Work Text:
У Хинаты Шоё в волосах поселилось солнце, а в глазах играют звезды — думает Ацуму, пока следит за ним боковым зрением из под темные ресницы. То, как его рыжие волосы содрогаются при каждом приступе смеха и то, как мелодично этот смех звучит, заставляет сердце Ацуму сжиматься и биться быстрее с каждым стуком. Шоё же, совершенно не знающий о ментальной битве с самим собой, в которой Ацуму явно проигрывает, недоуменно наклоняет голову на бок и спрашивает:
– Ацуму-сан? Все в порядке?
– Ах, – содрогается Ацуму, выведенный из своих раздумий. – прости, Шоё-кун, кажется я не выспался вчера. Все в порядке.
– Правда? Ацуму-сан, неужели финальные экзамены настолько сильно мучают? Ну, конечно, не мне об этом говорить с еле набранными проходными баллами по английскому, но все же. – чуть морщится Хината, вспомнив о том, как капитан их волейбольной команды пригрозил ему, что он не сможет играть, если завалит хотя бы один экзамен. – Я бы точно не справился без Ячи-сан. Но в любом случае, Ацуму-сан, совсем скоро летние каникулы, так что держись! – говорит он, и смотрит на собеседника, озаряя того своей коронной теплой улыбкой.
А Ацуму от этого приятно-приятно, и он продолжает глазеть на Шоё, с неутолимым желанием остаться и упиваться этим теплом навсегда, как довольная лиса, нашедшая особо солнечный уголок для своего полуденного сна.
– Конечно, Шоё-кун! Я ведь не сломаюсь настолько легко. – отвечает он, еле выдавив свое лучшее подобие улыбки, и чуть ерзает, набираясь смелости произнести свой следующий вопрос. – Кстати, а что ты планируешь делать на этих выходных?
Весна в том году, когда Мия Ацуму перешел во второй год старшей школы, выдалась на редкость душная. На церемонию посвящения он пришел с опозданием, потому что, конечно же, Осаму не соизволил разбудить своего близнеца в один единственный день, когда судьба наказала ему проспать. Повторяя одно единственное чёртов Саму , Ацуму, в спешке накинув на себя школьную униформу, бросился в бег. К счастью, их поселение было маленьким, а это значило, что школа была лишь в десяти минутах ходьбы от дома.
Быстрым ходом пройдя мимо нескольких рядов учеников, которые явно не слушали речь директора, он взглядом подметил знакомые силуэты и подошел к своему брату и Суне. Они о чём-то хихикали – скорее всего над тем, что парик заместителя директора еле держится на его макушке. Ацуму злобно покосился на своего близнеца, пока пытался привести свое дыхание обратно в привычный ритм.
– И тебя называют братом? – раздраженно фыркнул крашеный блондин, пытаясь (и, конечно же, не сумев) говорить не громче полушёпота. – Мог бы и разбудить!
Осаму на это щурит глаза и смотрит на брата так, будто с радостью бы его придушил. Противоположно популярному мнению, младший близнец никогда не был более спокойным из них; то, что Ацуму был импульсивным и быстрее поддавался провакациям хоть и отвлекало внимание, но никогда не отменяло того факта, что злость Осаму была не менее разрушительной. Отличалось лишь то, что последнему требовалось чуть больше времени, чтобы эта злость вырвалась наружу жгучим пламенем, жалящим, как оса. В большинстве, это пламя вредило лишь Ацуму.
Однако, перепалки по мелочам, как сегодняшняя, происходили почти что каждый день, так что Осаму успокоился, а риск быть серьезно раненным острыми словами, неряшливо брошенными в пике агрессии, обошел их обоих.
– Цуму, не я виноват, что ты всю ночь сидишь за консолью, а потом дрыхнешь, как медведь. – вздохнув, скрестил руки на груди Осаму. – Я сто раз пытался тебя разбудить, но уж извини: хотя бы один из нас должен был явиться сюда вовремя. – Суна рядом с ним усмехнулся, щуря свои глаза по-лисьи, и то, как он расслабленно облокотился рукой на плечо сероволосого, не скрылось от внимания Ацуму.
