Work Text:
Латона вздохнула, входя в комнату и увидев замаячившее перед ней лицо государственного цензора: значит, её прошение снова не сочли нужным передать дожу, и в течение часа придётся слушать, почему. Так уже случалось не в первый и не второй раз, но она была готова идти до конца и, если потребуется, брать цензорат измором. В конце концов, она знала, что такое пересиживать штиль, а они — нет.
— Господин Логокрисиос, — вежливо поклонилась она.
— Госпожа Аристидис, — вальяжно махнул рукой он. — Как погляжу, вы всё ещё не оставили свою затею.
— Никогда, господин Логокрисиос, — улыбнулась она, садясь.
Между ними на столе зашуршали бумаги. Латона без труда узнала своё прошение — вот чертёж нового корабля, вот выкладки о том, во сколько обойдётся его строительство, вот список целей, в которых он может быть использован.
— Госпожа Аристидис, — цензор с лёгкой усталостью потёр лоб. — Как вы сами знаете, сейчас между нами и Талигом заключено перемирие…
— Капитуляция, — тихо возразила Латона, и цензор сбился, скривившись, будто откусил лимон.
— Что, простите?
— Капитуляция, — повторила она громче. — Это не перемирие. Бордон официально капитулировал перед Талигом, и я присутствовала при этой церемонии.
Цензор скривился ещё больше, но нехотя согласился:
— Пусть так. Однако в этих стенах мы предпочитаем не употреблять это слово, госпожа Аристидис, и вам лучше бы это запомнить. Так вот, по условиям нашего …перемирия… с Талигом едва ли допустимо заново восстанавливать флот в объёме, в котором он находился перед началом войны с Фельпом.
Теперь готова была скривиться Латона — от навязших на зубах казённых формулировок. Но нельзя было позволить им себя отвлечь.
— Но ведь его восстанавливают, господин Логокрисиос, — она посмотрела цензору в глаза. — У меня остались знакомые на Нижних верфях. Я знаю, что там идёт строительство.
Тёмные глаза быстро обшарили её лицо, но она не блефовала.
— Какие ещё знакомые… — начал цензор, и Латона напомнила:
— Во время войны с Фельпом я служила офицером под началом Зои Гастаки, как вам прекрасно известно. Так или иначе, знакомства на войне сводятся надолго.
Цензор, наверняка за всю жизнь видевший только дворец и собственную виллу, выпятил губу. На его лице сквозило недоверие.
— Мы узнаем, кто сообщил вам эту информацию, — предупредил он. — Этот человек, несомненно, ввёл вас в заблуждение.
Латона пожала плечами, снова улыбнувшись, как советовала ей София. «Улыбайся почаще, — говорила она глухо, помогая Латоне составить новый текст прошения. — Улыбайся, не нагло и не заискивающе, просто улыбайся».
— Конечно, господин Логокрисиос, — согласилась она. — Возможно, я ошибаюсь. Даже если ошибаюсь — разве плохо, если Бордон обретёт ещё один корабль? Мы готовы построить и оснастить его на свои деньги, и, прошу вас, посмотрите на чертежи. Здесь учтены все последние веяния кораблестроительства. «Поликсена» станет не просто очередным кораблём бордонского флота — «Поликсена» станет его жемчужиной.
— Да вы уже и название своему прожекту придумали, — недовольно проворчал цензор, и это лучше всего убедило Латону, что её прошение он едва пролистал: название значилось на чертежах. — Почему ещё такое? Могли бы назвать в честь семьи дожа!
— Так звали нашу погибшую в той войне подругу, — объяснила Латона, не меняя тона. София говорила ей: что бы ты не чувствовала, отставить приступы гнева. Власть сейчас не у тебя, а у них. — Возможно, вы помните: корнет Поликсена Лагидис, она служила адъютантом при капитане Гастаки, её родители готовы вложить своё состояние в наш корабль в память о дочери.
