Work Text:
В последние недели, благодаря стараниям сестер, дела мои пошли гораздо лучше, и мистер Теодорос, директор печальной «обители святой девы Магдалены», в чьих серых стенах мне пришлось поселиться год назад, разрешил дать мне бумагу и перо. Что весьма своевременно, ведь целебные процедуры не только уменьшили бессонницу и кошмары, но с каждым днем все больше стирают из памяти те ужасные события, из-за которых я и оказался в приюте для душевнобольных. И хоть пережитый ужас до сих пор продолжает терзать мою израненную душу, я обязан хранить его в своей памяти до тех пор, пока не смогу предостеречь случайных путников от повторения собственной истории. Пусть даже вот так, через письмо в газету.
Мы были под властью алкоголя, ничем иным я не могу объяснить столь безрассудный поступок, на который подговорил нас Персиваль.
Он ввалился в пивную, на мгновение принеся с собой морозный свежий воздух, стряхнул с плаща белоснежные снежинки, тут же смешавшиеся с грязью, и присел за наш стол. Конечно же, он знал повод, вынудивший меня пойти на столь крайнюю меру — Годфрит стал вдовцом, даже не успев жениться. Его прелестная невеста умерла от чахотки, сгорев буквально за месяц, так и не подарив Годфриту блаженства семейной жизни. И теперь я помогал ему топить свое горе.
Этим-то Персиваль и воспользовался.
— Господа, у меня для вас есть прекрасное предложение, — сказал он, наклонившись ближе, как заправский заговорщик. — Превосходнейшая затея, развеет любую хандру, напоит силой уставшие члены, явит миру ваш характер!
Годфрит повернулся к Персивалю, окинул его мутным взглядом, и…
Сейчас, по прошествии времени, я безмерно сожалею, что поддался уговорам Персиваля. Если бы только я смог тогда остановить Годфрита, если бы только удержал от непоправимой ошибки…
Черная громада замка возвышалась над нами, закрывая половину неба, затянутого серыми, полными снега, тучами. Высокая башня донжона когда-то наполовину обвалилась и сейчас походила на сломанный зуб великана или, быть может, неведомого зверя. Но большая часть тяжелых грубо отесанных камней лежала на своих местах, словно бы никакое время не было властно над ними. Безлистные, черные от сырости, лозы дикого винограда взбирались по стенам, рисуя причудливый узор, от вида которого сердце мое трепетало.
— Фергас… — тихо позвал меня Годфрит, но больше ничего не сказал.
Я нахмурился, глядя как он кутается в слишком тонкий для длительной прогулки черный траурный сюртук. Мне и самому было неуютно в волглом плаще.
— Персиваль, — окликнул я нашего приятеля, совершенно не представляя, на чем мы добирались до замка. — Есть ли поблизости теплое местечко?
— Помилуй, Фергас! Разве для этого мы тряслись добрых полчаса в экипаже, чтобы теперь искать теплое местечко? Тем более, я уже отпустил извозчика. Вперед, друзья мои! За сокровищами! — он приобнял нас за плечи и с силой подтолкнул к зияющему провалу с остатками ржавых петель. Древесина ворот давно истлела, обратилась в пыль и смешалась со снегом, по которому мы ступали.
— Сейчас, я запалю факел, — шаря в карманах в поисках спичек, пробормотал Персиваль, не скрывая своего воодушевления. — Подумать только! Записка лежала в Библии, которую мне подарил дражайший дядюшка.
Я немного удивился, почему Персиваль решил поделиться сокровищами с нами, а не забрал все себе, но могильный холод, сквозняк, водивший своими ледяными пальцами по моей шее, и остатки крепкого алкоголя не позволяли сосредоточиться. Впрочем, должно быть, дело в том, что мы с Годфритом всегда относились к Персивалю прохладнее, чем он к нам.
— За мной, друзья мои!
Персиваль осветил проход, и я, чувствуя рядом плечо моего верного друга Годфрита, шагнул вперед.
