Work Text:
Про ханахаки известно мало, даже если болезнь эта, одна из самых мерзких среди существующих и неподвластных ни климату, ни человеческой популяции, ни мерам предосторожности, преследовала человечество, кажется, со времён осознания себя первой обезьяны «не такой как все». Иногда создавалось ощущение, что даже про злополучный рак, источник половины человеческих трагедий, они знали больше и умели справляться лучше. Сначала называли по-простому, цветочницей, и лечили так же по-простому — укол с обезболом в задницу и будь доволен, что пока не помираешь, а там посмотрим. Потом уже пришло это новомодное, японское, «ханахаки», а лечить от этого сложнее не стали. Симптоматическое лечение, так говорили обычно. По-человечески, по-честному-то, это значило только, что никакого на самом деле лекарства не существовало, никакая магия и никакая техника из лёгких растения не выцарапает навсегда, только и будешь что раз в месяц посещать специальные клиники, вычищать совсем наглые отростки, обвивающие трахею смертоносными побегами, да ингаляции по расписанию делать, чтобы лёгкие не охуели от количества кислорода.
Ханахаки, болезнь бестолковых влюбленных, даже среди пацанов на районе чем-то позорным не считается — на простуду же никто не залупается, мол, нормальные пацаны не чихают, вот и тут разницы немного. Ну оборжут кого-нибудь за нежные лепестки незабудок в лёгких, да и успокоятся — херня это неизвестная, непонятная, неизбежная и неконтролируемая. Как аллергия, только хуже.
Тёме в этом плане повезло, в единственном из всех, наверное, — ржать над ним за милые лепесточки ромашек или по-учительски строгие красные розы никто не будет.
Тёма отхаркивает из лёгких маки, шелковые ярко-алые лепестки, забивающие гортань до удушья, широкие и суровые, почти не женские, и вместе с тем какие-то трагично-кровавые, драматично-контрастные, красный и черный.
Как-то раз он выплёвывает при пацанах в гараже целый бутон, кашляет так долго и надрывно, задыхаясь, хватаясь за всё подряд и едва не теряя сознание, пацаны вокруг бегают, суетятся, кто-то даже додумался скоряк вызвать, а Тёма смотрит только на цветок на полу перед собой — мягкий и суровый одновременно, раскрытый как окровавленное сердце, и ему даже кажется, прежде чем он теряет сознание, будто оно пульсирует перед ним, дрожит на краях шелковистых лепестков.
В кого Тема умудрился втюриться так — ярко, болезненно, опасно, до соплей и кашля — он не представляет совсем. Да ещё и маки эти.
Были бы тюльпаны какие-нибудь, ещё какое-нибудь дерьмо, или вообще что-нибудь ядовитое, прям как Юлька, Тёма бы на неё подумал — даром, что между ними из чувств было только желание выебнуться и её желание досадить отцу. Или, может быть, даже на ту девчонку — дерзкую, мелкую, чернявую, с норовом, с которой он то ли от злости, то ли от безысходности переспал почти сразу, как расстался с Юлькой. Только вот даже имя её не помнил, да и какая нахрен влюблённость до цветов в случайный перепихон по пьяни.
Маки цветут в его груди полным цветом.
Тупое сердце так и не хочет колоться, в кого умудрилось втрескаться до треска рёбер.
На 9 мая они, неожиданно, работают — видать, придурков, решивших на первые майские от души отметить и раздолбать свои тачки, в этом году оказалось рекордно много, и заказов столько, что тратить ещё один день на выходной кажется хоть и заманчивой, но не перспективной идеей. Так что они настраивают свой крохотный гаражный телек на какой-то из центральных каналов, где весь день крутят концерты, — черт его знает, зачем и кто, но кто-то включил и никто не поменял — и работают, вылезая из-под тачек только чтобы выпить воды, покурить да обматерить неожиданную майскую жару.
Тёма выполз из-под серой бэхи, заставшей, судя по её состоянию, времена молодости Ленина, смачно выматерился, подумал, поматерился ещё и уплыл в облаке ругани и ворчания в сторону выхода. На кой хер дебил, который свечи зажигания от свечей в жопу не отличит, полез сам перебирать движок, он не хочет даже думать.