В пустых глазах цензора никаких воспоминаний не отражалось.
— Что вы сыплете этими званиями, — буркнул он. — И добро бы они у вас, кроме уважаемой покойной сестры дожа, конечно, были высокие. Нет, напокупали корнетских чинов и считают себя офицерами.
— Простите, господин Логокрисиос, я была теньентом нижних палуб, — твёрдо возразила Латона. — Меня назначила капитан Гастаки.
Зря она пошла на поводу у своего самолюбия: цензон медленно ухмыльнулся:
— Нет, госпожа Аристидис, вы были корнетом, — с явным удовольствием произнёс он. — Нет ни одного документа, который бы подтверждал ваше повышение.
— Потому что в том же сражении «Пантеру» захватили! — вспыхнула Латона.
— И что? — теперь в голосе цензора звучала издёвка. — Уважаемая покойная сестра дожа была взята в плен живой и только потом пропала. Если бы ваше назначение было правдой, у неё было подтвердить это письменно.
Латона помнила серую от горя Зою, которая едва ли понимала, куда её ведут, когда их разделили. Кто же тогда думал о каких-то бумажках…
— Капитан Гастаки горевала о нашем поражении и жертвах среди её команды, — едва разжимая губы, произнесла она. — К сожалению, нам не удалось получить от неё хотя бы письма после этого, но, я думаю, едва ли её горе прошло за день. У меня есть свидетели, господин Логокрисиос.
Он пренебрежительно фыркнул. А потом сложил её прошение в папку обратно — и уставился на Латону.
— Свидетели — это другие девчонки, решившие поиграть в войну, корнет Аристидис? — едва слышно прошипел он, и Латона изумлённо хлопнула глазами. Так он раньше с ней себя не вёл. — Их словам веры не больше, чем вашим. Если ваш отец и братья перестали вас содержать, и вы надеетесь на пенсию теньента…
— Что… Что?! — обвинение было настолько несуразным, что искренне поразило Латону. — У меня есть деньги, господин Логокрисиос! Если бы вы прочли мои отчёты, вы бы увидели, что мы не собираемся брать из казны Бордона ни гроша! Всё, что нам нужно, это одобрение дожа!
Выражение лица цензора становилось всё более глумливым с каждым произнесённым ей словом.
— Одобрение, простите, на что, госпожа Аристидис? — с насмешкой протянул он. — На блуд? На то, чтобы снова выставить Бордон на посмешище, потому что теперь все знают, что его девицы, которых уже и не назовёшь так, покупают офицерские чины, чтобы попасть в плен поскорей и там искать себе постельных приключений?
Латона уставилась на него, на несколько мгновений потеряв дар связной речи. Что там, она и едва могла поверить в то, что слышит. Какой же… мерзостью должно полниться воображение, чтобы записать женщин в шлюхи только за то, что они посмели пойти на войну, как и мужчины.
И вдруг ей стало понятно, почему отступилась София. Она ведь была старше, умнее, лучше знала хитросплетения дворцовых интриг, и Латона просила её, почти умоляла: «Пожалуйста, подавай со мной прошения и дальше! Разве я справлюсь одна?». Но София покачала головой и сказала: «У меня больше нет сил улыбаться, Латона».
А Логокрисиос тем временем всё ещё разглагольствовал:
— Как же вам ещё объяснить, наглая девчонка, что все, все знают о том, что вы вытворяли у себя на корабле и после взятия в плен, как вы позорили Бордон одним своим существованием, а потом ещё смели вернуться и начать требовать, чтобы дож благословил вас заново, ведь в первый раз вам явно не хватило! Мне поручено объяснить вам наконец, что нет, ничего и никогда не будет, дожу не нужен новый плавучий весёлый дом, и если вас никто на суше замуж не берёт, так вы это заслужили и это не повод изображать из себя офицеров снова!
