Work Text:
Меркурий был ретроградный, и ни по кому это не было заметно больше, чем по начальнику.
Нэ Хуайсан выглянул из-за скульптуры из ствола тикового дерева, за которой c первого дня оказалось очень удобно пить бесплатный для сотрудников кофе. Пить его в своем кубикле, то есть, в месте, где все ожидают, что ты и находишься, недальновидно. Если люди знают, где тебя легко найти – они начнут тебя там находить.
Хуайсана, правда, никто не находил по причине полной ненужности. Неоплачиваемый интерн? Раз неоплачиваемый – значит, работать излишне, решил Хуайсан, и всякий день стажировки придерживался этого решения.
Начальник, большой-босс-Цзян, глава-компании-Цзян, он же с университетской скамьи Цзян-сюн, зашел, роняя крупные капли с пиджака и брюк на пол из натурального камня. Дождь задел деловой район лишь краем, просто удивительно, как Цзян-сюн умудрился вымокнуть. Не пешком же он шел, в конце концов, подумал Хуайсан.
Цзян Чен сбросил на ходу пиджак, буркнул что-то секретарю и хлопнул дверью своего кабинета – рядом с ульем кубиклов. Хуайсан улыбнулся: вот и хорошо, начальнику наверняка не захочется в таком состоянии никуда выходить, а, как всем разумным людям известно, где у начальника иссыхает фонтан инициативы – там у работников налаживается баланс работа-жизнь и снижается стресс.
Ретроградный там Меркурий или не ретроградный, но заметить особенную неудачливость должен уже был даже самый занятой босс, и естественным образом постараться избегать неприятностей, активничая потише. Меньше бегаешь, напрягаешься – меньше происходит всякого нехорошего, Хуайсан не понимал, почему другие не придерживаются этого правила. Дагэ, например, вот нужно же было ему меня куда-то обязательно пристроить! Из вредности. «Человек должен быть чем-то занят, от безделья получаются только деграданты», передразнил Хуайсан, отпив кофе и облизнув над верхней губой. В собственной кофейне компании подавали и на альтернативном молоке, но Хуайсан предпочитал обычное.
В кабинет к Цзян Чену никто не стремился, он тоже не выходил, и Хуайсан мирно допил кофе, покручивая ленту с предложенными видео. Отправил в бан очередного потомственного колдуна, который даже не удосужился сделать нормальный хромакей. Какая ему вера? Продаешь загадочное и мистическое – делай это хотя бы красиво.
Когда дагэ спросил у Хуайсана с суровостью в голосе, чем он наконец-то хочет заниматься по жизни, а то кое-как полученный диплом пылится уже какое-то время без дела, Хуайсан открыл свой черный лист самых неудачных магов и продемонстрировал дагэ. Сказал с преувеличенным энтузиазмом: стану астрологом! Или тарологом. Можно еще астропсихологом или даже биоэнергетиком! Может быть, это мое призвание, дагэ!
Если выбирать занятие – то максимально дурацкое, которому место на последних страницах журнала сплетен. Хотя что-то в этом было: гороскопы у Хуайсана иногда сбывались, а расклады таро говорили о том, о чем думал когда-то и сам, но в последнее время забыл. Все равно нашими жизнями правит рождение, дагэ, говорил Хуайсан убежденным тоном, мы бы с тобою были совсем в другом положении и занимались бы другим, если бы родились по другим семьям. Почему бы не предположить, что существует и более глобальная судьба? И мы связаны с чем-то большим?
И на кого-то все можно свалить, говорил дагэ.
Положиться на кого-то или что-то, с жаром отвечал Хуайсан, которому все больше и больше нравилось новое «призвание». Разве не хорошо быть во вселенной не одним, и знать, что все, каждая случайность, даже неприятная – не просто так? Разве это не обнадеживает? Давай я составлю тебе натальную карту, когда точно ты родился?