– Ах ты… – готов был уже начать аргумент он, как его глаза поймали копну рыжих волос, которые внезапно пронеслись вихрем мимо них, громко спрашивая всех, кто только попадется на глаза, что-то о наличии волейбольного клуба.
Полностью занятый своими обидами на близнеца, Ацуму даже не заметил, что директор давно сошел со сцены, и ученики были предоставлены сами себе: многие разговаривали со своими друзьями, и в гуще звуков очень часто слышалась фраза я так надеюсь, что мы с тобой в одном классе (лично Ацуму отдал бы все, чтобы не попасть в один класс с Осаму и Суной, однако нутром чувствовал, что удача не будет с ним настолько милосердна). Некоторые же, как этот энергичный первогодка, решили сразу начать поиски внеклассного клуба, чтобы ухватиться хотя бы за шанс весело провести «весну молодости», как любили называть старшую школу взрослые. Ацуму же думал, что считать один лишь этот период пиком жизни – предельно глупо. Он намеревался наслаждаться жизнью до самой последней данной ему секунды, и не хвататься за прошлое, купаясь в бесполезной ностальгии и сожалениях. Мне не нужны воспоминания. Такова была его философия; всё-таки, он ведь собирался триумфально предъявить Осаму, что прожил более счастливую жизнь, когда они оба будут у смертного одра.
– Какие-то в этом году дикие новенькие, – усмехнулся Суна, на что Осаму кивнул. – что-то мне подсказывает, что с такими людьми в школе явно будет весело.
И правда, весело, согласился внутренне блондин, все еще смотря за спину этому парню, который несся по всему спортзалу, как одержимый.
Почти весь месяц апреля, рыжий первогодка, как начали называть его практически все в окружении Ацуму, продолжал встречаться ему на пути. Будь то на перемене между уроками, или в столовой, или у автомата с едой у спортзала – казалось, что рыжая копна волос следовала за ним везде, как знойное летнее солнце, от которого не сможет спасти никакая тень.
( – Цуму, ты похож на сталкера. – как-то невзначай сказал Осаму, пока они складывали свежепостиранное белье у себя в комнате.
– Тебе напомнить о том, как ты умолял нашего классного руководителя из первого года дать тебе номер Суны, отмазавшись тем, что хочешь попросить у него помощи с химией?
Осаму замолчал, и больше шуток о сталкинге так и не последовало. )
В одну из таких встреч, рыжий первогодка сделал то, чего Ацуму отнюдь не ожидал.
– Сенпай! Как вас зовут? – прокричал он, и блондин так удивился, что банка газировки в его руках чуть не упала обратно в автомат.
– Ты… может сначала представишься сам?
– Ой! Меня зовут Шоё Хината! Из класса 1-1! Состою в волейбольном клубе! – протараторил Хината так, будто был на допросе у полиции.
– Ацуму. Ацуму Мия. Класс 2-3. Приятно познакомиться, – и, успокоившись, добавил. – Шоё-кун.
Ацуму никогда не был хорош во взаимодействиях с людьми – новых лиц он не жаловал, предпочитая держать дистанцию с любым, кто в нем заинтересуется. Поддерживать минимум, обмениваясь мало значащими улыбками и вежливыми приветствиями было легче, чем открывать кому-то свое сердце. Единственные, кого Ацуму мог назвать своими друзьями, появились в его жизни только благодаря Осаму; и то, Аран и Кита-сан были своей, отдельной вещью, а Суна бы с радостью продал его за одну кукурузину. И все же, друзья. Ацуму не из тех, кто смотрит дареному коню в зубы.
Кстати об Осаму. Он, наверное, умрет со смеху, когда узнает об этом знакомстве.
– Ацуму… сан. Ацуму-сан, – сказал Шоё, увереннее во второй раз, будто распробовал имя на вкус. – Знаешь, я каждый день вижу тебя то тут, то в столовой, то в коридоре, и я подумал: почему бы и не познакомиться с тем, кем, похоже, сама судьба пытается свести… – он остановился и изменился в лице, будто только понял, насколько необычно говорить такое тому, с кем только познакомился. – Извини! Надеюсь это не прозвучало странно. Но это правда. Та часть о том, что я вижу тебя каждый день.
