Chapter Text
Все то, к чему следует стремиться и за что следует держаться, по натуре сложно. В обоих смыслах: и сложно устроено, и с трудом добыто. Вещи состоят из других вещей, а также из нюансов. Жизненные ситуации состоят из прошлого, настоящего и надежд и мечтаний о будущем, из наших ожиданий от себя и других, и из контекста.
Объявлять ценные вещи простыми – преуменьшать их значение. Обращаться с ними непринужденно и решительно – оскорблять красоту их хрупкого внутреннего строения. Решительно можно обращаться с картошкой, бросая ее в ведро. С тем же, что не известно, как и назвать, потому что это не одна вещь, ситуация или чувство, а переплетенье многих…
Мариус Ван поднял ведро из борозды и, пиная земляные комья сапогами, дотащил до края поля и поставил на траву. Потряс рукой и подумал: надо как-то покороче. Без больших предисловий. Мариус Ван поглядел на спину в тени соломенной шляпы, тихо вздохнул, взял руку к животу и принялся разминать. Подумал: он задал честный и прямой вопрос, и достоин прямого и честного на него ответа. Он не торопит, но я ведь не ответил, вопрос повис, дело не доделано. «Я думал, ты приехал меня возвращать. Но ты не очень стараешься. Тогда почему?..» Я не ответил, подумал Мариус Ван, промолчал, а он не стал из меня тянуть, он отлично знает, когда я не подготовлен и мне нужно сначала подумать. Он бережен и не настаивает. Но и я должен быть честным и вернуться к поднятой теме сам рано или поздно. Иначе это – недоделанное дело. Спрошенное, но не сказанное, и этим молчанием я будто вру.
Ленор де Йонг поднялся из борозды, отбросил пустую ботву в кучу, обернулся и помахал рукой в грязной перчатке. Мариус Ван не успел убрать руку от живота, и Ленор крикнул:
– Мариус, будь солнышком и не таскай ведра! Мы же договаривались. Иди передохни!
Мариус опустил руки по швам, и отекшую правую защипало под кожей. Ленор погрозил ему пальцем. Мариус стоял и глядел на него. В груди было тепло и полно. Мариус подумал осторожно: у нас личные отношения. Мы это уже выяснили. Он не дает мне указания, которые непременно нужно выполнить, а проявляет дружескую заботу. Личную. Это – только для меня. От этого словно и солнце ярче, и картошка крупнее, и все окрашено в новые цвета. Хотя все по-старому, кроме того, что он вспомнил об окончании контракта и сказал, что проводил бы со мною время и без него.
Потому что, видите ли, лаобань… Ленор, все, что следует держать у сердца, зависит от многих вещей, и в частности – от суммы вчерашних дней. И я стою тут, как дурак, я вполне понимаю, что торчу, как пугало, и не могу отвести взгляда, и мне незаслуженно хорошо, хотя ничего нового вы не сделали. Вы точно так же отсылали меня отдохнуть, когда роли наши были рабочими. Сердцебиение мое, такое, что смарт-часы предупреждающе дергаются по несколько раз на дню, порождено сложным переплетением прошлых и настоящих обстоятельств, лаобань.
Вот, что я, похоже, скажу ему в качестве ответа на «Почему ты приехал и остался?» Мариус Ван сжал зубы и потряс руками. Ленор уже вернулся ко вскопанной борозде, присел перед следующим кустом на корточки и принялся колотить им об землю, в стороны так и летели сорвавшиеся клубни и комья земли.
Часы опять дернулись. Мариус не стал даже глядеть. Отер ладони о брезентовые штаны.
Подумал: все ведь изменится. Все изменилось после того, как оказалось, что мы персонально дружим. Но одно дело дружить, мы все-таки сработались, привыкли друг к другу, странно даже было бы, если бы мы ни капли не поладили. А другое дело – услышать, что я не могу больше смотреть, как на вас вешаются все подряд в этом городишке. И вы не должны ничего менять, потому что – с чего бы. И я, наверное, неприлично у вас загостился.