Дагэ от такого напора отстал от Хуайсана на пару недель, и Хуайсан уже было расслабился, когда собственный брат, защитник и опора, нанес сокрушающий удар: тебе нужно больше находиться среди людей. Нормальных, серьезных, занятых делом. Со мной ты работать избегаешь, может, хотя бы у своих дружков тебе будет стыдно лениться! Помнишь Цзян Чена? Я устроил тебе стажировку. Выйдешь в люди. Пообщаешься. Посмотришь, как должна выглядеть взрослая жизнь.
Взрослая жизнь выглядела как гудение работников из кубиклов, их же шатание между ними – огибая кофейный угол, потому что там стоял большой-начальник-Цзян в одной – сухой – рубашке и дергал в чашке чайный пакетик, а другой рукой держал телефон и что-то туда выкрикивал.
Хуайсан подкрался. Все равно было неразборчиво.
– …нянь – и какой толк?!.. Нет, я адекватно реагирую!.. А кого мне обвинять – ребенка?.. А-а, мы вспоминаем друг другу?! Мне тогда тоже есть!..
Цзян Чен выдвинулся, Хуайсан вжался в стену, Цзян Чен прошагал мимо него, расплескивая чай, и снова хлопнула дверь его кабинета.
Хуайсан посмотрел на часы. Время еле-еле подползало к обеду, больным он уже назывался позавчера, а новых идей, как вернуться домой пораньше, в голову не приходило. Но Цзян-сюн в состоянии злой собаки, если подвернуться ему под руку, может ведь обругать за бесполезность и отправить вон. А если совсем повезет – то и вовсе уволить. За профнепригодность. Вот тогда-то дагэ и узнает, что я не вру, а в самом деле ничего не умею и не могу, и такой кошмарный удар по психике, конечно, можно будет пару месяцев заедать мороженым под ютуб и нетфликс. Дагэ почему-то считает, что жалость – это стыдно, и будет с одной стороны меня жалеть, а с другой прятать от меня эту жалость, и эти сложные душевные движения заполнят его целиком, и орать и осуждать меня у него уже не будет ни сил, ни совести.
Хуайсан улыбнулся секретарю, который рванулся ему наперерез, помахал ладонью. Проныл: я на минуточку к Цзян-сю… к большому лаобаню Цзян, и распахнул дверь. Выставил вперед себя какой-то распечатанный лист, схваченный из первой попавшейся со стола папки, чтобы Цзян-сюну было на что вызвериться адресно. На… да, вот же, на амортизационные платежи по объектам.
Цзян Чен сидел спиною к двери, лицом к огромному полотну со сложной абстракцией. Хуайсан отметил его в первый день стажировки, когда дагэ, не купившись на (Хуайсан дал себе честный фидбек – жалкое) «у меня болит голова» заволок Хуайсана в кабинет к однокурснику и так и оставил. Как в детском саду! Как кота на передержке! Но полотно было прекрасное: модное, оттого немного безликое, с лиловыми разводами и кое-где золотым напылением. Хуайсан потом гуглил компанию, которая делала дизайн офиса, и даже подписался на их инстаграм.
– Я тут… это… – начал Хуайсан максимально некомпетентным голосом.
Цзян Чен обернулся, прикрывая глаза ладонью. Махнул на кресло напротив стола. Хуайсан засеменил и плюхнулся. Удобное. Взглянул на Цзян Чена снова.
Лицо у него было неприбранное, под глазами залегли тени, а сами глаза были красными, и вовсе не от полопавшихся от ярости сосудов, как бывало у дагэ. Красиво, подумал Хуайсан, у дагэ страшно, а тут такой заплаканный вид с такими длинными ресницами. Мужественная ранимость.
– Чего тебе? – хрипло спросил Цзян Чен.
– Вот, – сказал Хуайсан и подал бумагу.
Цзян Чен сгреб со стола платок, шумно в него высморкался. Потер виски. Поглядел, щурясь в бумагу, потом на Хуайсана. Швырнул, наконец, лист на стол, спросил, предварив стоном:
– Ну? Чего? Что на самом деле принес, какие отличные новости? Мои проглядели, а ты докопался? Что там? Кредиторы заедают? Налоговая? Баланс никак не сойдется? Кто-то ворует деньги? Рэкет? Террористы, астероид? Тебя послали сказать, потому что тебе я голову не откручу? – Хуайсан поднял плечи, а Цзян Чен замахал рукой. – Давай, давай, выкладывай, давай, пусть день станет еще хуже! Все, разорение пришло, которого все с таким нетерпением ожидали? Ведь у меня не может ничего получиться! Ни сохранить, ни, тем более, преумножить!
