Work Text:
Легкий морозец приятно покалывал лицо, ветви деревьев, покрытые пушистым инеем, ещё говорили о зиме, но в Торке неспешно начиналась весна. Весенние Скалы обещали принести с собой первое несмелое тепло, хотя ждать предстояло еще долго.
Рокэ Алва, оруженосец фок Варзова, не так давно приехавший сюда с эром, медленно прошёл по утоптанной тропинке к берегу реки, туда, где никогда не сковывало льдом быструю Шнеештрааль.
Неспокойная, она перекатывалась с камня на камень, тихо журча.
Рокэ подошёл к самому краю размытого берега и осторожно наклонился, чтобы набрать воды во флягу. Пальцы обожгло холодом, а землю под ногами вдруг ощутимо качнуло, и он едва не свалился в реку. Не устояв на ногах, Рокэ тут же откатился подальше, с бешено колотящимся сердцем вслушиваясь в шум перепуганных птиц.
Земля дрогнула ещё раз, но уже мягче, плеснула Шнеештрааль, и всё успокоилось.
Отдышавшись, Рокэ зачерпнул ладонью снега и потёр им лицо, чтобы прийти в себя. Руки дрожали. Землетрясение? Если так, где-то с гор должна сойти лавина…
*
Лихорадочно соображая, где сейчас какой патруль и где мог пройти снежный поток, Рокэ стал подниматься на ноги. Вытряхнул из-за воротника меховой куртки целый сугроб, поспешно завинтил крышку на фляге и, обернувшись на Шнеештрааль… замер.
Река как будто отступила, обнажив два плоских камня, которые раньше Рокэ не видел.
Один был большой, похожий на уснувшего вепря, а сбоку притулился маленький — как будто свернувшийся в клубочек детёныш.
Выругавшись, Рокэ бросился от реки вглубь леса, чтобы подняться выше, но не забирать сильно в горы. Где-то в той стороне был отряд Рокслея.
*
Шел он недолго, но успел устать. Увязая в мокром снегу, он добрался до поваленного дерева и сел отдышаться. Пот заливал глаза, сердце продолжало колотиться.
За кустами раздался странный звук, Рокэ обернулся и замер.
По старой звериной тропке, о которой могли знать только местные, кто-то шёл. Молча, осторожно, но идущего выдавал похрустывающий под ногами снег.
Рокэ затаился — шёл не один человек, несколько. И шли они прямо на него.
— Йетц ин ди рихтунг, — сказали тихо на дриксен.
Кусты, с которых осыпался снег, всё ещё помогали скрыться от посторонних глаз, но люди шли именно сюда, потому что эта тропа вела к Каменному ручью, вдоль которого была граница.
Мысли метались в голове перепуганными птицами.
Рвануть им наперерез? Но он не знает, сколько их там, чем вооружены… попытаться добраться до своих? Да его просто застрелят… и грохот выстрела стронет новую лавину снега, и так едва державшегося на камнях.
За спиной кто-то тихо засопел, и Рокэ медленно повернул голову.
Маленький, совсем крошечный, едва стоящий на ножках детёныш кабана смотрел прямо на него.
Сначала Рокэ удивился, что малыш родился не вовремя, но через мгновение его обдало холодом от осознания, что где-то рядом… где-то рядом мать этого детёныша.
Рокэ зажмурился: ему точно конец.
За кустами уже слышалось, как дриксы пробираются через заледеневший подлесок.
Маленький кабанчик, светло-коричневый с тёмными полосочками, мотнул головой, будто приглашая идти за ним.
Рокэ, уже не понимая, где реальность, а где морок, покачал головой в ответ и беззвучно прошептал:
— Услышат.
Тогда упрямый детёныш недовольно засопел, еле слышно хрюкнул и топнул крошечным копытцем.
За спиной Рокэ, там, где шли дриксы, вдруг с громким карканьем сорвалась с ветвей стая ворон. Они взмыли в небо, оглушая своим криком — и Рокэ бросился в сторону, следом за маленьким кабанчиком, который поспешил в заросли елей, уводя всё дальше за собой, в снега, туда, куда Рокэ не сунулся бы после сегодняшнего снежного обвала. Вот только идти за маленьким волшебным хранителем этих гор, явно пришедшим на помощь, было единственным способом уйти от опасности.