Он затягивается второй сигаретой, когда слышит из далёкого похрипывающего динамика на ладан дышащего ящика обрывки песни. Артём не особо вслушивается, не его это всё, но голос вдруг усиливается, и он чувствует, что его будто не молнией поразило, а сам Тор из мстителей пришел и ебнул прямо в темечко молотком своим.
Маки, маки, красные маки –
Горькая память земли, -
Неужели вам снятся атаки,
Неужели вам снятся атаки
Тех, кто с этих холмов не пришли?
Маки цветут в его груди полным цветом.
Ему не нужно больше подсказок, будто всё вдруг встаёт на свои места, будто никогда не было вопроса более риторического — по кому вдруг так истосковалось его сердце.
Будто блядский цветок, забытый на грязном полу автомастерской, всё это время кричал, что вся эта гротескная строгость, помешанная с невесомой нежностью, только от одного могла быть, а Тёма просто слишком тупой, чтобы услышать.
Единственный человек, который выслушал, отнёсся серьёзно, позволил хоть раз в жизни поступить правильно, не смыть грехи предыдущих прожжённых напрасно годов, но не взять на душу новых. Юлька тогда обиделась, назвала предателем, знаться с ним не хотела больше, друзья, кажется, вообще убить вознамерились — за то, что с военными якшается, что к полковнику Лебедеву с этим блядским скафандром пошёл, а не к пацанам, а Тёма только скалился в ответ. Он впервые тогда, наверное, вдруг почувствовал реальную ответственность — не перед пацанами, не перед собой, а глобальнее. Свалилось разом, как ебаное просветление, — шутки закончились, это не тот выбор, который он может себе позволить совершить по тупой прихоти или из мелочного сопротивления.
Пацаны не поняли тогда.
А Валентин Юрич впервые посмотрел с каким-то уважением и даже теплотой.
Он снова кашляет, сигареты, кажется, только усугубляют, но прочищают бошку, а за это можно простить даже кровавый лепесток на ладони, крохотный и скорбно-багровый от какой-то налипшей на него дряни из тёминых лёгких.
Будто не было войны, но война
Похоронена на дне тишины.
Будто не было горячих точек, о которых так ловко вралось дочери, которая только и рада была, что отец свинтит, наконец, со своей гиперопекой куда подальше, и в подробности не вдавалась, как будто Валентин Юрич из Хабаровска в марте возвращался, покрытый загаром, усталостью и запахом сигарет.
Будто его вечная хмурая молчаливость, которой они никогда не придавали значения, под собой скрывали неподъёмный двухсоттонный груз принятых решений и пройденных командировок.
А Тёма, глядя слепыми глазами на лепесток, гонимый по разбитой гаражной дороге ветром, видит только глаза, тёмные, как вишнёвое дерево, глубокие и пронзительные. И лицо, холёное, строгое, невыразительное, но такое красивое.
И это, всё это, полный пиздец.
Потому что, если Лебедев считал его недостойным даже своей дочери, сейчас хотелось Юльке позвонить и честно сказать, что Валентину Юричу достойного не было и вовсе.
Пиздец.
***
Прятаться и бежать Артём не привык. Между реакциями “бей” и “беги” его мозг не думал даже секунду и сразу велел закатывать рукава и лезть в самое пекло, что, может быть, было не самым разумным, но Тёма никогда не причислял себя к особо интеллектуальным людям.
Тем не менее, даже его крох сознательности хватает, чтобы понять — на кривой козе к полковнику не подъедешь, не такой тип — а ухаживать за ним как? Цветы дарить, маки пресловутые? Тёма ухмыляется и снова курит. Он же потом этим веником по лицу и получит, прежде чем его спустят с лестницы, не дав даже рта открыть.
Признаваться не хотелось. Лебедев — он же прямой как палка, офицер российской армии, с наградами и прочим, и даже если посмотрит второй раз на мужика, точно не на такого, как Артём. По всему расклад выходил грустный.