Хуайсан растерянно моргнул. Привычно заныл, а то еще в чем-нибудь обвинят:
– Цзян-сюн, откровенно говоря, я понятия не имею, что происходит, я не слышал ничего плохого, так что вообще-то все хорошо, но ты же знаешь, я не пригоден к менеджменту совсем, так что тебе лучше спросить у своих… кто у тебя? У дагэ – консультанты по стратегическому…
Цзян Чен откинулся в кресло, поднял красивую свою голову к не менее красивому потолку с подвесным светильником-рамкой в стиле хай-тек и тяжело выдохнул, надувая щеки. Мало сердитости, нужно больше, подумал Хуайсан, так он меня не уволит.
– Сейчас такое неудачное время, – прицокнул Хуайсан, – в самом деле не помешает все и всех проверить, да, Цзян-сюн? Какой-нибудь массовый внутренний аудит, это я не вызываюсь его проводить, я ничего в этом не понимаю и только наврежу, но вот специальные люди…
Цзян Чен поднял на него глаза. Сказал, все также хрипло и натужно:
– Что, ты тоже заметил?
– Конечно! Конечно, Цзян-сюн… трудно не заметить…
– То есть, это в самом деле, – сказал Цзян Чен мрачно. Взял платок к носу и потер. – И никогда это не кончится. И все видят, раз даже ты…. Видят, какой я неудачник.
– Нет же, Цзян-сюн…
– Да подожди ты. Если уж ты заметил, а ты прячешься от меня, я же вижу. Ты скажи, может столько не везти одному человеку? Дома все наперекосяк. И если бы только дома! Слышал, я сейчас разговаривал с этим твоим Цзинь Гуанъяо?
Почему моим-то, подумал Хуайсан, но покивал со всем сочувствием. То, что он работал когда-то у дагэ и возил, а иногда таскал меня на учебу, не делает его – моим. А вот то, что он сейчас взращивает твоего племянника – как раз делает его твоим.
Но Хуайсан, конечно, не сказал ничего, только покивал еще, пока Цзян Чен прижимал запястье к глазам.
– Цзинь Лина возили в больницу. Что-то проглотил, раскрутил игрушку, – Цзян Чен подергал пальцами в воздухе, будто ощипывал курицу, – и сожрал! За ним там смотрят вообще?! И мне, конечно, надо звонить в последнюю очередь, когда они уже дома и, – он сделал голос язвительно-сюсюкающим, – «он хорошо ест, не плачет и скоро вообще забудет, что случилась неприятность!».
Зачем вообще такое знать, если все нормально, подумал Хуайсан, даже хорошо, что сообщили уже потом, когда все прошло, не надо волноваться в процессе.
Племянник, тем более, стоит ли так – о племяннике?.. Впрочем, у меня их нет. Если бы дагэ кого-то породил… Тогда – наверное, подумал Хуайсан с некоторым удивлением.
И еще подумал: дагэ попал в больницу, а я ничего не знаю, мне звонят самому последнему. Нет, но если бы уже все благополучно кончилось, то и замечательно, я бы обрадовался. Но откуда бы тот, кто бы мне сообщил, заранее знал, что все кончится хорошо, и можно молчать?..
Ладно, допустим. Хуайсан подвигал задом и подкатил кресло совсем близко к столу Цзян Чена.
– Да, Мэн… Цзинь Гуанъяо, наверное, стоило бы позвонить тебе сразу.