Понятно. Он из тех, у кого душа нараспашку. Будь это обычный случай, Ацуму бы уже давно ушел – толерировать монологи незнакомцев он никогда не умел. Однако, что-то о том, как взволнованно Хината выглядел, и то, как в закатном свете солнца поблескивали его волосы, и то, как- боже, Ацуму, да о чем ты думаешь?
Просто Шоё оставил на нем сильное первое впечатление на церемонии, и это все. Он интересный. Вот и все.
– Хаха, так ты тоже это заметил? Ну, хорошо что теперь нам не придется неловко смотреть друг другу в лицо, когда мы встретимся в следующий раз.
И они продолжают видеться. Почти каждый день, Хината поджидает у дверей его класса – надеется успеть обменяться парой слов до начала уроков, во время перемен. Даже обеденный перерыв, при котором Ацуму никогда не покидал комфорта стен своего класса (тем самым досаждая Суне и Осаму, потому что чёрт их побери, он не даст им быть отвратительными и в школе ) теперь стал очередным шансом побыть в компании Шоё.
Шутки от его друзей и брата изобильны и надоедливы, ведь видеть Ацуму , того, чьей единственной компанией в средней школе была семья- необычно , если выразиться коротко. Осаму называет Шоё его рыжим голубчиком и надоедливо улыбается во все зубы; Суна, конечно же, к нему присоединяется. Аран хлопает его по спине и показывает большой палец в жесте поддержки, будто гордый родитель. Кита-сан же лишь одобрительно кивает. Сказать, что такое поведение нервирует Ацуму – ничего не сказать. Он может быть приятным, когда захочет; а когда с собеседником весело, даже не нужно себя заставлять.
А с Шоё очень весело.
Ацуму узнаёт, что Хината любит волейбол, несмотря на свой рост- и любит не как простое хобби, а так, будто мяч – единственное, ради чего он живет. Это заметно по тому, как в его глазах загорается опасная искра, а на лице играет выражение полной решительности: столь неожиданное и одновременно родное, правильное на мягких чертах лица Шоё. Ацуму никогда не понимал, каково это – посвятить себя чему-то настолько, что вся жизнь начинается крутится лишь вокруг этого дела. Однако, смотря на амбиции своего друга, Ацуму начинает питать надежду, что когда-нибудь и он найдет то, что будет заставлять его сердце биться быстрее.
– Ацуму-сан! Поверь мне, однажды я стану профессиональным игроком, и ты обязательно увидишь меня на телевизоре!
Ацуму верит. Сильнее, чем верил во что-либо другое; улыбаясь, как идиот.
Общаться с Шоё правда легко: он рассказывает Ацуму о своей сестренке Нацу, которая разделяет с ним одну мечту; о своей волейбольной команде (при восторженной похвале их связующего, Кагеямы, сердце Ацуму начинает уродливо ныть, что он игнорирует). Мия же рассказывает о том, как ему надоел его брат-близнец, и как он планирует после выпуска поступить в хороший городской университет и найти работу по душе. Он не замечает, как начинает все больше и больше раскрывать о себе – возможно потому, что это ощущается чересчур натурально: так, будто он знаком с Шоё с самого детства; так, будто он – потерянный кусочек пазла в жизни Ацуму, который он наконец смог найти.
Это чувство не покидает Ацуму, а наоборот, все усиливается, грозясь поглотить все остальное в его жизни, не оставив ничего. Ничего, кроме жгучей привязанности.
– Когда ты собираешься ему признаться?
– Кого ты имеешь в виду, – раздраженно кидает Ацуму. – мы может и близнецы, но я не умею читать твои мысли.
– Да успокойся ты. – вздыхает Осаму, передавая ему очередную кружку на вытирание. – Твой рыжий голубчик. Хината? Так же его зовут?
Все, что Осаму произносит после “рыжий голубчик” в слуховом аппарате Ацуму не регистрируется. Он? В любви с Шоё-куном?
Цикады, до этого надоедливо шумевшие, решают коллективно заткнуться, будто давая Ацуму осмыслить то, как его мир разбился на кусочки, собрал себя обратно и заиграл новыми красками в течении всего одной минуты. И правда, как он раньше об этом не подумал? Теплое чувство, заставляющее зайчиков скакать в его сердце, когда он с Хинатой; уродливо бурлящий шторм, тихо разъедающий внутренности, когда тот с искренним восторгом говорит о своих сокомандниках. То, как общение с Шоё смягчает его собственные острые углы, до такой степени, что и семья, и друзья говорят ему: ты стал добрее.