Мы блуждали по переходам и залам, еле освещаемым скупым светом, пробивавшимся сквозь небольшие окна, настолько слабым, что по углам клубились непроницаемые черные тени, казавшиеся живыми, наделенными каким-то извращенным разумом. Если бы не факелы, мы бы давно свернули свои шеи, споткнувшись о выпавшие из кладки камни или свалившись в провалы пола.
Я потерял всякий счет времени, то и дело ловил растерянный взгляд Годфрита, но продолжал послушно следовать за Персивалем. Лишь раз я сделал попытку остановить его и повернуть назад, но был сметен его воодушевлением, больше походившим на горячку. Это произошло сразу после того, как мы обнаружили долгожданный вход в подземелье.
— Мы почти у цели! Неужели вы настолько трусы, что сбежите, когда мы зашли так далеко? Всего лишь несколько поворотов отделяют нас от несметных сокровищ. Два направо и три налево.
— Ты так и не сказал, что мы ищем, — разумно напомнил Годфрит. И я мысленно с ним согласился.
— Что-то невероятное!
— Ты помнишь содержание записки? Твой дядюшка так и написал? Невероятное? Может быть, сундук с золотыми монетами? Ларец с драгоценным жемчугом?
Годфрит расспрашивал его, по-видимому, пытаясь охладить излишний пыл нашего спутника.
— Я помню содержание записки в точности! — яростно воскликнул Персиваль. — Два поворота направо, три налево.
С этими словами он захохотал как безумец и сорвался с места, бегом устремившись во тьму подземелья. Огонь его факела во мгновение ока скрылся за поворотом, и мы с Годфритом поспешили за ним. Нас не столько манили сокровища, сколько желание уберечь приятеля от беды.
Мы прошли два правых поворота и два левых, оставался еще один, и я заметил, что стало светлее.
— Должно быть это свет от факела, — заметил я и добавил с облегчением: — Нагнали.
Однако, за поворотом никого не было. Только факел лежал на каменном полу.
* * *
Первым делом, после того, как мы, встревоженные, прекратили звать пропавшего приятеля, мы прощупали и осмотрели каждый камень стен и пола, на случай, если там были какие-то потайные рычаги, открывавшие тайные двери, но ничего не было, а Персиваль без следа канул в темном коридоре, будто заплесневелые камни были водой, в которой он утонул.
— Что будем делать? — Годфрит потер лоб, покрытый нервическим потом, и посмотрел на меня испуганно. Отсветы пламени плясали в его глазах, будто зажигая адские огни, и сейчас мне думается, что уже тогда я должен был заметить неладное.
— Нужно идти за помощью, — неуверенно начал я, и Годфрит покачал головой.
— Нельзя уходить, иначе мы вообще никогда его не найдем.
— Мы не можем обшарить весь замок, будь разумен! — возмутился я, но Годфрит, не слушая, огляделся вокруг. — Давай хотя бы выйдем из подземелья и проверим — может быть, Персиваль просто вышел обратно другим путем. Нам же надо пройти три поворота направо и два налево, чтобы выйти, верно? Пойдем, Годфрит!
Меня терзали смутные недобрые предчувствия, и я готов был умолять, чтобы выбраться из этого места поскорее.
— Нет, мы должны идти дальше, — твердо ответил Годфрит и дернул пуговицы, расстегивая верхнюю одежду. — Как я не заметил, что тут теплее, чем наверху…
Облачка пара, срывавшиеся с его губ при каждом слове, разительно контрастировали с расслабленными плечами и порозовевшим лицом.
— Годфрит, тут холодно, — попытался вразумить его я. — Должно быть, у тебя жар…
— Не говори глупостей, — улыбнулся он, снимая сюртук, и я вздрогнул, вспоминая, что последний раз видел, как он улыбается, несколько месяцев назад, еще до известия о болезни его невесты. — Нам нужно идти дальше, госпожа ждет нас. Ты разве не слышишь музыку?
— Кто ждет? Какая госпожа? — вопросил я, но Годфрит, бросив сюртук под ноги, уже шагал дальше по коридору, и я кинулся за ним в надежде остановить. — Нам нужно обратно!