Нет, это – не буду, подумал Мариус Ван, наклонился было за ведром, но бдительный Ленор крикнул: кто не слушается? Мариус отдернул руку и показал ладонью вперед, пустую. Ленор предплечьем поддел и отбросил тяжелую косу за плечо.
Я бы вечность жил в доме вашего деда, лаобань, и расчесывал вас поутру, подумал Мариус Ван, и это было бы мучительное и прекрасное существование.
Несколько лет назад я физически не смог бы подумать эту мысль. У меня было совсем другое видение будущего. В нем был офис в престижном районе, сложные задачи и испытания каждый день, а не картофельное поле на чужом деревенском участке, где я ни контрактом, ни семейными узами работать не принужден.
Я сам себя не узнаю, лаобань. Поэтому я не могу ничего с уверенностью вам сказать.
Неудовлетворительный ответ. За такой поставили бы на оценке сервиса один балл. Но другого у меня нет. Я ничего не знаю, лаобань, я только знаю, что я бы вечность жил в доме вашего деда и расчесывал вас поутру. Это интимно правдиво, и это должно тянуть хотя бы на три звезды. Две сняты за задержку и односложность.
Мариус Ван стиснул кулаки, правое предплечье прострелила боль, и он сжал кулаки сильнее. Качнулся вперед, шагнул. Потом еще. По борозде, мимо кучи пыльной ботвы. Тень его легла на плечо Ленора де Йонга, и тот, даже не поднимая головы, сказал:
– Молодец, что пришел, у меня тут работа намного легче, а с тобою будет веселее.
Мариус Ван запыхтел. Рот не открывался. Часы вибрировали над косточкой.
Ленор глянул из-под шляпы коротко, вернулся к кусту, принялся обрывать картофелины и бросать в ведро с другой от себя стороны. В ведре стучало глухо, картошка билась о своих собратьев.
Я должен выразить какое-то намерение, лаобань, но я не знаю, какие у меня намерения, думал Мариус Ван. Кроме того, что целую вечность я бы…
– Интересно, можно ли эту картошку есть, или у нас от нее что-нибудь отрастет типа рогов, – сказал Ленор мирным голосом. Оборвал совсем маленькие, хорошие для запекание, клубеньки, в ладонь поместилось несколько штук. – Она не созревает так быстро даже в самом теплом климате. Той же весной! Местные, конечно, едят, и с ними все в порядке. Хорошо бы, чтобы наша была такая же вкусная, как нас угощали в том году. Помнишь, пюре на новоселье?
– Лаобань…
Ленор жемчужно посмеялся.
– Тебе юридически нельзя меня так называть, ведь я тебе не плачу, напоминаю. Не желаю становиться злым плантатором! Так что пожалуйста, Мариус, дорогой.
– Лао… Ленор, – сказал Мариус ровным голосом, но уверенность тут же кончилась, и дальше вышел только шепот: – Вечность бы я…
– Мао! Хулиганка! Что ты там нашла! Мариус, шугани ее, пожалуйста. Но по-доброму, не порти отношений.
Мариус Ван крикнул: Likai zheli! Бесчинная курица не обратила внимания и заперлась к цветной капусте. А на капусте такие отличные гусеницы! Все будет исклевано. Мариус выдохнул через нос и подумал: одну минуту. Нужно делать дела в порядке приоритета. Большие камни вперед малых по методу Франклина-Кови.
– Ла… Ленор. – На сей раз Ленор повернулся к нему всем торсом. Мариус Ван заставил себя не сказать что-то глупое и неважное вроде «я схожу заряжу кофеварку», как уже бывало, когда с губ рвались непристалые слова. Сейчас. Сейчас – настало время. Он и без часов понял, что сердце стучит, как за минуту до появления результатов экзаменов на сайте. Сейчас или никогда. Жаркий рабочий пот смешался с холодным на спине. Сейчас. – Ленор. Жизненные ситуации состоят из…
– Эй, ребята! Ребята, вот вы где!