Осознание ощущается, как снег, который метко бросили в затылок, как ожог кипятком, как приход домой после долгого отсутствия. “Правильно” и “неправильно” помещены по две стороны весов, и после долгого баланса, первая чаша склоняется ниже другой, успешно доказав свое превосходство. Весь мир кричит ему в уши: Мия Ацуму влюблен в Хинату Шоё! А он хочет, чтобы этот надоедливый хор заткнулся и его голова перестала трещать и свернуться калачиком и кричать и- о боже, неужели он сломал мамину любимую тарелку? Она точно его убьет.
– …му… Цуму! Да что с тобой такое?! – обеспокоенно-раздраженный зов Осаму выводит блондина из мыслительного процесса, и он смотрит на своего близнеца так, будто тот открыл ему тайну о сотворении вселенной. Сероволосый собирает осколки, наклонившись у его ног, и только ноющая боль в босой пятке выводит Ацуму из ступора.
– Да почему так больно, – он чуть матерится и ойкает, пока вытаскивает окровавленный осколок из ноги.
– На верхней полке стоит аптечка. – Осаму поднимает на него взгляд, полный серьезности. – Почему ты так удивился? Не говори мне, что только сейчас осознал, что чувствуешь?
– Да что ты имеешь… В смысле… – плюхнувшись на диван с аптечкой в руке, Ацуму пытается найти отмазку, превратить это все в какую-то шутку, но способность выстраивать связные предложения, очевидно, покинула его. – Я? Влюблён в Шоё-куна? Откуда ты это взял?
– Идиот, – сероволосый вздыхает. – Ты встретил его когда? В апреле? Сейчас июль. Прошло всего три месяца, а ты уже успел прожужжать нам всем о нем уши.
– Вообще-то, два. – обиженно бурчит Ацуму и шикает, когда антисептик приходит в контакт с его раной. – Ну, впервые я его увидел в апреле, но познакомились мы только в конце месяца. Так что два.
– Да не в этом смысл, Цуму! Твой рыжий голубчик точно поглотил все твои мысли. Даже Кита-сан знает, что тут что-то нечисто. Это непохоже на тебя.
Ацуму косится на брата, но рациональная часть его мозга понимает, что все, что он сейчас выслушал, это правда. Правда, что единственное, о чем мог думать Ацуму начиная с их знакомства с Шоё – следующая их встреча, следующий разговор, следующее откровение, брошенное в его сторону столь беззаботно, доверчиво. Если Хината – солнце, то Ацуму – подсолнух, тянущийся к его свету. Конечно, подсолнух никогда не сможет приблизиться к солнцу, но те лучи света, что ему даны, своеобразно, достаточны. Ацуму, как и подсолнух, жаждет тех лучей, и их же ему и было достаточно; он и подумать не мог, что возможность заполучить большее существует .
Но раз его скептичный брат и все его друзья, так любящие над ним подшучивать, верят в уместность этих чувств и в него , то кто же он такой, чтобы не попытаться?
Ацуму откашливается, и, после долгой паузы, говорит: – И как ты предлагаешь это сделать?
Идеи Осаму, как оказывается, хороши (возможно, это отчасти оправдано тем, что у него намного больше опыта в отношениях, но Ацуму этого признавать не хочет). Помогло и то, что фестиваль Танабата, ежегодно проводящийся в Сендае, идеально сошелся с их выходными.
Ацуму не приглашал Шоё сюда как на официальное свидание, однако, прогуливаясь по улицам, украшенными лампами, в гуще шумящей толпы, Ацуму заметно нервничает . Хината, как всегда, полон энергии, и Ацуму надеется, что в своей спешке попробовать танхулу и попытать удачу в ловле золотых рыбок, Шоё не заметит, насколько сильно вспотели ладони его компаньона, и как он отвечает немного невпопад, лишенный своей привычной уверенности и саркастичности. Ацуму также мысленно молится, чтобы они не встретили никого знакомого (Осаму пообещал, что они с Суной не будут мешать его горе-свиданию, но об остальных своих друзьях, или же других знакомых со школы он быть уверен не мог; фестиваль, все-таки, один из самых популярных событий во всей префектуре). Однако, купаться дальше в своих пессимистичных мыслях ему не позволяет зов Шоё.