– Вот! Вот! Хорошо, что все обошлось. А знаешь, сколько детей от этого мрут? – Цзян Чен сделал безумные глаза. – И это там весь дом подстроен под ребенка! Как мне теперь брать его к себе, в такое-то время? На меня как будто порчу навели! Не верил никогда в эту чушь, но тут не поверишь… двигатель просто встал, что-то ему там показалось, что угон или что-то, и просто отключился, звоните в поддержку! И что думаешь – до сих пор не дозвонился! Как такое вообще возможно? И дождь, как специально меня ждал. А до этого… а до этого вообще все! Все, что могло пойти не так – все пошло! Ух, я не могу. – Цзян Чен прижал руку к груди. – «Мы только что из больницы». Надо было так сказать?! До сих пор все не на месте. И, главное, я знал, что что-то плохое случится, просто надеялся, что не с Цзинь Лином. Потому что это какая-то черная полоса! Или я все делаю не так. С Лань Ванцзи поругался, ну там я виноват тоже… Этот! Приятель твой любимый!
Да почему мой-то, подумал Хуайсан. Он говорит, наверное, о Вэй Усяне, и мы и в самом деле отлично проводили с ним время в университете, вот это были веселые деньки. И уже тогда он умел влипать.
Цзян Чен раскачивался в кресле так, что оно скрипело, и все говорил и говорил:
– Как речь заходит о нем, я вообще перестаю… Когда он звонит – я знаю, что ничего хорошего! И в этот раз! А Лань Ванцзи – что полез? Кто просил? Попался под горячую руку, и теперь я и за это должен переживать! Вэй Усянь сам мне когда-то и сказал: «Кто с тобой будет дружить-то, всех распугаешь» – и смотри-ка! – Он засмеялся. Сложил платок. – И кризис у нас, видишь ли, из-за какого-то дурацкого тиктока какого-то больно этичного сопляка, сейчас еще потери посчитают… Тебе-то все равно, тебе плевать, а для меня – это дело, которое не я строил и не мне топить! А я к этому все ближе! Может, вообще не стоило ни за что мне браться, может, вообще все дела на свете – это не мое? Ну не получается ничего! Все через задницу!
Хуайсан кивал. Цзян Чен затих и высморкался. Скособочился, достал из-под стола бутылку с водой и, скрутив ей крышку, выпил одним разом.
– Вот! – сказал он совсем не весело. – Как на исповеди. Все у меня не так, и ничего с этим не поделаешь.
– Это правда, – сказал Хуайсан, – в ретроградный Меркурий именно такое и случается, Цзян-сюн!
– Чего?
– Меркурий! Ретроградный. Постоянные бытовые неприятности, и окружающие к тому же становятся злобными, как неупокоенные духи! И такими же придирчивыми.
– И откуда ты знаешь? Что, у меня этот Меркурий написан на лице?
Хуайсан прищурился.
– Нет же, Цзян-сюн! Ретроградный Меркурий – он у всех.
– В смысле? – спросил Цзян Чен в платок, которыми зажал ноздри, и вышло трогательно и гундосо.
– Меркурий – это планета…
– Я знаю, я что, дурак?!
– Нет, нет, Цзян-сюн, что ты, ты самый умный, я бы вот никогда не смог управлять такой огромной, огромной компанией, откровенно говоря, я не смог бы управлять и одним отделом и даже одним человеком, так что, пожалуйста…
– Нэ-сюн!
– Да, да… Меркурий – это планета, и в некоторые периоды года кажется, что она движется не в том направлении, чем должна… это астрономия, Цзян-сюн! А в астрологии некоторые люди в этот период бывают неудачными.
– Ну какой период, – сказал Цзян Чен и потер над виском, – у меня уже почти месяц это. И не прекращается. Это не период. Это моя жизнь.
Хуайсан покачал головой.
– Меркурий длится довольно долго. Я помню, ты как раз три недели назад простудился…
Цзян Чен наставил на него палец, сморщился и кивнул.
– Точно. И что, сколько еще? Год, два?
– А все, Цзян-сюн! Сегодня последний день ретроградного Меркурия. И завтра обещали хорошую погоду, без дождя.
Цзян Чен долго смотрел на Хуайсана, а потом хмыкнул.
– И ты в это веришь? Как в ту байду, которую приносил на пары? Руны? Картишки красивые?
– Таро. А вы с Вэй-сюном пытались играть ими в азартные игры!