Тёма продолжает жить как раньше, изо всех сил делает вид, будто никогда не было этого ебучего просветления, будто Лебедев не снился ему почти каждую ночь, будто он не просыпался каждый раз, задыхаясь. Пацаны в монтажке смотрят уже откровенно обеспокоенно, кашель становится всё хуже и хуже, маки разрастаются в его лёгких как сорняки, и уже как будто вьются зелёными стеблями вокруг рёбер, оплетают, расцветая алыми пятнами под кожей. На все призывы, высказанные и невысказанные, “поговорить уже с этой дурой, Тёмыч, не дело это” он только зубоскалит и отмахивается, будто мусорка в углу не забита его стараниями окровавленными лепестками маков, будто не его за ноги вытаскивали из-под машины, когда в очередном приступе он не смог выбраться сам.
Идти к Лебедеву откровенно страшно и как-то даже глупо — да он и не знает, что сказать. Валентин Юрич, я в вас влюблён? Коньяк с букетом припереть, маков злополучных, сказать во, мол, лично выкашлял для вас — пойдёмте ебстись. Хуета какая-то.
А подыхать откровенно страшно, Тёма жизнь любит, пусть даже такую бестолковую и беспутную, пусть даже с красным цветущем полем в груди.
На удивление дельную идею в кои-то веки подкидывает Питон — хотя он в этот момент пьян до состояния слепой собаки, так что не считается. Он обнимает такого же бухого, но ещё чуть более адекватного Артёма за шею одной рукой, едва не устроив тому очередной приступ кашля от резкого удара по хребту, и доверительно бормочет, наваливаясь всем телом.
— Слыш, Тёмыч, ну на этой тёлке же свет не сошёлся, найди ты себе любую другую бабу, а вдруг отпустит.
Артем задумчиво и важно кивает, перед глазами всё равно всё плывёт — двигать головой так резко явно не стоило. Женёк даже тут же инициативно предлагает вызвать проституток, но они только ржут — какие ему бабы, он лицо своё с пола поднять не может, не то что член.
Но идея как-то приживается.
От того, чтобы клеить баб, Артём отказывается сразу — внутреннее чутьё подсказывает, что даже самая охуенная девчонка, которую он сможет найти (и позволить себе), не сможет выбить из его мозга и лёгких восхитительный тёплый взгляд, на секунду проскользнувший в тёмных глазах, строгую угловатость охуенной тонкой фигуры в форменном синем кителе и негромкий уверенный голос.
Тёмины попытки отвлечься выглядят, как назло, как под копирку — темноволосые и кареглазые, и все, как назло, сука, одинаково бесполезные. Они не могут держаться так, не могут так говорить, так смотреть, так трахать его, чтобы он, блять, забыл; один из этих безымянных Валентинозаменителей, как Тема их называет про себя, даже пытается как-то отсосать ему, а Тёмыч только кашляет, кашляет, кашляет, напарываясь бронхами на несуществующие маковые шипы, будто цветы, такие же своенравные, как их причина, выражают протест против тёминых методов борьбы с одиночеством. Будто блядское цветочное поле в лёгких колышется от дыхания как от ветра, возмущённо, обвиняя в предательстве.
Легче не становится, только противнее отчего-то, и сигареты горчат особенно мерзко на языке, распадаясь дешёвым табаком с привкусом железа.
Когда становится понятно, что идея Питона — труба полная (или Тёма дебил и не понял, что, чтобы отвлечься от своей безответной влюблённости, надо выбирать мужиков не похожих, сука, на твою тоску), Артём почти панически хватается за ЗОЖ, или его ущербное подобие, как за последний способ спастись.
Помереть страшно до трясучки.
Задохнуться во сне цветком, застрявшим в глотке красным нелепым кляпом.
Звонить, скребя в отчаянии пальцами по горлу, в скорую, умоляя приехать скорее.
В районной поликлинике от него отмахиваются только — когда помрёшь тогда и приходи — но милосердно, закатив глаза, выписывают рецепт на сильнодействующие обезболивающие, когда Тёма без зазрения совести кроет трехэтажным отборным матом бальзаковского возраста премерзкую врачиху и демонстративно выхаркивает из лёгких гротескно-рваный цветок.
У Артёма вся задница в синяках от косых уколов, почти бесполезные ингаляторы, полное поле цветов за грудиной и ебучие сны спермотоксикозного пятнадцатилетки с тягой на бабскую романтику.