Что они вытворяли на корабле. Что они вытворяли на корабле? Смеясь, учились жить в грязи, потому что, ох, едва ли на корабле можно было даже отхожее место организовать так, как они привыкли на суше. Довольствовались припасами, которые набирали, потому что они не портились без ледника много дней, а уж как, оказывается, быстро перестаёт вкусной и чистой вода, когда ты всего несколько дней не можешь причалить к берегу. Стреляли. Позволяли намертво вбивать в себя дисциплину.
— Вы забыли, господин Логокрисиос, — едва вымолвила Латона, — мы потопили вражеский флагман…
— Да все знают, кто его на самом деле потопил, — отмахнулся цензор, — боцман Спиро, которого дож и назначил присматривать за вашим курятником! Единственный, у кого среди офицеров были мозги!
Тёмная волна поднялась в Латоне. Она едва не произнесла: «Хотите сказать — единственный среди офицеров, у кого был …?» Она наслушалась и не таких выражений на «Пантере», вначале краснея от каждого. Но сейчас она не имела права повторить их человеку, который держал в руках папку с её прошением.
Так вот чему устала улыбаться София. А Латона-то думала — только тому, что было в плену, ведь всё осталось там, на вражеской земле, верно ведь? Они же ещё думали сперва, что их и там ничего особенного не ждёт, офицеров же в плену уважают, и даже не поняли, почему их так странно делят на две группы.
София понимала. Она всегда улыбалась тогда, вот почему Латона и подумала… София улыбалась тому фельпцу, чьими пленницами они были официально, и его щеголеватому приятелю-талигойцу, который зачастил к ним на виллу, где их содержали. «Не разделяться, — улыбаясь, говорила София, — всегда закрывать окна на ночь». Ариадна, Клелия, да и сама Латона смеялись: мол, София, глупая, разве они нам что-то сделают, они отпустят нас, когда пришлют выкуп, мы же офицеры, офицеры. Да, говорила София, а ещё мы женщины, и здесь из оружия только кувшины. О, они не будут грубы, они придут с вином и ухаживаниями, они нас разделят, и разве ты, Клелия, Ариадна, Латона, потом что-то сможете возразить, когда они скажут, что вы сами хотели?
Клелия поверила ей тогда, когда в её окно забрался тот щёголь, и София еле успела влететь в комнату до того, как её заперли изнутри, а потом улыбалась, улыбалась, улыбалась.
Но я ведь с Ариадной, сказала Латона. Я ведь показывала, что я с Ариадной. София не сказала ей ничего, но по её улыбке Латона всё поняла.
София улыбалась и мягко говорила с теми, кто держал их в плену, и никогда она не возражала, только откладывала: ну, конечно, но не так сразу, сперва нужно узнать друг друга, а я слышала, что есть такое редкое вино, ах, ну разве вы не можете достать, да, да, я подожду, ах, ну как же вы пойдёте к моим подругам, а я, как же я, нет-нет, я устрою сцену, если вы не добудете… да хоть бы Первого маршала Алву, что, он не хочет приезжать, какая незадача…
Клелия пила всю ночь святого Андия. Латона тоже хотела бы, но она смотрела на Софию, которая забаррикадировала двери изнутри и стояла наизготовку с кувшином, и сама взяла кувшин, и они слышали пьяные вопли снаружи, и фельпец оскорблял Зою Гастаки и кричал, что это она из-за своей тучности убила любовь всей его жизни Поликсену, и Латона смотрела на Софию неверящими глазами, ведь Поликсена полетела за борт, когда «Пантеру» тряхнуло от столкновения с вражеским кораблём, а до того и не видела этого фельпца, кем он себя возомнил, но София прижимала палец к мертвенно-бледным губам и улыбалась уже Латоне, и Латона молчала.
Так вот оно что. Она думала, та ночь давно кончилась. И сердилась на Клелию, которая всё пила и пила после возвращения домой. А Клелия-то поняла лучше неё: нет больше никакого «домой», они принесли то, что было на войне, с собой.