Детёныш на слабеньких ножках упрямо пробирался по мокрому снегу, иногда оглядываясь, будто звал за собой. Рокэ пробирался следом, проваливаясь по колено и стараясь не потерять из виду тёмные полосочки на светлой спине.
Говор дриксов становились всё дальше, а узкое горное ущелье всё ближе.
А потом Рокэ услышал голоса — знакомые до боли, такие родные…
В ущелье оказалось два отряда. От снежной волны, прошедшей совсем близко, но не задевшей, укрылись Генри Рокслей и Эгмонт Окделл. Они осматривали своих людей, оказывали помощь испугавшимся лавины солдатам: один подвернул ногу, пока бежал, другой напоролся на сук и рассёк лоб.
Куда делся детеныш кабана, который и привёл его сюда, Рокэ не заметил, бросившись к своим. Прихрамывая от усталости, он вышел к отрядам…
*
— Говорите, дриксы? — нахмурился тогда Окделл и протянул Рокэ флягу с касерой. — Пейте, это вам сейчас будет на пользу.
— Дриксы, — Рокэ выпил глоток и скривился, когда обожгло желудок, закашлялся. — Я полагаю, им нужен Каменный ручей — тропа ведёт туда.
— Там до границы недалеко, — буркнул Рокслей и вытащил из-за пазухи карту. — Вот здесь, если идти прямо вдоль реки, есть тропинка. Про неё знают только местные. Идёт от Каменного ручья, по ущелью, до самой границы, а оттуда на Айзмессер. У них там в горах везде отряды расставлены.
— Как думаете, куда они пошли потом? — Окделл выглядел озабоченным.
Вздохнув, Рокэ попытался представить на карте место, куда потом могли пойти дриксы. Их ведь как будто увели от тропинки, на которой замер тогда Рокэ.
— Думаю, вот сюда, тут ещё одна тропинка, похожая, но ведёт она в другую сторону… очень легко перепутать.
— Ну, значит, нагоним.
Рокслей поднялся, оглядел своих и скомандовал:
— Выдвигаемся.
*
Рокэ шёл с двумя пограничными отрядами, внимательно прислушивался к тишине в лесу и думал, что полосатый малыш даже не оставил следов на снегу, как призрак. Рокэ потом спросил Окделла, не видел ли тот случаем… на что Окделл печально усмехнулся, но ничего не сказал.
*
По возвращении в крепость фок Варзов сначала устроил Рокэ выволочку как своему оруженосцу, не выполнившему приказ — сидеть тихо и никуда не дёргаться. Но Рокэ слишком хотелось самому посмотреть, что на другом берегу Шнеештрааль, потому и пошёл якобы за водой для фляги — потом посмотрел бы ближе. Ну вот, насмотрелся.
Закончив с воспитанием, фок Варзов официально объявил Рокэ благодарность — за сведения о пробравшихся через границу дриксах.
Если честно, в той стычке Рокэ могло серьёзно ранить, но Окделл уронил его на снег, и кинжал пролетел над самой головой, так и не задев.
После аудиенции у фок Варзова Рокэ отправили отсыпаться в общий домик для порученцев, но там кто-то затеял драку, и Окделл, выцепив Рокэ за шкирку, проводил его в один из домиков для младшего командного состава, предоставив свою койку, а сам куда-то ушёл…
И вот сейчас Рокэ щурился на льющийся в окно свет раннего утра…
Цок-цок.
Рокэ вздрогнул.
Цок-цок, цок-цок…
Он сел на постели и принялся осматриваться.
Комнатушка, которую ему отвели, сама по себе была крошечной, всего-то на одну кровать и стол, на котором были сложены аккуратными стопками письма, карты и документы. На спинке стула висела рубашка с порванным по шву рукавом.
Цок…
Звук шёл снизу. Рокэ наклонился, заглядывая под кровать… и увидел знакомого малыша. На ножках он стоял уже увереннее и с любопытством смотрел на Рокэ.
Смешно высунув язык, будто дразнясь, детеныш вдруг хрюкнул, чихнул и бросился из комнаты к выходу — перебрался через порог и… исчез. Ни цоканья, ни сопения.
— Вот ведь поросёнок… — пробормотал Рокэ и снова сел, потёр лицо ладонями и подумал, что на ночь пить можжевеловку всё-таки не стоило.