Потому что его подсознание свято уверено, что Лебедев, образец стереотипного изображения офицера, несмотря на всю резкость, холодность и выдрессированную армией жёсткость мог быть романтичным и внимательным, даже если Тема — даже во сне — стебался, что Валентин его как бабу обхаживает, но краснел, как варёный помидор, и таращился влюблённым взглядом, не в состоянии перестать провожать каждое его движение.
Судьба устраивает ему встречу с Валентином случайно, то ли устав смотреть на его страдания, то ли в очередной раз тыкая его лицом в то, что Артём родился любимцем удачи и просто слишком дебильный, чтобы понять это и воспользоваться не только для того, чтобы выживать в районных драках.
Тёма бегает по утрам, слабая надежда, что пресловутый разрекламированный ЗОЖ всё-таки отодвинет его на пару шагов от могилы, но получается паршиво — заросшие цветами лёгкие быстро сдаются, и Тёма задыхается и кашляет уже через сто метров, как старый зэк с туберкулёзом, но его это слабо останавливает. Врождённого упрямства у него едва ли не больше, чем удачи.
С Лебедевым он сталкивается — почти буквально — и таращится во все глаза. Наверное, его не должно так удивлять, что он тоже бегает по утрам, в конце концов, мужик в свои за-сорок выглядит лучше, чем некоторые из его друзей в двадцать, да и с его работой поддерживать себя в форме входит в должностные обязанности. Но видеть его в обычном спортивном костюме всё равно ломает что-то в его мозгу.
— Артём, — Лебедев здоровается с ним, что само по себе тоже удивительно, и даже без негатива, что удивительно вдвойне, но, наверное, за тот раз с инопланетным костюмом он заслужил себе несколько очков в карму. — Очень кстати.
— Кстати? — его только и хватает буркнуть в ответ, чтобы не выглядеть совсем слабаком перед ВалентинЮричем. Будь проклята его дыхалка.
— Пойдём. Не для лишних ушей, — Артём сдерживает порыв съехидничать, что в пять утра во дворах Чертаново и так нихера живых нет, кроме них, но слишком задыхается, чтобы сказать это. Может и к лучшему.
Он идёт, конечно, за ним. Из любопытства, а не потому, что каждая его просьба/предложение/вопрос звучат, как приказ. Ну и ещё потому что какого хера, когда ещё такое будет, чтобы Лебедев с ним добровольно время захочет проводить, а Тёма просто слабый пацан, ему бы и этих секунд с ним выкроить.
Валентин ведёт его не в квартиру, что, наверное, пока самое логичное и легкодоступное для понимания, но тот всё-таки и здесь умудряется немного, но удивить, выуживая длинными пальцами из кармана ключи от ролса и открывая перед ним переднюю пассажирскую дверь, словно доказывая какие-то внутренние интуитивные догадки Тёмы, а сам садится за руль, но движок не заводит.
— Артём, ты должен понимать, что ничего из того, что я сейчас скажу, никогда никто не должен услышать, — он говорит негромким проникновенным голосом, от одного звука которого Тёма практически физически ощущает, как где-то в рёбрах колышутся от ветра-дыхания маки, и ему бы, блять, только в сексе по телефону работать с таким голосом. Сосредоточиться на смысле кажется чем-то за гранью фантастики. Почти как пришельцы, угу.
— Да понимаю, не тупой, — бормочет Артём, его взгляд бегает по сторонам, не зная, где остановиться, чтобы не пялиться на Лебедева.
— Некоторые молодые люди из твоего… круга нашли некоторые технологии, оставленные инопланетянами. У нас пока не так много информации о характере этой находки, поэтому забирать её силой в данный момент может быть слишком рискованно для всех. В том числе для мирных жителей, — Валентин смотрит на него тяжёлым проникновенным взглядом, от которого что-то замирает и медленно осыпается внутри Тёмы. К чему бы он ни клонил, Артёму это точно не понравится. — Я убедил руководство, что знаю человека, который может нам помочь быстрее и эффективнее, чем если мы будем делать это… классическими методами.
— Вы что, — Тёма задыхается, не уверенный, от маков или негодования, — вы из меня крысу хотите сделать?! Чтобы я пацанов вам заложил?! Вы не охуели там, товарищ полковник?! — злость в нём пересиливает все остальные чувства, так что он даже не ощущает привычную щекотку зелёных стеблей в груди, когда смотрит прямо в глаза Валентину. — Я, блять, своих сдавать не собираюсь!