— Я поняла, господин Логокрисиос, — сказала Латона, вставая. — С вами или без вас, но «Поликсена» будет построена. Позор — это то, в чём Бордон живёт сейчас, но мы ещё сумеем обратить его вспять.
— Конечно, вам денег девать некуда, — фыркнул он ей в спину. — Живёте с этой вашей, думаете, приданое ни ей, ни вам никогда не пригодится. Конечно, эта ваша дружба украсит любую вечеринку, но вечеринка однажды кончится, госпожа Аристидис!
Латона шла прочь, выпрямив спину и не позволяя себе пошатнуться даже на миг.
Ариадна ждала её дома.
Латона раньше и не понимала до конца, почему после её визитов во дворец Ариадна всегда ждёт её дома, ведь у неё была прорва собственных дел: пока Латона обивала пороги, кому-то надо было заказывать лес, присматривать команду, договариваться о том, что вот сейчас, уже скоро, нужно будет отливать пушки…
Но теперь Ариадне хватило одного взгляда на лицо Латоны. Она просто обняла её и повела внутрь, шепча что-то успокаивающее, что-то, что Латона толком не слышала, потому что вот теперь её шатало, как пьяную, как Клелию, как безумиц, что остались после того, как пропала Зоя Гастаки.
— Ш-ш-ш, — бормотала Ариадна, сжимая Латону за плечи, и та всегда думала, что это она в их паре сильнее, готова пробиваться дальше, никогда не даст слабины, но сейчас это Ариадна держала её, и без неё Латона упала бы и никогда не встала.
— Мне сказали… сказали… — хрипло начала Латона, когда они были уже в доме, и Ариадна гладила её по рукам и целовала волосы. — Я никогда не буду капитаном! — почти сходя с ума, рассмеялась она.
— Конечно, будешь, — уверенно ответила Ариадна. — И Зое было нелегко, и тебе нелегко. Но Зоя стала, и ты станешь. Я же тебя знаю.
— Но они говорят!
— Конечно, говорят, — кивнула Ариадна. — И мне тоже. О том, что зачем нам быстрый корабль, ведь фельпцы и талигойцы нас не догоняли, это мы к ним приплыли, и теперь все знают зачем. Знаешь, какой тост со мной один торговец пытался поднять? За клинки Талига.
— Ариадна! — всхлипнула Латона, повисая на женщине, с которой хотела провести всю свою жизнь, а какой-то подлец думал, что это они только… для украшения вечеринки.
— Ш-ш-ш, — повторила та. — Мы справимся, дорогая. Ты будешь капитаном. София и Клелия будут с нами, я тебя уверяю.
— Клелия же вечно пьяна.
— Море её протрезвит.
— Ариадна, они не дают мне даже зачесть прошение перед дожем!
— Ну, — улыбнулась Ариадна. — В конце концов, пиратские корабли существуют тоже. Ведь ты же сказала им, что «Поликсена» выйдет в море так или иначе?
— Сказала, — кивнула Латона, и Ариадна позволила ей осесть вместе на пол, гладя её спину и плечи.
— Моя умница, — нежно произнесла она. — Они ещё успеют пожалеть, капитан Аристидис. Но будет поздно.
Латона поцеловала её, видя в глазах Ариадны только несгибаемую веру, и только потому поверила сама.
Может быть, пройдёт пять лет, может быть десять. Но они вернутся в море, и на этот раз завоюют Бордону славу, даже если для себя в конце концов найдут только смерть.
Выходящие в море всегда готовы на смерть, это Латона выучила твёрдо и теперь надеялась только, что море ответит на принесённую ему жертву прежде, чем эту жертву забрать.
— Мы справимся, — шёпотом пообещала она себе и Ариадне, и Ариадна обняла её ещё крепче.