— Не нужно! — крикнул он. — Нам нужно вперед! Нас ждут! Бал уже начался!
Мне казалось, что я отстал всего на пару шагов, но Годфрит был уже в конце коридора и скрылся за поворотом до того, как я успел пробежать хотя бы половину пути. Факел больше мешал, чем освещал путь, но мне было страшно оставить его. Обливаясь холодным потом от накатывающего ужаса, я завернул следом за Годфритом, увидел его, скрывающегося за полуоткрытой дверью, метнулся туда и внезапно выскочил в гулком зале. На стенах чадили факелы, с потолка свисала покосившаяся люстра, на которой горела только половина свечей, на полу темнели истлевшие останки ковра, а в дальнем краю на постаменте, к которому вела выщербленная лестница, высился монументальный трон с рваным, некогда ярким балдахином.
— Годфрит, стой! — закричал я, но друг уже ступил на первую ступень лестницы и медленно начал подниматься наверх, даже не обернувшись на мой окрик. Пока я добежал до подножия, он был уже почти у трона.
На троне сидел скелет в обвисшем пыльном платье позапрошлой эпохи. Оставшиеся от кружев нитки жалко свисали с рукавов и путались в выпуклых ребрах, торчащих из корсета. Заплесневелый парик, украшенный сгнившими цветами и останками перьев, не упал с сероватого черепа, наверное, только потому, что опирался на высокую резную спинку.
Годфрит торжественно опустился перед троном на одно колено, и когда скелет приподнялся, слегка склонил голову и протянул ему костлявую руку для поцелуя, я закричал и потерял сознание.
* * *
Очнулся я в полной темноте. Казалось, что прошло совсем немного времени, за окнами залы еще не забрезжил рассвет. Я пошарил руками в поисках факела, но нашел только пыль и что-то, что я в ужасе отбросил дальше, запрещая себе думать о том, что это могло было быть. Я знал, что в таком состоянии ничем не смогу помочь своим друзьям, нужно было только выбраться из замка и позвать на помощь. Хоть мы и ехали с извозчиком довольно долго, но к утру я бы добрался до ближайшей деревни. Побольше факелов, чтобы осветить здесь каждый уголок, и мы найдем пропавших друзей. А сокровище Персиваля послужит отличной уловкой, чтобы привлечь побольше людей к поискам.
Неловко встав, я попытался понять, в каком направлении мне двигаться. Было так темно, что я не видел даже своих пальцев. Свет, что проникал на пути в залу из окон замка, пропал, свечи и факелы, которые освещали залу, наверное, мне привиделись. Ничем другим я не мог объяснить свой внезапный обморок. Вероятно, ядовитые миазмы повредили мое сознание. Воздух и правда был затхлым и неприятным.
— Годфрит? Персиваль? — позвал я друзей на пробу, но никто не откликнулся. Мой голос, жалкий и дрожащий, отразился от стен и вернулся ко мне, заставив содрогнутся и плотнее запахнутся в плащ.
Даже если это все дурная шутка, мне не стоило терять присутствие духа. Я глубоко вдохнул и решился продолжить путь к выходу, в надежде найти помощь снаружи. Осторожно я двинулся туда, где, как я думал, был выход из залы. Я отчетливо слышал каждый свой шаг, он раздавался гулким эхом, но все равно, я постоянно останавливался и прислушивался. Мне казалось, что кроме стука каблуков, я слышу слабое шуршание, будто бы от старого платья. Это ощущение было неуловимым и я было начал думать, что мне все мерещится, но со следующим шагом я услышал его снова.
А кроме того, я почувствовал дыхание совсем рядом. Как будто справа от меня стоял кто-то совершивший длинную пробежку. Его дыхание было рваным, глубоким, и выдохи я слышал лучше, чем вдохи.
— Приятель? Годфрит, это ты? Перестань со мной играть! — сказал я, повернувшись на звук. Дыхание сразу же прекратилось.