— Я бы к тебе, Артём, не обратился, — спокойно и жестко парирует Лебедев, ничуть не затронутый его гневом, — если бы верил хотя бы на грамм, что в твоих “пацанах” есть хотя бы толика твоей осознанности, чтобы понимать, что горстка гопников втихую не может разобраться с тем, с чем не могут разобраться несколько государств.
Гнев всё ещё горит в нём, но вдруг притупляется, заставив Тёму ненадолго отвести взгляд. Он ненавидит признавать это, но Лебедев в чём-то прав, и…
— В конце концов, если бы ты не понимал этого, ты бы не пришёл ко мне тогда.
И, блять, будь Лебедев проклят, если это не правда. Артём уже сделал свой выбор, когда решил отдать тот костюм военным, а не сражаться в одиночку. Они бы не сидели здесь, возможно, не жили бы вообще, если бы Артём тогда вдруг решил, что они могут сражаться в одиночку, что это дерьмо недостаточно серьёзно, чтобы отбросить свой узколобый максимализм.
Он знает, что эти штуки опасны, смертельно опасны, катастрофически опасны, и если Валентин прав, и пацаны прячут что-то такое, одно глупое движение может уничтожить если не всю Москву, то весь их район.
— Я могу подумать? — негромко спрашивает Тёма, упрямо глядя на панель перед собой, а не на ВалентинЮрича.
— Боюсь, Артём, времени нет, — его голос, кажется, даже отдаёт какой-то трагичностью, но он не может подтвердить это, всё ещё не желая смотреть на него.
Тёма кивает.
— У вас есть мой номер, — он констатирует, но Валентин всё равно кивает, Артём видит краем глаза, — напишите мне детали.
Артём не говорит, что поможет, не может выдавить из себя ни слова, признающего его предателем, крысой, которой он так боялся стать, “полковничьей подстилкой”, как его обозвал один из пацанов — которому Артём потом сломал нос и скулу. Но Валентин опускает его с этой тишиной, не настаивая и не прощаясь, будто уже зная, что Артём вернётся к нему.
Между гордостью и жизнью никогда не было выбора.
Тёма терпит до угла дома и закашливается, только когда убеждается, что Лебедев не видит этого.
Он сплёвывает маленький цветок мака в кусты.
***
Они встречаются ещё несколько раз за следующий месяц. Артём не хочет признавать, но разведчик из него куда лучше, чем он мог бы подумать. ВалентинЮрич, впрочем, не выглядит удивлённым этим, будто с самого начала видел в нём нечто большее, чем районную чертановскую гопоту.
Это льстит и бесит больше, чем Тёма готов принять.
Лебедев не хвалит его за принесенные сведения, скупой на эмоции, как и всегда, но что-то теплеет в его взгляде с каждой новой встречей, будто Тёма оправдывает кредит доверия, выданный ему.
Они не говорят много. Не говорят о Юльке, о бытовухе, о работах, не говорят себе, но каким-то образом незаметно просачиваются в жизни друг друга.
Тёма знает, что Лебедев скоро уезжает в командировку, но ненадолго, так что, вероятно, не к чёрту на рога.
Валентин знает, что Тёма решился наконец-то взяться за ум и пойти учиться.
В один из разов Лебедев даже приносит Тёме стаканчик нормального кофе, после того, как Артём при нём пьёт какую-то растворимую дешёвую байду.
Артём молча угрюмо пихает Валентину в руки какую-то мазь, когда замечает, что тот прихрамывает после командировки. Бурчит, что матери помогало после того, как она сломала ногу на работе.
Ему, кажется, дышится немного легче, но Артём не дурак, по крайней мере не совсем, он периодически гуглит симптомы развития ханахаки и знает, что это не значит ничего хорошего для него.
От ханахаки нет лечения.
Нельзя спастись иначе, кроме как избавиться от безответной любви.
Это просто новая стадия, маки в его лёгких оформились окончательно, цветы перестали быть хрупкими и терять лепестки от его дыхания и теперь каждый приступ кашля, хоть и ставшего реже, будет означать только больший риск смерти, потому что человеческие трахеи не особо рассчитаны на прохождение через них больших бутонов.