*
Позже он ещё не раз видел этого поросёнка. И по-прежнему не понимал, откуда тот появлялся и куда исчезал. И почему так и не взрослел на протяжении нескольких лет, тоже оставалось вопросом.
Та вылазка за дриксами по мокрому снегу едва не стоила Рокэ последующей службы, но в итоге за неё дали теньента.
На следующий год Рокэ сцепился с каданцами, спас Рокслея и его людей, а заодно важное донесение, и получил капитана.
Весной следующего года закончилась служба у фок Варзова, и пришлось вернуться в Алвасете. Заскучав дома, Рокэ подбил Альмейду на безумную морскую вылазку на «Каммористе»... и соберано Алваро едва не посадил сына под замок за такие выходки. Но всё-таки сменил гнев на милость — и Рокэ вернулся на службу. В Марагоне получил чин полковника… а потом потерял отца.
Рокэ было двадцать три, когда он стал соберано Кэналлоа. Его любил народ — и терзало одиночество.
В ту холодную осеннюю ночь в Алвасете, сразу после похорон отца, Рокэ заперся в кабинете матери — и пил всю ночь.
Он вспоминал, как служил в Торке — ходил буквально по лезвию ножа, нарывался на неприятности… и частенько из этих неприятностей его выручал знакомый поросёнок, крошечный малыш с полосочками, блестящим пятачком, звонкими копытцами и маленьким хвостиком.
Поросёнок либо выводил его к своим, либо каким-то немыслимым образом приводил людей к нему… однажды просидел всю ночь рядом, пока Рокэ метался в лихорадке в заброшенной хижине. Грел своим мягким горячим боком и громко сосредоточенно сопел. Рокэ даже не удивился, когда утром к хижине сквозь торские снега вышел Окделл, уже капитан, собранный, серьёзный.
Окделл всегда был там, куда приводил Рокэ полосатый малыш.
— Почему вы пришли? — спросил тогда совсем не то, что хотел, Рокэ, стуча зубами от лихорадки.
— Потому что не имею привычки бросать друзей? — улыбка Окделла была странно печальной.
— А я вам друг?
— Надеюсь, — Окделл просто пожал плечами и поднес к губам Рокэ узкое горлышко фляги с касерой. — И хватит политесов, на войне все равны.
— Если это не мешает субординации, — закашлялся Рокэ после вынужденного глотка, он никогда не любил эту дрянь, — капитан Окделл.
— Если это важно для вас сейчас, капитан Алва, — хмыкнул Окделл.
А потом из-под кровати донеслось недовольное сопение и похрюкивание. То ли Окделл сделал вид, что не слышит, то ли и правда не слышал…
О чём действительно хотел спросить его тогда Рокэ — это о том, как тот всегда находил его, Рокэ. Хотел спросить — и боялся. Боялся получить ответ.
А в ту холодную ночь после похорон отца… Рокэ просто сел за письменный стол матери, взял из ящика дорогую нухутскую бумагу и начал писать письмо. Долгое, тяжёлое, наполненное тоской и болью, которую никогда не приходилось показывать. Никому.
Он писал, пока не погасли свечи. Зажёг ещё, а потом принёс второй шандал — чтобы видеть, чтобы знать, что упустил и не рассказал ещё.
Утром Рокэ проснулся в своей комнате, в своей постели, заботливо переодетый в ночную рубашку. Проснулся от того, что в его щёку тыкался мокрый пятачок давно знакомого поросёнка. Малыш сосредоточенно сопел и пытался разбудить Рокэ.
Пришлось вставать.
— Как ты только сюда забрался? — задумчиво пробормотал Рокэ, когда понял, какой высоты его кровать. — Эй…
Как этот детёныш попал в Алвасете, вопросов почему-то не возникло.
Рокэ потянулся погладить настойчивого поросёнка, но тот уже опять исчез.
Как будто и не было его.
*
Начавшаяся переписка с Эгмонтом так и продолжалась. Рокэ присылал письма часто, писал, едва выдавалась свободная минутка — о делах в Кэналлоа, о поспевающем алвасетском винограде, о винах, ждущих в подвалах замка своего часа. Писал об Олларии, делах, которые можно было упоминать вслух. О тех, которые упоминать было нельзя, Эгмонт мог прочитать между строк. Как оказалось, он это прекрасно умел, разбирался в политике не хуже Дорака, только не любил этого.