Я широко замахнулся рукой, в надежде найти кого-то из своих друзей, но схватил только холодный воздух. Если до этого я поддерживал себя мыслями о хорошем ужине в деревне и не страшился темноты, то сейчас мне стало по-настоящему жутко. Я повернулся к выходу и ускорил шаг. Я бы побежал, но боялся споткнутся и наступить на что-то, по дороге мы видели достаточно обвалившихся камней и мусора, чтобы эти опасения были обоснованы.
Вытянув руки вперед, я старался ступать как можно осторожнее, не снижая скорости, скоро должен был появится выход из залы. Про себя я повторял: «три направо, два налево», как заклинание, чтобы не потеряться в темноте и добраться до выхода. Это придавало мне сил, но внезапно я услышал то, что заставило меня замереть от ужаса.
Тихий смех, казалось, заполнял всю залу. С каждым мгновением он нарастал и становился все громче. Что за существо смеялось, я не мог даже предположить. Его голос не был ни мужским, ни женским, но в нем было столько потаенной угрозы, что я не раздумывая побежал вперед. К моему счастью, я не споткнулся. Так я думал, когда начинал бежать. Я бежал, пока не запыхался, смех продолжал окружать меня со всех сторон, ужасный, раскатистый хохот, я хотел заткнуть уши, чтобы перестать его слышать, но даже прижав руки к ушам изо всех сил, слышал его внутри своей головы.
В какой-то момент я начал кричать, но даже мой крик не мог перекрыть эти зловещие звуки, которые лишали меня последних каплей самообладания. Я все таки зацепился ногой за корягу и упал, прижимая руки к ушам и истошно вопя, как безумец. Через несколько минут я понял, что слышу только себя. Смех затих. В ужасе я попытался встать и нащупать дорогу к выходу, но силы оставили меня. Я слышал, как я всхлипываю, но казалось, что это кто-то другой. Я провел рукой по лицу и не нашел у себя слез. Собрав все силы, которые у меня остались, я двинулся на этот звук. Если кто-то оказался в этой ловушке в полной темноте, кроме меня, я должен был ему помочь.
— Кто здесь? — Мой голос звучал уже увереннее. Желание помочь ближнему вселило в меня уверенность. Но никто не отозвался, и звуки затихли.
Я оказался в такой темноте и тишине, будто меня укутали в черную вату. Мне было так страшно, как не было никогда, но я окончательно потерял направление и даже не мог предположить, в какую сторону мне теперь нужно двигаться. Новый звук разбил царящую тишину, на это раз, я точно знал, что его издаю я. Я начал говорить сам с собой, повторяя «Три направо, два налево». Звук разносился так далеко, как будто я был в чистом поле, а не окруженный стенами замка. В какую сторону я бы не повернул, везде я слышал только себя.
Прошло уже достаточно времени, чтобы взошло солнце, но я все еще ничего не видел. Я бродил по зале часы, возможно дни, но куда бы я не пошел, я не мог найти выхода. Даже стены. Только бесконечная темнота. Тишина. Ужас, которого доселе я не испытал, и который не в состоянии вынести ни один человек.
Когда я пришел в себя в больнице, мне рассказали, что я ходил по кругу и кричал. Со стороны сложно было поверить, что здравомыслящий человек может попасть в такую ловушку, поэтому меня поместили в этот в высшей мере приличное заведение. Родственники мои поспособствовали тому, чтобы мне оказали надлежащий уход. Надеюсь, что мое письмо послужит предостережением для безумцев, которые рискнут отправится за сокровищами в этот замок. Его название и местоположения я приложу к письму. Друзей моих я больше не видел. В больнице мне сообщили, что нашли только меня.
* * *
Три вечера назад с корреспонденцией мне передали письмо без обратного адреса. Почерк на конверте был мне незнаком, и я, чувствуя обычное для последних дней утомление, отложил его в сторону.
В тот вечер я отошел ко сну рано, но в середине ночи внезапно проснулся. Полная луна освещала мою комнату мертвенно-бледным светом. В этом свете конверт на краю стола выделялся как-то особенно, непреодолимо притягивая взгляд. Я поднялся с постели, сел к столу и вскрыл печать.
