Work Text:
Кино родился легко. Роды длились не более двух часов – немногим дольше её самой короткой битвы – и за все это время она испытала не больше боли, чем когда вывихнула плечо и получила мечом по ребрам. Акушерки даже смеялись: «Он будет хорошим ребенком – послушным, летним».
Так все и вышло.
Но Мэл – с Мэл было не так. В этот раз она почти сутки стискивала зубами кусок выделанной кожи, который ей дали акушерки; волосы ее прилипли к мокрой от пота коже, пока тело корчило агонией, вызванной маленьким существом внутри нее, прорывающимся наружу.
Она была рождена волчицей, воином. Боль ей столь же знакома, как собственное имя, но ничто из ранее испытанного не могло сравниться с этими мучительными родами. Будто монстр со множеством лезвий полосует ее внутренности, намереваясь освежевать до полусмерти. По всем канонам, Амбесса должна была презирать это визжащее сморщенное существо, заляпанное кровью и околоплодными водами, раздраженно-обиженно разевающее беззубый рот, будто ее вытолкнули из утробы против ее воли и не ко времени.
Но в тот же миг, когда крошечные пальчики крошечной правой ручки завозились и потянулись к ее руке, любовь, которую она чувствовала, разверзлась ужасающей пропастью, грозящей поглотить ее целиком.
В тот момент она и поняла: она убьет за свою девочку.
А может и хуже – вырвет свое сердце ради нее.
†
– Мама, а почему виноград такой странный?
На земли, принадлежащие ее семье на протяжении поколений, опускались сумерки. Медарда десятилетиями устраивали кровопролитные захватнические набеги на своих врагов, и теперь владели территориями, простирающимися на юг до самого Нашрама, что на краю Великого Сай, и на запад до Тревейла. Но в этих виноградниках в долинах гор Вайю, на окраине степей, раскинувшихся по внутренней части Ноксуса, она играла еще ребенком – когда у нее было время для игр в перерывах между тренировками и обучением у деда.
Приближалась зима, так что они проведут здесь следующую луну или две. Она отправила нескольких своих знаменосцев на границу, чтобы проверить аванпосты и недавно захваченные крепости: убедиться, что вассалы ведут себя, как должно. Обычно она занималась этим сама, но в нынешнем году изменила решение. Джого и Драган, ее правые руки, были потрясены, когда получили этот приказ.
И сейчас, пока большая часть обитателей замка устраивалась на ночь, она позволила себе передышку вдали от посторонних глаз.
Она провела Мэл по винограднику с последними остатками урожая: крепкие узловатые лозы, выползавшие из-под земли, почти окаменели с наступлением холодов; виноградины были мелкими и сморщенными.
– Дело в климате. – Она внимательно следила, чтобы Мэл, плохо знакомая с местностью, не запнулась о случайный корень своими маленькими ножками, пока идет к ней. Сколько доверия было в том, как девочка прислонилась к бедру Амбессы. – Из-за холодов виноград становится более жестким и почти прекращает расти, ведь ему приходится тратить втрое больше сил на то, чтобы выжить. Степные ветра, жёсткое солнце, наводнения – все кругом стремится помешать его выживанию. Но он все равно выживает.
Мэл потянулась к низко растущей виноградинке, и Амбесса подняла ее, устроив у себя на бедре с той же легкостью, с какой управлялась со своим палашом. Скоро Мэл станет слишком большой, чтобы носить ее вот так. Амбесса наклонилась, вдыхая запах лилий и сладких миндальных конфет, которые так нравились ее дочери.
Мэл сорвала виноградинку, сжала маленький фиолетовый плод своими крохотными пальчиками, откусила кусочек и тут же скривилась, а в ее зеленых глазах – таких же, как у ее отца – проступили слезы.
– У него странный вкус!
Амбесса не смогла сдержать смех, хоть и знала, что громкий восторженный звук донесется до самого замка.
†
Амбесса не часто наблюдала за тренировками. Нужно было многое сделать, чтобы защитить интересы клана; кроме того, она была уверена, что Мэйвен будет для ее детей столь же требовательным учителем, каким была бы она сама. Сегодня днем у нее выдалось немного свободного времени, так что она спустилась вниз, и остановилась в тени у одной из боковых дверей тренировочного зала, чтобы остаться незамеченной и составить собственное мнение.
Кино в свои девятнадцать был взрослым мужчиной, уверенно обращающимся со многими видами оружия. Его любимым был палаш, похожий на ее собственный. С большой гордостью она наблюдала, как легко он управился с четырьмя противниками, которые и не пытались сдерживаться, отделавшись парой порезов и быстро наливающимся фингалом. Он ушел со своими спутниками, чтобы обратиться к лекарю.