Сам Эгмонт писал в ответ намного реже — северные границы по-прежнему оставались неспокойными.
Рокэ знал, что у теперь уже полковника Окделла родились дети — мальчик и две девочки, что у него нет возможности увидеть своих детей, что в прошлом месяце Эгмонта ранили, он был при смерти, но выжил…
Приехать к другу самому у Рокэ не получалось. Дела, оставленные отцом, требовали внимания: контрабандисты, пираты, морисские родичи и столичные ызарги.
А потом на Рокэ началась охота. Его пытались зарезать, застрелить, отравить. Но ему всякий раз везло.
*
На следующий год случилась битва у Малетты. Хайнрих подошёл раньше, чем думалось, талигойским войскам было приказано отступать. Прикрывать отступление армии маршала Рокслея должен был арьергард фок Варзова. А в состав арьергарда был включён полк, которым командовал Эгмонт Окделл… и Рокэ слишком поздно об этом узнал.
Он как раз собирался садиться в седло, когда вдруг что-то резко и сильно ударило его в голень чуть выше щиколотки. Раздался знакомый требовательный визг, и Рокэ в ужасе уставился на землю под своими ногами.
Его ударили в голень снова, и Рокэ отпустил коня, резко нагнулся и подхватил на руки сопротивляющегося поросёнка. Малыш брыкался и визжал, вырывался, будто хотел куда-то бежать…
— Ну, что ты, в самом деле?.. — Рокэ прижал перепуганного поросёнка к груди и зашептал. — Что случилось? Куда надо бежать? Только сам не беги, затопчут же!
Поросёнок дрожал всем телом, хрипел, сопел и повизгивал.
— Разрешите доложить… — послышался за спиной голос запыхавшегося гонца.
И вот тогда Рокэ узнал, куда так отчаянно звал его перепуганный полосатый малыш, который за эти годы так и не стал старше.
*
Чтобы спасти исход сражения, от которого зависела жизнь фок Варзова, его людей и того самого полка, которым командовал Эгмонт, Рокэ пытался вразумить Грегори Карлиона. Но генерал не слушал его, уверенный в своей непогрешимости. А счёт шёл буквально на минуты и остановить атаку требовалось немедленно. Остановить и увести людей, пока их там не положили всех.
Карлион орал, что не кэналлийскому выскочке решать, когда начинать атаку, и тогда Рокэ его просто застрелил. Холодно, уверенно, глядя прямо в глаза.
Из седельной сумки раздался испуганный визг, но Рокэ просто вскочил на коня, убрал пистолет в ольстру — и помчался спасать своего бывшего эра, одного упрямого полковника и сотни людей, которым бы ещё жить и жить.
Тело убитого генерала остывало на холодной северной земле.
*
Разумеется, потом было расследование. Разумеется, Рокэ пытались обвинить в преднамеренном убийстве, обвинить в государственной измене… Не вышло. За спиной Рокэ стояли очень влиятельные люди, тягаться с которыми Колиньяру было не под силу. И тогда тот вцепился в других офицеров, в том числе — в полковника Окделла, обвиняя в измене уже их.
Рокэ, стиснув зубы, был вынужден обратиться за помощью к человеку, с которым ещё отец завещал быть осторожным. Но Рокэ не видел другого выхода.
Дорак счёл нужным прислушаться к доводам молодого соберано Кэналлоа, особенно после некоторых уступок со стороны последнего.
И Колиньяру пришлось объявить всех невивноными. Смерть Карлиона оказалась результатом дуэли, а Эгмонта, как и десяток других офицеров Северной армии убрали со службы.
Рокэ смог выдохнуть: получив чин генерала, Эгмонт «по ранению» вернулся в Надор. Надор — это не Занха… да и преступников не повышают в чинах.
Сам Рокэ не менее внезапно получил той осенью генеральскую перевязь — за какие заслуги, оставалось только гадать, а фок Варзов — маршальскую.
*
Рокэ казалось, что его жизнь превратилась в снежный ком, который катится вниз по горному склону, всё больше набирая скорость. В Фельпе решили обвинить ардорских моряков в работорговле — тяжком преступлении, за которое полагалась смертная казнь. И среди моряков оказались в том числе кэналлийцы. Вопрос пришлось решать срочно и с наскоку, потому что в случае вынесения приговора у Фельпа возникнут серьёзные претензии к Кэналлоа, а вместе с ней и к Талигу. А тут и думать не надо, кому именно нужно очередное политическое обострение с Талигом — Гайифа и Агарис давно точили зуб.