Тёма всё ещё работает.
Тёма всё ещё учится.
Тёма всё ещё отчаянно боится умирать.
Пацаны в монтажке, кажется, ничего не подозревают и уже примирились с его кашлем, доверяют ему всё так же слепо, как и раньше, и от этого каждый выкашлянный мак горчит помимо дешёвого табака тяжёлым привкусом предательства. Валентин относится к нему лучше, даже приглашает домой для их разговора, наливает чай и предлагает печенье, они беседуют в тот раз дольше чем обычно, и Валентин в какой-то момент даже улыбается дурацкой шутке Тёмы.
Артём залипает на лёгкий изгиб его губ больше, чем это может быть прилично, и упускает момент, когда нарастает привычное ощущение приближающегося кашля. Он начинает хрипеть, и Лебедев теперь смотрит хмуро и взволнованно, но Тёма только убегает, зажав рот, в ванную и запирает дверь, игнорируя вопросы Валентина о своём состоянии. Не то, чтобы он вообще мог ответить на любой вопрос прямо сейчас.
Артём кашляет, это самый сильный приступ из всех, которые у него были за последнее время, он винит в этом Лебедева, которому пришлось так некстати улыбнуться, он почти задыхается, отчаянно выдавливая из своей гортани проклятый цветок, и не слышит за оглушающим кашлем усиливающийся стук в дверь.
Он смывает большой цветок в унитаз раньше, чем Валентин всё-таки умудряется открыть дверь, встревоженный звуками его удушья.
— Тёма, ты как?
Лебедев хмурится сильнее, беспокойно осматривая Артёма с ног до головы так пристально, что он на секунду переживает, что товарищу полковнику в его министерстве в глаза сканеры-рентгены вставили, и он сейчас через всю его одежду, плоть и кости увидит эти позорные блядские маки. Тёма отмахивается, смывая со рта кровь, а Валентин, впившись в него через зеркало своими вишнёвыми глазами-рентгенами, выглядит так, будто готов войти в свой режим “полковник Лебедев” и начать допрос.
— Порядок, товарищ полковник, — Тёма показывает ему большой палец и улыбается, но его губы дрожат, и ВалентинЮрич ему явно не сильно верит. Может решит сейчас, что у Тёмы туберкулёз, и откажется с ним больше общаться.
Они недолго сидят на кухне, пока Лебедев, ведомый какими-то видимо инстинктами гиперопеки, выработанными жизнью отца-одиночки и ответственностью за своих солдат и весь город, отпаивает его чаем с какими-то травками и тихо рассказывает какую-то незначительную лёгкую историю, вдруг ощутив тишину между ними неловкой.
Он провожает Артёма до двери и, прощаясь, говорит негромко “Курил бы ты меньше, Тёма”.
Артём мрачно усмехается, когда за его спиной закрывается дверь.
Были бы вы не таким охуенным, товарищ полковник.
***
— Спасибо за помощь, Артём. Этой информации нам достаточно, — Артём не спрашивает, достаточно для чего, он не тупой, догадывается сам, что будет дальше. Внутренности скручивает гадким ощущением. Если кто-то пострадает из пацанов, это будет на его совести.
— ВалентинЮрич. Можно просьбу? — Тёма опять не смотрит на него, как в первую встречу, чувствуя себя неловко от необходимости просить что-то у него. От мысли, что Лебедев только посмеётся над ним своим сухим низким смехом и скажет, что их «сотрудничество» заканчивается в этот момент, и Тёма свой «долг Родине» на данный момент отработал. Но тот пока только мычит негромко, показывая, что слушает. — Вы пацанам не вредите, когда за херовиной этой пойдётё, они ж глупые, молодые, не понимают ещё, какую херню творят…
— Конечно, Тём, — они говорят тихо, в парке в пять утра тишину и звуки природы нарушать громкостью голоса не хочется. — Нам из этого штурм с жертвами устраивать тоже, знаешь ли, не хочется.
Артём кивает в странной форме благодарности и смотрит то на свои кроссовки, то на деревья. Сказать больше нечего, они ничего друг другу больше не должны, а продолжать общение без этого, наверное, странно, даже если к концу их странного соглашения они отношения, кажется, даже немного наладили.