В противоположном конце зала Мэл внимала объяснениям Мэйвен: та показывала, как лучше обращаться с метательными ножами; стальные лезвия сверкали, рассекая воздух, чтобы приземлиться точно в цель.
Ножи, вероятно, были не самым стратегически выгодным для использования в гуще сражения оружием. Амбесса посоветовала бы что-нибудь гораздо более тяжелое и требующее меньшей точности. Но Мэл, который было всего десять, уже показала склонность к более изящным вещицам. И как мать, она не знала, откуда это у девочки.
Мэл терпеть не могла вываренную кожу и тяжелые меха, которые носили большинство Медарда, и часто выбирала золоченые платья в шуримском стиле – стиле своего отца, которого даже не знала. К счастью, сегодня она придерживалась требований тренировок, пусть в ее заплетенных волосах и оставались красивые и неуместные золотые заколки. У нее были способности ко всевозможным благородным искусствам, которыми Амбесса в ее возрасте никогда не интересовалась. Возможно, было бы разумнее отговорить ее от некоторых занятий – в конце концов, живопись не очень полезна во время войны. Но Амбесса этого так и не сделала.
Приняв ножи из рук Мэйвен, Мэл покрутила их в руках с ловкой инстинктивной грацией: пробуя вес, знакомясь с ними.
Первый бросок прошел мимо, задев лишь внешнее кольцо мишени. Амбесса нахмурилась. Следующий нож вонзился сантиметров на пять ближе – лучше, но все равно далеко от приемлемого. Еще несколько промахов. Мэл прислушалась к совету Мэйвен о том, как можно улучшить бросок, и соответствующим образом изменила стойку.
Вскоре Мэйвен похлопала девочку по плечу, посоветовав завтра стараться лучше, и покинула зал.
Однако Мэл осталась, продолжая раз за разом бросать ножи и тащиться обратно к мишени, собирая их и начиная заново, даже когда солнце уже принялось клониться к горизонту. Продолжала тренироваться, пока пальцы, должно быть, не свело судорогой: она принялась сгибать их, разминая, игнорируя маленькие порезы, пачкающие ладони кровью.
Амбесса должна была уйти еще час назад, но задержалась, наблюдая за дочерью. Гадая, когда же та просто сдастся. Возможно, решит, что оружие для нее не подходит, слишком сложное. Но под золотыми украшениями в ее волосах таилось упрямство, которое было слишком хорошо знакомо Амбессе – она и сама была им отмечена.
Когда прозвенел последний звонок к ужину, она была уверена, что девочка сдастся и отправится в столовую.
Но Мэл лишь выпрямилась, сделала глубокий вдох, закрыла глаза, чуть наклонив голову, ярко напомнив Амбессе ее саму в юности, и резким движением метнула предпоследний нож.
В этот раз бросок пришелся точно в центр. И тут же к первому присоединился второй; оба ножа задрожали, прежде чем упасть на пол. Улыбка озарила ее лицо, такая яркая в полумраке зала.
Амбесса приподняла уголок губ, гордость кипела у нее в груди. Она отступила в тень за дверью, не выдавая своего присутствия.
†
– Женщин и детей тоже. Мы должны дать ясно понять – мы не потерпим даже самые пустые шепотки о мятеже.
Ее знаменосцы, сидящие за столом, покивали, промычав что-то в знак согласия. Их лица, покрытые боевой раскраской, выглядели суровыми в свете ламп, когда каждый смотрел на точку на карте – поселение, которое будет стерто с лица земли, как только они подавят восстание.
Кино стоял у стены военного зала рядом с сестрой – взгляд в пол, руки по-солдатски вытянуты вдоль тела. А вот Мэл смотрела прямо на нее своими глазами цвета примятого мха, и было в их глубине что-то разбитое, что так сильно напомнило Амбессе о человеке, бывшем ее отцом.
Амбесса не дрогнула.
†
– А она станет испытанием для твоей души, будь уверена, – сказала Агнесса, самая опытная из акушерок Медарда. Ее обветренное лицо расплылось в улыбке: – Она станет твоим сердцем, а затем пронзит его насквозь.
Амбесса смотрела вслед кораблю, на котором уплывала ее дочь – ныне изгнанная – пока тот не превратился в маленькую точку, едва заметную на горизонте, которая затем вовсе исчезла. Она потерла грудь рукой, пытаясь унять острую боль, но скольжение перчатки по доспеху не могло в этом помочь.