Очередное покушение не вызвало бы после этого никакого удивления, если бы… если бы это не случилось там, на Винной улице, где он узнал, что такое по-настоящему тёплая весна, которая пахнет сиренью, не узнал, что сердце может биться так сильно — и вовсе не от предвкушения боя.
Рокэ лежал на алатском ковре посреди комнаты, заваленной трупами, и истекал кровью. Думал, что — всё, вот на этом всё и закончится, но потом…
Знакомое сосредоточенное сопение над самым ухом показалось предсмертным видением, от которого почему-то захотелось улыбаться.
Мокрый пятачок ткнулся в щёку, и Рокэ едва не засмеялся, но смех превратился в мучительный стон, потому что болью прострелило грудь, спину, дышать стало невыносимо тяжело.
Он хотел сказать упрямому поросёнку, чтобы тот уходил, но…
Тихое цоканье приблизилось к раненому боку, и горячее тельце улеглось так, что Рокэ боялся шевелиться.
— Ты… останешься здесь? — едва слышно просипел Рокэ, глядя в потолок. — Тогда… мне не страшно…
Его сердито ткнули острым копытцем в бок, и пришлось замолчать.
Рокэ смотрел в забрызганный кровью потолок, и глаза его закрывались сами. Кровь вытекала из ран, он слабел, но горячее тельце продолжало греть его, не желая отпускать в Закат.
*
…кровь вытекала из раны, пачкала пальцы, Рокэ со всхлипом втянул носом воздух и зло прошептал:
— Дурак!.. Тебе же говорили…
Эгмонт лежал на земле, холодной и сырой ренквахской земле, ещё не прогревшейся, несмотря на стоящую жару, невиданную в это время года в Надоре.
Пальцы судорожно сжимались, Рокэ не удержался и провёл по лбу Эгмонта, убирая прядь русых волос.
С такой раной не выживают, но Эгмонт улыбался окровавленными губами и смотрел в надорское небо, серое, хмурое, такое неприветливое… Он смог вытянуть из-за пазухи шнурок, прохрипел «сбереги...» и затих.
Рокэ сидел на земле, уткнувшись в плечо Эгмонта, жёсткое, сильное, ещё тёплое, и пытался заставить себя дышать.
Грудь как будто сдавило тисками.
— Соберано… — Диего Салина тронул его за плечо, заставляя очнуться. — Соберано, нам пора. Эпинэ, позаботьтесь о теле.
Рокэ не чувствовал под собой ног, он шёл с прямой спиной, глядя только вперёд, но ничего не видел. Если бы не Диего…
В кулаке Рокэ крепко сжимал то, что велел ему сберечь Эгмонт.
*
Только в своей палатке, когда Диего всё-таки оставил его одного, Рокэ решился разжать кулак. На тонком кожаном шнурке висел камешек, маленький, плоский, отчего-то очень напоминающий маленького спящего кабана. Пальцы задрожали, и камешек едва не выпал, но Рокэ снова сжал кулак и заставил себя глубоко вдохнуть.
Следовало позаботиться о соблюдении приличий и отослать вдове шпагу и вещи мужа. У Эгмонта дети, надо сделать так, чтобы их не трогали.
Этим вечером Рокэ пил по-чёрному. Ему хотелось напиться до забытья, чтобы утром проснуться от ощущения мокрого пятачка, тычащегося в его щёку, чтобы открыть глаза и понять — не было ничего, не было… вообще ничего не было! Всё это лишь дурной сон…
Ночь прошла, а утром Рокэ разбудил Салина.
Маленький детёныш кабана, всё ещё носящий трогательные тёмные полосочки, так и не пришёл.
*
Рокэ больше не видел своего упрямого поросёнка. Ни разу за все прошедшие годы. Он носил на шее кожаный шнурок с камешком, занимался государственными делами Талига, родной Кэналлоа, спорил с кардиналом, улыбался королю, командовал войсками…
Ушёл в отставку Рудольф Ноймаринен, и Первым маршалом Талига пришлось стать Рокэ. Фок Варзов был назначен командором Горной Марки.
Время шло, начинались и заканчивались новые войны — непродолжительные, но болезненные для Талига.