Мариус Ван захлопнул рот так, что клацнули зубы. Ленор извернулся, посмотрел из-за Мариуса, помахал перчаткой. Мариус секунду помедлил, чтобы сделать вежливое лицо, но потом передумал и повернулся к Хейли так. Она сбавила шаг и остановилась с краю поля. Ну иди, иди ближе, подумал Мариус Ван с агрессией, в босоножках со стразами. На что они там приклеены, многие уже отвалились.
Ленор дружелюбно сказал: привет, а Мариус сложил руки на груди.
– Доброе утро, – сказала Хейли с претензией. – Кто-то встал не с той ноги. А я вас дома ищу!
– Весь город копает, – сказал Мариус, – так устроена аграрная сезонность. Несложно было предположить, что мы копаем тоже.
– Посадили пять ведер и соберем, похоже, тоже пять, – сказал Ленор из-за спины, и Мариус по голосу слышал, что он улыбается, будто и не сердится на их крестьянский неуспех. От улыбки в голосе тело ослабло и еще больше заболела рука. Мариус повесил плечи. Ленор встал, чем-то зашуршал и вдруг нахлобучил на него свою шляпу. Пахнуло волосами. Тело стало еще слабее, словно превратилось в рисовый кисель. Мариус натянул шляпу ниже на лоб. Ленор снял перчатки и положил руку ему на плечо.
– Я бы ни за что не переехала из города, чтобы копаться в земле, – сказала Хейли. Это Ленор называет «какая милая непосредственность, разве часто теперь такое встретишь?» – Когда помоетесь, откройте мне банку.
– Не наблюдаю банки, – сказал Мариус.
Хейли поглядела на него, поджав губки в розовом блеске. Накрасилась, чтобы впечатлить лаобаня. Топик чуть не трещит на обхвате груди. А лаобань-то и впечатляется. Знаю я, куда он сейчас смотрит.
– Банка, – проговорила Хейли медленно, как иностранцу, – в доме. Что я вам ее в поле потащу? Руки только помойте. – Мариус громко хмыкнул. Хейли, так и быть, прибавила уже другим голосом: – Вы же такие сильные от махания лопатой, мальчики.
– Это правда! – сказал Ленор с энтузиазмом. – Я чувствую, как растут и крепнут мышцы. Нет ли в Пеликанограде шоу культуристов?
Хейли хихикнула, подняла палец ко рту.
– Нет, но очень надо завести! Все сидят по домам и никто не хочет натираться маслом и позировать в плавках.
И то стреляла глазами в Ленора, то зачем-то глядела на Мариуса. Видимо, ждет, пока я уйду, и они продолжат щебетать наедине. Лаобаню она нравится, он с нею дружит, он сам говорил.
Как со мной.
Мариус Ван задержал дыхание.
Ленор снял руку с плеча и положил ему на поясницу. Подпихнул вперед, к Хейли.
– Сходи, пожалуйста, помоги соседке, а я доберу ведро и присоединюсь к вам.
Мариус стащил шляпу, поставив волосы дыбом, и отдал ему. Сказал сипло: солнце, лаобань. Пошел к краю поля, прямо на Хейли, и она посторонилась. Мариус подобрал было ведро отнести заодно на просушку в дом, но бдительный Ленор сказал: оставь! Не огорчай меня.
А если я огорчу вас своим признанием?..
Мариус подержал ручку ведра, но все-таки отпустил. Хейли сказала: ай, давай сюда, и без натуги его подхватила. С верху соскочила картошина и приземлилась в траву. Мариус подобрал ее и нес в руках.
Хейли, не дожидаясь директив, дернула дверь в дом и высыпала картошку в выстланный мешками угол у порога. Грохнула ведро, сказала:
– Тяжело без сарая. Раньше он здесь как будто бы был.
– Откуда ты знаешь. Был, но развалился. – Мариус снял сапоги, присел у картошки, разворошил, чтобы лежала одним слоем.
– Я приходила сюда фотографировать заросший пруд. Он был такой красивый! Зря почистили.
– Что красивого, одна тина.
– Кувшинки!
