая смутно знакомого Капитана Америку. И Роджерсу пришлось пойти к Рамлоу на поклон, прося об очередном одолжении.
Тот согласился, приехал, и вот тут-то на сцену впервые вышла Романова. Невзирая на все защитные системы Башни в целом и апартаментов Солдата в частности, фурией ворвалась туда и устроила скандал. Не Зимнему, разумеется. Капитану. Мешая английские слова и русский мат, она кричала, что Роджерс вместе со ЩИТом и так должны Броку как земля колхозу. Что он охуел в край, попутал рамсы и не видит берегов. Что ГИДРы больше нет, сгорела она самым синим пламенем, а Рамлоу, и так столько лет продержавший голову в пасти у льва, им не собственность, не мальчик на побегушках и не постельная грелка “этому” — тут она ткнула острым ноготком едва ли не в нос оторопевшему Солдату. Он помнил эту женщину и тоненькой девушкой из Красной комнаты, и уже опасной, безжалостной убийцей, высококлассным шпионом КГБ, но не знал, что она, оказывается, может орать и материться на зависть самым бывалым воякам. Пока Стив извинялся, оправдывался и пытался что-то объяснить, а Романова в ответ вопила, что все это он может запихать в свой сиятельный зад и утрамбовать там зимнесолдатским протезом, вошел Брок и приобнял Наташу за плечи.
— Не надо, Ташенька, детка. Парню и впрямь не просто, ему помощь нужна…
Этого Солдат уже терпеть не собирался.
— Я твоя детка! — возмутился он и попытался оттолкнуть Романову, но тут впервые в жизни Командир применил к нему силу.
Схватив не ожидавшего этого Солдата за руку, он вывел его на болевой и очень холодно, так, как никогда с Зимним не говорил, произнес:
— Еще раз попробуешь ее тронуть — сначала сломаю тебе все, до чего дотянусь, а после мы попрощаемся навсегда.
Солдат выпрямился, вывернувшись из захвата.
— Ты принадлежишь мне! — зло произнес он то, что не раз говорил Командиру в ГИДРе, на что в ответ получил не привычное “Разумеется”, а:
— Я принадлежу тем, кого люблю.
— А меня ты не любишь? — опешил Зимний.
— Сейчас я тебя готов убить, — все так же холодно ответил Командир.
Солдат растерялся и обозлился одновременно. Захотелось сказать что-то гадкое, чтобы сделать Командиру больно точно так же, как тот только что сделал ему этим “готов убить”.
— Из-за чего?! Из-за этой… этой… devki?! — выкрикнул он.
Ответная со всего маху пощечина показала, что Командир не просто знает русский язык, а знает настолько хорошо, чтобы разбираться в нюансах.
Это было так дико, так неожиданно, что Солдат попятился, а после сделал то, чего не делал никогда. Он сбежал. В свою спальню.
И просидел там двое суток, ненавидя рыжую, из-за которой Командир поднял на него руку и сказал жестокие слова, жалея себя и ожидая, что к нему придут мириться и извиняться. Но никто не шел, только еду под дверь приносили. Солдат понял, что идти мириться придется ему. И то если есть к кому — Командир ведь мог и уехать.
Ошпаренный этой мыслью, Зимний ринулся на его поиски. Попросил прощения и получил в ответ похлопывание по плечу со словами: "Думай, Джеймс".
И все между ними стало почти как в ГИДРе. Почти, потому что Зимний начал потихоньку возвращать себе личность и воспоминания, а с ними начало приходить пока медленное осознание собственных чувств. К тому времени, когда вся подавляющая половую функцию химия вывелась из его организма, он уже достаточно социализировался, чтобы не прибежать к Командиру с вполне конкретными желаниями и требованиями. Однако это лишь все усложнило. Он не догадался хоть какое-то время скрывать происходящие с его психикой изменения. Тем более, что Командир, как и Стив, откровенно им радовались. Но теперь он не мог как раньше жаться к Командиру сколько душе угодно. Не мог быть третьим, откровенно заявлявшим на Рамлоу права, в компании регулярно приходящей Романовой.
Первый вечер, когда Командир выставил его из комнаты с категорическим “Дай нам побыть наедине, Джеймс”, до сих пор оставался одним из самых болезненных его воспоминаний. Правда, обида не помешала ему подслушивать под дверью.
— Вот ведь пиявка, — вздохнула Романова. — Прости, что втянула тебя в эту историю.
— Перестань, Таш. Сто раз уже о том говорили, — недовольно отозвался Командир. — Сама знаешь — ГИДРа отказы кровью заставляла подписывать. А в жопу мира забиться и там ссаться от страха, что достанут — не ко мне это.
— А ты мог бы и не усердствовать так. Бегал бы с парнями на подхвате, морща единственную извилину от фуражки, подслушивая и подглядывая потихоньку. Но ты ж наполовину ничего не делаешь! Дослужился до личного пса Пирса, а потом и этому вот тебя отдали…
— Все хорошо, что хорошо кончается. Держи, — хлопнула крышка от бутылки, — темное, как ты любишь. И заканчивай пиздострадать.