Рокэ улыбался Савиньякам, писал Арлетте, ставшей для него единственной женщиной, которую он боготворил — после матери, разумеется. Покойную Долорес Алва не затмил бы никто.
Рокэ пытался жить дальше, но в груди образовалась сосущая пустота. Даже смерть Арно Савиньяка не нанесла ему такой чудовищный урон, как то надорское восстание, в котором погибло слишком много… слишком много очень хороших и очень наивных людей.
Время шло, и оставаться на месте, пестуя свою боль, становилось всё тяжелее. Король хотел видеть Рокэ счастливым, народ Кэналлоа — женатым и с наследниками, кардинал же…
Рокэ пропустил всё, что происходило в мире в эти годы. Он сжимал камешек, спрятанный на груди под одеждой, и просил Кэртиану только об одном — дать ему сил двигаться дальше. Просил каждый раз, когда этих сил не оставалось — после гибели Арно, гибели Джастина, дурных вестей из Надора, пустых отписок из Сэ… он просил дать ему сил, и однажды Кэртиана ответила.
*
В этом году Весенние Волны одарили Олларию щедрым теплом, настолько щедрым, что становилось жарко. Или это после долгих ночных возлияний? Рокэ не мог с уверенностью сказать. У него с утра болела голова, и эта боль отдавала в виски, давила на глаза. Хотелось просто встать и уйти, выпить целый кувшин воды с лимоном, и чтобы непременно ледяной, из погреба.
Трубы пели, барабаны били, герольд вещал… а солнце нещадно слепило глаза.
Рокэ даже не смотрел на выстроившихся на площали Святого Фабиана мальчишек. Отсюда, с галереи, они все казались одинаковыми — в чёрно-белой унарской форме, вытянутые в струнку.
Рокэ очень хотелось сжать свой камешек в кулаке, он даже закрыл глаза, представляя…
— Шестеро доблестных дворян предлагают свою жизнь, честь и шпагу тем, на чьих плечах держится королевство, — провозгласил герольд. — Кто из Лучших Людей Талига изберет их в оруженосцы?
Шестеро? До сих пор?
Рокэ устало потёр переносицу, надеясь, что это поможет скрыть его состояние, и бросил короткий взгляд на площадь.
И замер. Среди шестерых мальчишек, оставшихся на площади, стоял один — с неестественно прямой спиной и сжатыми кулаками. Его хмурый прямой взгляд был слишком знаком.
Рокэ убрал от лица руку и посмотрел на мальчишку снова.
Тот был слишком похож на Эгмонта, настолько, что становилось не по себе.
Рокэ не слышал сам себя, не понимал, что произносит ту самую фразу, которую никогда не произнёс бы в здравом уме и трезвой памяти:
— Ричард, герцог Окделл. Я, Рокэ, герцог Алва, Первый маршал Талига, принимаю вашу службу.
«Принимаю!» Какое принимаю, когда «прошу и выбираю»... а, к кошкам, будь что будет!
Рокэ с жадностью смотрел на стоящего перед ним мальчишку, худого, высокого, по-надорски злого.
Примет? Не примет? Откажет и надерзит? С него станется… всё-таки… всё-таки именно Рокэ убил его отца.
— Я, Ричард из дома Окделлов, — раздался над площадью хриплый мальчишеский голос, — благодарю Первого маршала за оказанную мне честь. Я клянусь исполнять его волю и служить ему и в его лице служить Талигу. Отныне бой герцога Алвы — мой бой…
Рокэ смотрел и не верил тому, что видит.
Мальчишка — Ричард — стоял перед ним, преклонив колено, произносил клятву оруженосца и целовал руку Алвы.
Ту самую руку, которая…
Рокэ крепче вцепился в подлокотник своего кресла.
«Сбереги...»
«Сбереги»!..
Рокэ зажмурился, едва Ричард, герцог Окделл, занял место за его креслом, и попытался выровнять дыхание.
«Сбереги»...
Почему он, Рокэ, такой болван? Почему не подумал…
Почему…
Он всё-таки сжал камешек — попытался — на своей груди… Но камешка не было.
Тонкий кожаный шнурок оставался на месте, но камешек — исчез.
Когда пропела труба, завершая церемонию, Рокэ услышал тихое, сказанное ему на ухо:
— Я вас помню, эр Рокэ. Всё помню.