– Ацуму-сан! Давай купим такояки и сразу пойдем на холм, чтобы поймать лучшие виды на фейерверки? Их начнут запускать уже через полчаса. – у Хинаты блестят глаза, и улыбается он мягко-мягко, и вечерние лампы придают его загорелой коже приятное желтое сияние, и Ацуму так хочет поцеловать его прямо здесь, на переулке, переполненным людьми.
Вместо этого, он приводит свои мысли в порядок и кивает.
– Давай. Может еще купим онигири с тунцом? Одна тётя выходит сюда ежегодно, и ее онигири – самые вкусные, которые я только пробовал.
– Серьёзно?! Ацуму-сан, я обязан их попробовать. – На лице Шоё огоньком зажигается решительность, и Ацуму хихикает: то, с каким энтузиазмом Хината относится к самым, казалось бы, обыденным вещам, заставляет теплое чувство расползаться по внутренностям Ацуму, будто он выпил горячий шоколад в особо холодный зимний день.
Хината же на это не обращает внимания, и продолжает свой разговор, пока они направляются к нужной лавке.
– Знаешь, я не так часто бываю на фестивалях в городе, так как Нацу еще маленькая, и мы живем довольно далеко – маме одной бывает сложно. Поэтому я рад, что ты пригласил меня сюда, Ацуму-сан. Спасибо тебе, правда. – на место короткой меланхолии моментально приходит солнечная улыбка; Ацуму приходится сомневаться, не предвиделась ли ему минутная слабость на лице Шоё. Но в любом случае, улыбка тебе к лицу намного больше, думается Ацуму.
– Без проблем, Шоё-кун! Я каждый год прихожу сюда с Саму, но он мне надоел, и я ему, похоже, тоже, потому что он променял меня на Суну. – Хината в ответ на это смеется.
Где-то там, Осаму, успешно выигравший плюшевую игрушку в виде лисы через раунд тира, чихает.
– Добрый вечер. Можно, пожалуйста, две порции такояки?
– Конечно! С вас восемьсот йен. – Ацуму ловко берет картонные тарелки с закусками на руки и передает их Хинате. Он кивает продавцу, одновременно игнорируя протесты рыжеволосого пока достаёт из барсетки кошелек.
– Раз я тебя и пригласил, то я и буду за все платить. – Ацуму обворожительно улыбается, и Шоё в ответ на это ничего не находит (паника настигает блондина секундой позже, после осознания того, что теперь это похоже на свидание слишком сильно, и о боже, Шоё, наверное, неловко ). Но Шоё, кажется, ничего не понял, исходя из того, как его поведение совсем не меняется, и Ацуму выдыхает.
И как ты собираешься признаться ему, если даже не хочешь, чтобы он осознавал, что это свидание?
Ацуму отгоняет уничижительный голос в голове (который звучит подозрительно как Осаму), и направляется к лавке с онигири. Он уверен, что сделает это сегодня: он обязан. Романтическая атмосфера на холме, установленная фейерверками, обязательно придаст ему храбрости, и его чувства будут приняты. Наверное. Если нет, то ему нужно будет начать думать о том, как вылечить разбитое сердце, но он надеется, что нужды в этом все-таки не будет.
Они получают онигири – с тунцом, его любимый. Шоё не терпит до того момента, когда они доберутся до холма и съедают свой почти сразу же; Ацуму на это сердечно смеется. И все же, выражение лица Хинаты после первого укуса, полное восторга и радости, умиляет Ацуму настолько, что аж сердце сжимается. Ему хочется взять старую камеру своего телефона-раскладушки и запечатлеть этот момент навсегда- но, к сожалению, он не настолько храбр, так что телефон остается во внешнем кармане его барсетки, нетронутый.