– Это же не лотосы, – пробурчал Мариус, закатал рукава и стал тщательно мыть руки в кухонной раковине. Взялся за щеточку для ногтей.
Хейли села за стол, нога на ногу, и положила руку на крышку уже стоявшей на скатерти банки. Сказала, будто знала, о чем говорит:
– Лотосов у нас тут отродясь не росло. Как рука?
Безо всякого перехода. Мариус намылил ладони еще раз, беря себе время подумать. Сказал, наконец, вежливо:
– Очень хорошо, не доставляет беспокойств.
– Ну да, конечно, вон как разбарабанило. Нет, я понимаю, что не охота к Харви. Не то чтобы он коновал, но пытался сделать мне вросший ноготь, – она воздела одну ногу вверх, так что, если бы Мариус стоял в другой точке кухни и глядел под другим углом, ему открылось бы под короткой юбкой белье, – час мучился, наверное, и без обезбола, я так орала! Пришлось потом ехать в город к этому… педологу.
– Подологу. Педология – ветка педагогики, нынешняя возрастная психология.
– Ты, наверно, просто бомба на вечеринках, – сказала Хейли, опустила ногу. Постучала ногтями по банке.
Мариус Ван не стал мериться с крышкой силой, как любил это делать Ленор, а сразу взял в ящике вакуумную открывалку. Хейли подперла руками румяные щеки и наблюдала. Банка была с каким-то желтого цвета вареньем.
А еще на столе стоял фотоаппарат в чехле, которого точно не было, когда Мариус Ван и Ленор де Йонг выходили в поля нынешним утром. Мариус кивнул на него.
– Нашла пленку?
– А, отстань! Всю жизнь нормально снимаю на сотку.
– И всю жизнь у тебя темные фото.
– Слышь. Фотограф, – сказала Хейли с ленцой. – Ты скачал мне мануал?
Мариус кивнул. Нашел, потратив несколько часов, сканы инструкции для этого старинного и не самого массового шкального аппарата. Хейли сказала ему, когда он в очередной раз возмутился тем, что она творит: я откуда должна уметь этим всем пользоваться, меня кто-то учил? Нормально снимаю, хорошо получается, отвали.
У нее не получалось хорошо. Явно можно было лучше. Мариус вручил ей распечатанный список книг по композиции снимков. Хейли сказала, что он-то даже жопу свою не снимет на айфон, но список взяла. Неизвестно, прочла ли хоть что-то. Но вот заинтересовалась инструкцией.
Крышка чпокнула. Мариус не стал ее снимать, подвинул банку Хейли. Хейли сказала: спасибочки. А давай я тебя поснимаю?
Мариус прянул от нее, быстро ушел к себе за карточкой. Встречен по возвращении был щелчком затвора и скрипом перемотки кадра.
– Зря стесняешься, на пленку все лучше получаются!
– Экспозицию хоть поменяла? Темно в помещении.
– Ты лучше, когда ты не нудишь.
Мариус отдал ей карточку и принялся с намеком обуваться обратно в сапоги.
То, что на пленку все получается лучше, сказал ей Ленор, когда она при нем расстраивалась насчет своего старого фотоаппарата. Как ему не поверить, он дизайнер и работал с самыми известными фотографами! И он так говорит, что веришь ему. Хочется верить. Ведь он говорит такие ласковые вещи.
Вечность бы слушал их, не заботясь, кому еще вы говорите их, лаобань. Хотел бы не заботиться. Хотел бы не задумываться, сколько еще продлится наше дружеское сожительство. Бывают люди, которые не думают, а просто наслаждаются? Просто же им живется!
Но все, к чему стоит стремиться – сложно и требует усилия. Мариус вышел из дома, стал на крыльце и поглядел из-под ладоней в сторону поля. Ленор в шляпе был отличим от пугала в основном наличием двух ног и цветом рубашки.
Хейли вышла из дома тоже, но почему-то без банки.
– Я поснимаю тут у вас?