— Тёма, я…
— Да не утруждайтесь, ВалентинЮрич, знаю я всё, — Артём хмыкает, — поболтали и хватит, я вам больше своим обществом надоедать не буду и глаза мозолить.
— Я не это хочу сказать, — Валентин отражает его почти пренебрежительный звук, — как раз наоборот. Ты ведь неплохой парень-то на самом деле, Артём, толковый. Дурак только.
Артём фыркает и даже наглеет достаточно, чтобы ухмыльнуться Лебедеву, который, кажется, даже немного доволен этой колкой лисьей улыбкой.
— И торопишься постоянно. И общались мы с тобой неплохо под конец. Так что, если захочешь…
— Захочу, — он перебивает, не дождавшись окончания фразы, и Валентин только тихо смеётся, будто получив подтверждение своего высказывания. — Ну это. Пишите тогда, наверное, вы-то человек занятой?
Тёма не хочет, чтобы это звучало так вопросительно, но почему-то по-другому не получается.
— Напишу, — спокойно улыбается Лебедев и поднимается со скамейки, на которой они сидели после своих пробежек, которые Артём так и не захотел отменять, даже когда уже было очевидно, что они ничерта не помогают.
Артём улыбается ему в ответ от уха до уха и встаёт следом, как вдруг заходится кашлем.
— Артём? Что случилось?
Валентин осторожно поддерживает, но от этого ему, кажется, только хуже — Тёма паникует, задыхаясь ещё больше, будто сучьего кашля недостаточно, в открытом парке некуда бежать, даже если бы он мог сейчас, если бы Лебедев не держал его в крепкой хватке, если бы его бесполезное тело могло сделать хоть что-нибудь, кроме как дёргаться в припадке.
Он пытается отбиться, сохранить хоть крохи достоинства, но Валентин держит неумолимо, без шансов на побег, позволяя только отвернуться, чтобы не запачкать его слюнями и кровью. Артём закрывает лицо руками, сгибаясь пополам, уже успев за всё время болезни понять, как проще всего вытолкнуть из лёгких оторвавшийся цветок.
Бутон в его ладонях противно тёплый и влажный, он сжимает его в кулаке, пряча от Лебедева и утирает рот рукавом.
— Всё норм, ВалентинЮрич, это пройдёт, — Артём надеется, что звучит не так хрипло и уныло, как ему кажется, но, судя по мрачному виду Валентина, надеется зря.
— Артём. Покажи, — это приказ. Тёма, может, в армии и не служил, но способен понять, когда просьба превращается в приказ и не подлежит обсуждению.
Он мотает головой, всё же пытаясь отказаться, но его тело слабо, и Валентин без труда разжимает его немощно сжатые пальцы, замирая, когда видит в крови болезненно-красный предательски-красивый мак.
— Я ж сказал, нормально всё.
Тёма вырывается из его рук, пока Валентин выглядит слишком задумчивым и отвлечённым. Он хочет выкинуть цветок, но Лебедев неожиданно цепко и сильно хватает его за запястье, не позволяя даже дёрнуться, и Артём вдруг весь цепенеет. Это не может быть случайным жестом.
— Моя жена заболела ханахаки перед тем, как мы начали встречаться. Пришла ко мне, сказала “делай что хочешь, но это из-за тебя” и дала лепесток, — вдруг говорит он так тихо и трагично, что Тёме приходится напрячься, чтобы расслышать. — Маковый.
Артём тяжело сглатывает вязкую горько-железную слюну. Он мог бы сейчас сочинить какой-нибудь бред, наврать с три короба, но, во-первых, Лебедеву походу вместе с взглядом-рентгеном ещё и детектор лжи встроили в его министерстве ебучего киберпанка, а, во-вторых, Лебедев же не идиот, может сложить два и два. Вероятность того, что Тёма из-за кого-то другого кашляет маками при Лебедеве рядом с ним, наверное, есть, но вряд ли высока.
Артём отворачивается, не зная, что сказать. Как-то оправдываться кажется глупым, говорить, что Тёма от него ничего не хочет и не просит — ещё глупее. В голове некстати вертится какая-то тупая песня про «не пару».