Когда они доходят до холма, на улице уже совсем темно – свет ламп и гирлянд, подвешенных на переулке, уже не доходит сюда, и Ацуму нужно прищурить глаза, чтобы понять, какое выражение лица сейчас у Хинаты. Ну, если что, это спасет его от двойного удара, когда Шоё посмотрит с отвращением в ответ на его призание- стоп, да откуда продолжают появляться эти пессимистичные мысли об отказе? Соберись, Ацуму Мия, ты даже не добрался до этой части.
Вид с верхушки холма, хоть он и не настолько высокий, все равно красивый: красочные лавки; освещение, с такой дистанции похожее на сотню маленьких светлячков; макушки людей, суетливо несущиеся по переулкам. Прохладный воздух дует Ацуму в лицо, и он лишь сейчас осознает, настолько душно было там, внизу, в гуще толпы. Он впервые за вечер выдыхает полной грудью и его мысли становятся кристально чисты: сейчас он признается Хинате Шоё в любви , а остальные проблемы он решит по мере их появления .
Да и кто знает, вдруг они не появятся вообще?
Хината рядом с ним ерзает, устроившись на мягкой траве, и с ожиданием смотрит на своего компаньона. Ацуму же, избавившийся от ранее трепещущих его волнений, смотрит на Шоё с ясностью в глазах и улыбается.
Шипящий звук заводящихся фейерверков сигналит его к действию- Ацуму осторожно берет рыжеволосого за руку, и, не получив в ответ никаких знаков протеста, переплетает их пальцы, крепче, увереннее.
– Шоё-кун, знаешь… – фейерверки взрываются в небе, словно разноцветные бомбочки, и Ацуму в этом шуме не слышит ничего, кроме собственного сердцебиения, стремительно бьющего ему в уши. Он чувствует, что вот-вот струсит и свернет разговор в другое русло под гнетом своих же горящих ушей, но руки Хинаты приятные, мозолистые и теплые, и это ощущение держит его панику в узде, успокаивая. – Ты давно мне нравишься, и…
Ацуму зажмуривает глаза, неспособный набраться смелости посмотреть на реакцию Шоё. Внутри он молится, и, боясь той неловкой тишины, которая скорее всего настанет, когда он замолчит, он продолжает тараторить без остановки.
– Я имею в виду, я не часто завожу такие знакомства, но ты особенный, и все мои друзья говорят, что ты хорошо на меня влияешь, и-
– Ацуму-сан.
– И мне очень нравится быть в твоей компании, и я верю, что ты когда-нибудь обязательно станешь профессиональным атлетом-
– Ацуму-сан!
– Но ты не обязан принимать мои чувства, Шоё-кун- просто скажи, если тебе некомфортно, и, если хочешь, я больше никогда в жизни к тебе не приближусь-
– Ацуму-сан!
Зов Хинаты выводит блондина из мыслей, и он растерянно смотрит на улыбку, искреннюю и солнечную, с которой его встречают. Боже. Шоё смотрит на него не с отвращением, а с улыбкой- стоп, а вдруг это выдавленная улыбка, и его сейчас отвергнут самым вежливым способом? Или это значит, что его чувства все-таки взаимны? Ацуму уже не уверен в ясности своего мышления, так что он лишь ожидает дальнейших действии Шоё, чуть приоткрыв рот, с затуманенными глазами.
Шоё же, убедившись что смог вернуть внимание Ацуму к себе, сжимает его руку чуть крепче.
– Ты тоже мне нравишься.
Как и фейерверки, мир Ацуму взрывается и расходится на миллионы маленьких огоньков.
Ощущение, жгучее и приятное, расходится по всем его внутренностям. Ацуму почти не верит, но взрывы от салютов оглушают его, как и прежде, а руки Хинаты, мозолистые и теплые, все еще в крепкой хватке держат его собственные. Когда же действительность ситуации крепкой уверенностью поселяется в его голове, он ощущает себя самым счастливым человеком на свете, и тянется вперед, к губам Шоё.
Поцелуй получается неловкий, детский, но Ацуму все равно- он фокусируется на вкусе карамели и клубники на губах Шоё; на том, как он хихикает и как краснеют его уши. Хината Шоё, наверное самый милый человек на свете.
– Ацуму-сан, – говорит он, пока приводит дыхание в порядок. – прямо сейчас, я так рад. Спасибо тебе.
Шоё улыбается, а у Ацуму внутри цветут подсолнухи.