— Если бы я тогда не полезла в ЩИТ и вас за собой не потянула — ничего бы этого не было, — упрямо продолжала Романова.
— А если бы меня по юной дурости не понесло в те развалины, где тебя чуть в расход не пустили — тем более, — нетерпеливо прервал ее Командир. — Но я ни о чем не жалею и не собираюсь начинать.
Романова неожиданно рассмеялась.
— Знаешь, я когда обратно вернулась — даже не стала рассказывать эту историю. Никто бы не поверил — легендарную Черную Вдову спас восемнадцатилетний сопляк, а потом еще и нет чтобы в полицию сдать или хоть в больницу отвести — спрятал и сам выходил.
— На стороне восемнадцатилетнего сопляка, — что-то забулькало, — был элемент неожиданности, а за его спиной — поколения не самых законопослушных людей, с раннего детства научивших его обращаться с оружием и хранить омерту. Будто не знаешь, как в Италии до сих пор к властям относятся.
— А я ведь тебя потом завербовать хотела. В Союз перетянуть, в органы. Ты меня впечатлил.
— Это я по переписке понял, — хмыкнул Командир.
— Не удивлена. Ты и в юности был поумнее некоторых старых пердунов. Кто ж знал, что страна начнет разваливаться и вместо этого мне самой придется просить у тебя помощи. Я тогда в таком раздрае была. Союз рухнул в одночасье, с ним полетела сеть КГБ по всему миру. Куда бежать, к кому обращаться… Думала пересидеть, pokumekat, а ты мне и документы сделал, и работой обеспечил.
— Доки не я, а дядюшка, что у местного капо консильере служил, тебе обеспечил. Да и работка тоже, знаешь ли, то еще дерьмо. С твоим уровнем бегать годами в отряде наемников под руководством мальчишки младше тебя… на сколько?
— А вот это сейчас было не по-джентльменски, — рассмеялась Романова. — Намного, милый. Намного. Но мне нравилось. Хорошие были времена.
— Заебись просто. Мотаться по жопам мира в каждой бочке затычкой. Охуеть работа мечты. И вообще, чего это тебя вдруг на воспоминания потянуло?
— Старею, наверное, — задумчиво ответила Романова.
— Ой, все бы так старели. Не неси хуйню, малышка, — горячо возразил Командир, а затем послышался звук короткого поцелуя.
После этого моральных сил на подслушивание у Солдата не осталось.
Позже, оказавшись рядом уже в ЩИТе, он пытался начать ухаживать за Броком по-взрослому, но… Всякий раз, стоило ему подрулить к Рамлоу, как тут же, словно ниоткуда, рядом материализовывалась Наташа Романова. Противником она оказалась страшным. Хотя бы потому, что мужика можно отвести в сторонку, поговорить с ним на кулаках, проораться матом, а после договориться обо всем за бутылочкой чего покрепче. С женщинами, даже такими, как Наташа, подобные финты ушами не проходили. Романова цербером стерегла Брока от бывшего подопечного, а вот сегодня утром, перед отбытием в какую-то одиночную командировку (Джеймс выше головы прыгнул, чтобы она ее получила), прижала его в темном уголке Трискелиона к теплой стенке с угрозами.
— Слыхала я о твоей кобелиной натуре, Барнс, — бросила она на прощанье. — Не было в Бруклине юбки, которую ты не задрал. То, что ты на штаны переключился, ничего не меняет. Но эту галочку в списке я тебе поставить не дам.
И исчезла, словно и не было ее.
Однако он не привык отступать и сдаваться. Он хотел Брока себе. Целиком и полностью, до донышка, без остатка. Хотел иметь право называть его по имени, любить его во всех смыслах и быть любимым. Бешено, до потери адекватности, ревновал к этой рыжей, к каждому взгляду Брока на нее, к каждому жесту и прикосновению. Правда, когда он увидел Романову, целующуюся с Беннером, ему хватило мозгов или памяти о тяжелой руке Командира на щеке, чтобы с этой информацией прийти не к Рамлоу, а к Стиву. И Стив сказал то, что хоть и поразило Джеймса, но заставило его едва не рассмеяться от облегчения.
— Рамлоу и Романова друзья, Бак. Очень хорошие, давние друзья.
— Как мы с тобой?
— Может, и не такие, но близко.
— Разве с женщиной можно дружить?
— Если существуют асгардские боги и суперсолдаты, почему бы и не быть дружбе между мужчиной и женщиной? — лукаво улыбнулся Стив.
Джеймс наконец-то понял, что дорога к сердцу и прочим частям тела Командира будет долгой и кружной. И чтобы ее пройти, надо научиться многому, в том числе дружить с женщинами. Хотя бы с одной конкретной.
Миссия виделась самой сложной из всех, что когда-либо предстояли ему.