Лист, на котором было написано письмо, не был похож ни на бумагу, ни на пергамент. Это был тонкий, чуть просвечивающий материал непонятной текстуры, равномерного светло-серого цвета без малейшей желтизны. Жуково-черные чернила оказались настолько густыми, что выпукло застыли на поверхности листа, отвечая лунному свету холодным металлическим блеском. Буквы были крупными и неровными, словно человеку, писавшему их, было затруднительно водить пером, но тем не менее, я узнал почерк своего друга Готфрита.
Словами не передать облегчение, которое я испытал при мысли, что мой друг жив, но в то же время странность его почерка и подписанный чужой рукой конверт не могли не вызвать тревогу. Я поспешил прочесть письмо.
Не могу объяснить полностью, какое впечатление на меня произвело его содержание. В чем-то успокоило, и в то же время наполнило тревогой, принесло ответы, но добавило еще больше вопросов…
Я долго колебался, но все же решился привести полный текст этого письма в своем послании. Его слова, пусть несомненно обращенные только ко мне, не раскрывают никаких личных тайн и подробностей, и в тоже время могут пролить некоторый свет на исход нашего безрассудного поступка и послужить пущим предостережением, в дополнение к моему собственному.
Мой дорогой друг Фергас!
Надеюсь, это письмо найдет тебя в добром или укрепляющемся здравии, если не душевном, то хотя бы телесном. Что касается здравия душевного, то я не вполне уверен и в своем, хотя меня уверяют, что разум мой необычайно стоек.
Лишь ничтожную часть того, что со мной произошло и продолжает происходить сейчас, я имею право доверить бумаге, поэтому прошу, не осуждай меня за скупость в словах. Меня, несомненно, уже признали погибшим, и, принимая во внимание, что я нахожусь где-то вне известного нам мира, это было бы лучшим исходом, и все же, будучи не понаслышке знакомым с той скорбью, которую приносит смерть близкого человека, я не мог оставаться спокойным, не сняв с твоих плеч это бремя, друг мой. Поэтому спешу заверить: со мной все хорошо, насколько только может быть все хорошо с человеком, оказавшимся за пределами всего, что известно роду людскому. Многое в моем нынешнем существовании непрестанно продолжает потрясать, поражать, и, не скрою, чрезвычайно смущать мой разум. Тем не менее, осмелюсь утверждать, что впервые с тех пор, как потерял мою дорогую невесту, — а может быть, даже впервые за всю мою жизнь, — я по-настоящему, целиком и полностью счастлив. Мой дорогой друг, прошу, не беспокойся за меня. В свою очередь надеюсь, что ты будешь хорошо о себе заботиться и не заставишь меня беспокоиться за твое благополучие.
Несмотря ни на что, считаю своим долгом предостеречь тебя от каких-либо попыток повторить наше предприятие или тем более последовать за мной. Повторюсь, мне было сообщено, что в свете всего того, что мне довелось пережить, увидеть и почувствовать, мой разум оказался необычайно стойким, когда другой мог не выдержать и впасть в безумие. Для иного, не готового человека то, что дарует мне невероятное блаженство, может оказаться источником лишь ужаса и боли.
Неизвестно, каким образом будет доставлено это письмо, но мне было гарантировано, что оно попадет тебе в руки. Заранее прошу прощения за то, что не оставляю тебе возможности для ответа, ибо не смогу его получить.
Остаюсь твоим верным другом,
Годфрит С.
Не могу сказать, как долго я сидел у стола без движения. Мой разум будоражили неясные образы, смутные страхи и полудогадки о тайнах, которые упоминал в своем письме Годфрит.
К тому моменту, как я очнулся от задумчивости, в окно заглянул первый рассветный луч. В лучах восходящего солнца странный серый материал превратился в тонкую папиросную бумагу, а чернила утратили металлический блеск и оказались обыкновенной художественной тушью. Совершилось ли в действительности это превращение, или было лишь игрой моего смятенного воображения — определить это я не имею возможности. Спешу лишь излить мои мысли и воспоминания на бумагу, пока они не утрачены.
Засим прощаюсь и надеюсь, что кто бы не прочел это письмо, сможет извлечь из него урок и не повторит моей участи.