— Артём, я…
Лебедев неловко откашливается, будто это его горло секунду назад драло кашлем, и Тёма только молча закатывает глаза к небу, без слов умоляя Валентина как-то быстрее формулировать свой вежливый отказ, чтобы он мог уже пережить этот позорный момент, уползти в свою пещеру зализывать раны на самолюбии и забыть навсегда его номер.
— Я не могу тебе ничего обещать. Я даже не знаю, как отреагировать сейчас, я буду с тобой честен. Но я уже говорил, ты хороший парень. И мне странным образом даже понравилось с тобой общаться, — его голос снова очевидно отдаёт жёсткими армейскими нотками, но его речь, откровенно говоря, удивляет, — так что, если ты всё ещё хочешь, я бы хотел попробовать продолжить общение. Я посмотрю контакты хороших врачей, такие большие цветы опасны, надо бы осмотреть тебя. Может быть…
— Мне ваша жалость не нужна, — резко отплёвывается Артём, бросая на него колкий обиженный взгляд. — И благотворительность тоже. Давайте сделаем вид, что ничего не было, и разойдёмся, вам это нахер надо?
— Нахер не нахер я сам решать буду, Артём, — грубо отвечает Лебедев, и Артём только моргать может на это, захлопнув рот так резко, что слышит удар зубов о зубы. — Мне идти надо, время уже, — он кажется недовольным этим, — но не думай, что я просто так на это глаза закрою.
— Почему? Вам-то это зачем, мучить меня нравится что ли? — Тёма хмурится, не понимая, почему Валентин продолжает настаивать и не может просто забить.
Лебедев цокает языком.
— Ты мне чужие пороки не навязывай, своих хватает, — он встаёт, отпустив Артёма. След его пальцев кажется горящим наручником на холодной коже запястья Тёмы. — Я напишу тебе.
Он не даёт ему права на последнее слово.
***
— С возвращением!
Артём встречает его с широкой лихой улыбкой, загорелого, уставшего после месяца командировки в местах, о которых Тёма ради собственного спокойствия предпочитает лишний раз не задумываться. Валентин улыбается ему, ставит на пол свой чемодан и обнимает, притягивая к себе.
Тёма бы и рад встречать Валю в аэропорту и смущать его неуместными проявлениями привязанности, огромными вениками и тупыми табличками, но Лебедев обычными авиалиниями не летает, а в его необычные аэропорты Тёмыча не пускают, не положено, так что приходится довольствоваться домом.
С другой стороны, так даже лучше, потому что удержаться друг от друга, особенно после таких долгих поездок, кажется нереальным, а такие откровенные объятия в людных местах, пожалуй, и правда чересчур. Валентин утыкается ему лицом в шею, крепко обхватывая за талию, а Тёма в ответ обнимает за плечи.
— Вот, тебе, — Артём протягивает ему с наглой усмешкой большой букет красных маков, их собственная традиция на каждое возвращение, который Валя принимает, закатывая глаза с добродушной ухмылкой, мол, что с тебя, дурака, взять. Цветы Лебедеву без надобности, он их даже не любит, но важен символ.
Лёгкие Артёма здоровее, кажется, чем даже до болезни, будто цветы, уходя, забрали с собой всё дерьмо, которое Тёма тщательно собирал годами курения, и даже к сигаретам он теперь тянется только по особым случаем. Метод борьбы с зависимостью и её последствиями, конечно, эффективный, врачи только хмыкали и разводили руками, но рекомендовать его Тёма бы никому не стал — ну его нахер.
В его груди ничего, кроме того, чему там положено анатомически положено быть, и единственные цветы, которые Артём теперь дарит Валентину, — такие, как те, которые он сейчас нелепо забирает из рук Вали обратно, чтобы поставить на кухне в вазу.
— Тёма, — Лебедев окликает его, сбросив с плеч тяжёлый китель и повесив на вешалку. Он вопросительно мычит, высунувшись из кухни, Валентин подходит к нему с улыбкой и, обхватив пальцами подбородок, долго целует.
— Спасибо, — тихо говорит Валя и уходит в ванную, оставляя Артёма с глупым одурманено-счастливым выражением лица и вазой в руках.
Спасибо за цветы.
Спасибо, что терпел эти маки, пока Валентин не смог ответить.
Спасибо, что дождался.