Мариус пожал плечом левой руки, а правая и в самом деле саднила. Он сбежал с крыльца. Хейли уже поймала что-то в объектив. Вот ей живется, наверное, довольно просто, подумал он. Ей нравится мужчина, она к нему и ходит, носит банки открыть, выпячивает грудь и слегка подпрыгивает на каждую реплику, чтобы она трепетала. А мужчина-то и не против.
Могу ли я дать ему эту незамутненную простую радость? Сиськи – точно не могу, но, может, это и не главное в Хейли. Позови ее в бар – она и пойдет. Нравится ей одеваться в стиле крестьянского шика – она и одевается.
Мариус сделал шаг в сторону поля, но ноги не шли совсем, и он свернул за дом, к забору, к клумбам. Достал из одного из многочисленных карманов в штанах нож, принялся срезать нарциссы покрасивее.
Перехватил Ленора с ведром картошки на пути в дом, сунул ему букет. Хейли любит нарциссы, подарите.
А сам поспешил скрыться с глаз Ленора, недоговоренное, но почти рожденное признание повисло в воздухе и стыдило его, как внезапно раскрытый секрет.
Пока Ленор мылся, Мариус успел перехватить Мао и водворить в загон курятника, собрать инструменты в поле, вымыть в ведре, вымыться еще раз сам. Наткнуться на Хейли, которая присела в тени клена и наводила объектив на развалившуюся в той же тени кошку. Экспозиция, подумал Мариус, хоть потрогай ее. Ну ладно, тень на улице в солнечный день – это не тень дома. Кадр, конечно…
– Если снимать только один предмет, кадр получится скучный.
Хейли на корточках переползла вбок и снимала теперь кошку с другой стороны, словно это что-то принципиально поменяло.
– История в визуальных медиа создается через контекст, – продолжал Мариус. – Чувство места и движения объекта в пространстве, времени или между состояниями собственного бытия…
– Отвали-и, – сказала Хейли сквозь зубастую улыбку, не дрогнув и мускулом, объектив все еще на кошке. Щелкнул затвор. – Я просто хочу поснимать животных.
– «Просто» животные не рассказывают истории.
– Модели в журналах тоже – «просто» модели! К ним у тебя вопросов нет.
– Это утилитарная фотография, что бы там ни говорили. Немного более художественно, чем каталог одежды. Кто подходит к своей работе серьезно, конечно, пытается что-то и рассказать сетом и позами… А тут? У тебя даже сет не влезает! Да и что за сет – трава, ничего не понятно, где объект, что за объект, как ты планируешь рассказать, что это деревенская кошка, а не городская?
– Отвали-и-и. Могу я просто пощелкать милое животное? Просто поснимать, что нравится, не выпендриваться? Есть просто фотки животных просто для милоты и удовольствия! Хобби!
Мариус закатил глаза.
Привалился к клену, сложил руки на груди, чтобы левая поддерживала правую. Принялся глядеть на дом, откуда вот-вот должен был выйти Ленор с букетом нарциссов.
Подумал: сама себя обманываешь. Было бы «просто», ты бы не старалась. А ты попросила инструкцию, ты искала светочувствительную пленку, потому что хочешь освоить это искусство. Без старания зачем вообще браться? Если не преуспеваешь – зачем браться?
Я не преуспеваю, подумал Мариус Ван, глядя на показавшегося, наконец, Ленора в свежей футболке, с распущенными, влажными вокруг лица волосами. Зачем я тогда брался?
Бывает ли любовь – «просто» и «потому что нравится»? Есть ли в ней тогда счастье? Как в этой простой жизни, к которой пришел лаобань. Он умеет. Хейли умеет. А я как будто не знаю секрета. Моя любовь была бы такой счастливой, если бы не контекст. То, чего сейчас нет в кадре, но оно либо было, либо просто вырезано.
Ленор с галантным поклоном вручил Хейли букет, и они зацепились языками насчет фото в модных журналах. Мариус, раз уж они взяли нить этого разговора, помалкивал. Ленор стал рядом с ним под кленом, и плечо Мариуса касалось теперь его руки. И снова дрогнули часы на руке, и Мариус сделал вид, что пришло уведомление.