Цзян Чен нахмурился. Хуайсан тут же добавил: видишь? Ретроградный Меркурий. Вот зачем мы с тобою вспоминаем про Вэй-сюна, если от этого одно только расстройство?
– В общем, Цзян-сюн, хочешь не верить – не верь. А я лично считаю, что не во всех своих неудачах человек виноват сам! Доля личного усилия и личной ответственности вообще преувеличена! Бывают гадкие периоды. Лично у меня в ретроградный Меркурий тоже не все ладится!..
– Не сам виноват? – хмыкнул Цзян Чен.
– Не сам! Ну что, разве ты виноват в дожде или племяннике, который съел игрушку?
– Не целиком. Проглотил деталь.
– Хорошо, проглотил. Просто такое бывает. Почему бы не винить высшие силы, если они ничем не помогают и даже мешают? Научно доказано… наверное… что в определенные периоды у всех резко портится характер и укорачивается терпение! Это не я своей личностью всех раздражаю, может, это звезды.
– Классно тебе живется с таким взглядом на жизнь, Нэ-сюн.
– А тебе, Цзян-сюн, совсем нет! Такие надежные и серьезные большие начальники взваливают на себя все и несут, разве это хорошо? Я бы не смог! Отвечать за все, контролировать все? Ну нет! Я знаю, что примерно шестьдесят процентов моей жизни подвластно небесам и людям, которым больше моего надо. А в такие дни, как сейчас, надо вообще отпустить руль в переносном смысле и просто переждать, ты не властен над неудачами и не виноват.
– Так уж и не виноват?
– Планеты стали таким образом! Никто ничего не может поделать с планетами, и в эти недели все неудачники.
– Не только я?
Хуайсан покачал головой.
Цзян Чен вдруг встал и принялся обходить стол. Приблизился к креслу Хуайсана, наклонился к лицу с самым сердитым видом и заплаканными своими глазами с длинными ресницами, слипшимися в острые стрелы, и Хуайсан заговорил быстрее и тише:
– То есть, ты как хочешь, Цзян-сюн, конечно, можешь считать себя одним таким неудачником, который своими руками пролил дождь, только это неправда, есть неподвластные нам вещи, и они проходят, особенно плохие, но это не мое дело, и я сейчас пой…
Губы прижались к губам, и вышло немного мокро. От Цзян Чена пахло Серебряным мускусом от Насомато. Хуайсан, пытаясь приучить дагэ к соответствующему по статусу парфюму, проводил часы в бутиках, одуревая от ароматов. Дагэ фыркал, но со временем стал пользоваться, а Блэк Афгано даже извел полностью, и Хуайсан подарил ему еще. Тоже от Насомато, все настоящие мужики сейчас носят. А на Цзян Чене сейчас совсем другой, легче, свежее, «под белую рубашку». С дагэ Хуайсан тоже его нюхивал раз или два, и было немного странно, но приятно. Серьезным ответственным мужчинам подходит.
Сейчас тоже было приятно. Хуайсан приоткрыл губы. Стало на секунду щекотно и солоно.
Цзян Чен отстранился. Отошел. Сложил руки на груди и стал смотреть в сторону. Лицо у него было розовое даже поверх скул. Хуайсан встал и попятился к двери.
– В общем, Цзян-сюн, завтра все уже будет хорошо, я почти что уверен, – сказал Хуайсан, удерживая руку, чтобы не потрогать себя за губы или щеки, – а я пойду. Можно? Домой?
– Иди, – сказал Цзян Чен, – не будешь негодяем в этот твой ретроградный Меркурий и не станешь жаловаться на харассмент от начальства?
Хуайсан замотал головою и наконец-то нащупал ручку двери. Выскочил. Подышал. Секретарь глянул на него, растянул губы в сочувственной офисной улыбке. Хуайсан бросился к кубиклу забрать рюкзак.
* * *
– Завтра важная презентация.
Хуайсан кивнул. Он старательно избегал собраний по этому поводу.
Цзян Чен все не уходил от проема его кубикла. И даже непривычным образом перемялся с ноги на ногу.
– Что там эти твои звезды про завтра говорят?