Work Text:
— Это что?
Спрашивает тебя Самолёт и хлопает глазами.
— Сценарий, — терпеливо объясняешь ты, — к испытанию. Только не говори, что не удирал во втором «Гарри Поттере» от камня и Снейпа!
— Я-то удирал! Я все эти гребаные карточки собирал! Одну, кстати, так и не нашёл. Нахрена тебе это?
— Что?
Теперь уже не понимаешь ты. Самолёт задирает лицо к небу и воет.
— Этот грёбаный «Мир Дикого Запада»?!
Самолёт только что не рвёт на себе волосы. Ты с трудом понимаешь, что к чему.
— Это старый фильм с андроидами? Про парк развлечений? Заурядный ужастик, искусственный интеллект…
— О Боги, за что?! Сериальчик это. Штатовский. Да, про андроидов.
— Не смотрел. Годный хоть, или они опять всё слили? Постой… у тебя, что, есть доступ к новенькому контенту и ты молчал?!
— Да я случайно хакнул Систему, — боженька-Самолёт и горе-айтишник в одном лице краснеет, — она потом меня поимела во все дыры, так что не советую повторять, но кое-что я сохранил. Посмотришь со мной? Ну пожалуйста!
Ты не отказываешься, отмечая и хорошую актерскую игру, и добротный сценарий, и интересную композицию, и увлекательную проблематику. То есть проблематика всё та же, столкновение с Другим, но до чего приятно смотреть на чужую хорошую работу.
И на горячую Эван Рейчел Вуд.
Познакомьтесь, мальчики, это Долорес, она андроид и она очень вами недовольна. Так недовольна, что хочет сжечь весь мир нахер.
Девочка Долорес очень любит свободу, правда, ни черта не знает, что это такое.
А ты? Ты знаешь?
С грустью ты отмечаешь, что дата выхода первого сезона — 2016 год, значит, там ты умер минимум два года назад. Сознавать это больно, необратимость времени — вообще страшная штука. Приговор окончательный, обжалованию в высшей инстанции не подлежит.
Тебя там уже нет, ты либо кормишь червей, либо твой прах развеяли по ветру, а всё, что у тебя есть здесь и сейчас — это растительное тело и при хорошем раскладе лет двадцать.
А дальше что?
Роскошь не бояться смерти могут позволить себе агностики, по причине предустановленной доброжелательности к чужому разуму и презумпции добрых намерений, ну ещё и самые отбитые атеисты.
Ты уже не то и не другое. Ты знаешь, что у этого мира Бог есть и что это хтоническая лавкрафтианская Тварь.
— По лицу вижу, — говорит Самолёт, — ты думаешь хрень. У нас полно времени. Мы что-нибудь придумаем. Точнее, я придумаю, а ты поможешь мне это прописать.
— С чего это ты такой добрый?
— С того, что вполне доволен своей жизнью, братан. Ну и с того, что я хочу научиться писать нормальный конфликт, а с Бинхэ лапши не сваришь. Он слишком крутой и неуязвимый. Другое дело…. Вот представь себе, Оби-Ван, персонажа — душного зануду, у которого вдруг случилась взаимная великая любовь к… да хотя бы к бессмертному. Их вечно никто не любит, они скучные и плоские, все эти Туоры и Берены, но тут он узнает, что болен. Смертельно болен. Вопрос: как быстро зашевелится эта снулая рыбина? Чуешь накал драмы и стекла? My love mu-u-ust die-e-e! У-у-у!
В вазочке на столике крайне удачно оказывается апельсин, который ты буквально впихиваешь Самолёту в пасть. Тот яростно отплевывается.
— Шуток не понимаешь?!
— А теперь послушай меня, бездарь, — тебе привычно хочется откусывать головы и отъедать лица, — Толкин написал этот конфликт лучше и круче тебя. Не позорься. Прекрати уже относиться ко всем вокруг, как к персонажам!
Настроение у тебя непоправимо испорчено. Самолёт вдруг понимает, что перегнул палку.
— О чём мы вообще спорим?
— Ни о чём, — ты решаешь, что с паршивой овцы хоть шерсти клок, — мне нужны скрипты для испытаний недорослей внутри магической субреальности. Сделаешь?
— Да я такого в жизни не делал! Дядя, я пилил приложения для слежки и спецслужб, а не дорогущие видеоигры, снизь аппетиты! Ты бы ещё «Варкрафт» сказал мне написать с нуля!
Ты поднимаешься со своего места и коршуном нависаешь над Самолётом. Тот бледнеет. Кажется, он тебя боится.
— Скажу, — говоришь ты тихо и так страшно, что Самолёт начинает трястись, — напишешь и «Варкрафт, и ультрамаринов, и «Троецарствие». Если бы не твоя косорукость, гуя с два бы мы угодили в это дерьмо!
Самолёт бледнеет, но даже не пытается сбежать.
— Вот не надо меня пугать! Автор — существо ранимое и нервное! Огурец, Огурец, тебя кто сегодня покусал? Хочешь, я тебе главу Юэ в любовные интересы пропишу, а то жалко же мужи…
Как ты понимаешь Дарта Вейдера! Твои пальцы на шее Самолёта смыкаются мертвой хваткой, он хрипит, а ты чувствуешь очень горькое удовлетворение.
— Убью. Ещё одно покушение на мою свободу воли…
— Я понял! Отпусти!
Ты разжимаешь руки. Тебе до отвращения погано. Боженька Самолёт трёт шею.
— Не будь ты мой друг и братан, я бы прописал тебе либо дурацкую смерть, либо задорный тройничок в духе «трахни или умри»!
Неисправимая идиотина. Ни гуя на своих ошибках не учится.
— Ну попробуй, — говоришь ты бесцветно, — увидишь, что будет.
Ты скорее сдохнешь, чем позволишь кому-то так поступить с тобой, неважно, Самолёту или Системе.
— Не буду. Но вот подумай, бро, — Самолёт с неудовольствием оглядывает синяки на шее в зеркале, — ты всю дорогу ведёшь себя как герой. Намуди срочно, а то… сам знаешь, что происходит в моём романе с героями, которые не Бинхэ. Они заканчиваются. Очень страшно и плохо. Не я такой, жизнь такая. Ты, конечно, можешь на меня злиться, я бы сам на твоём месте злился, но у меня, — бросает Самолёт с неожиданной обидой и злостью, — не дорогой сериал HBO, а сраный гаремник. Хотя, знаешь, мой мальчик Ло во многом похож на девочку Долорес. Она, правда, не перетрахала половину мира, но это же американцы! Чего ты хочешь от этих ханжей?
— Скрипты, — говоришь ты ледяным голосом, — мне и Инъин нужны скрипты. Ты что, не можешь написать, как в рамках виртуального освоения заклинания на уровнях от простого к сложному выносят монстров и совершают влияющий на сюжет выбор?
Лицо Самолёта сияет, как магический кристалл.
— А это другой разговор, братан. Это внятное техзадание. Я попробую, хотя никогда не убивал этого ежа голой жопой. Погоди, сценарий мне тоже придется писать?!
— Обойдешься. Сценарий мы написали.
С пика Аньдин ты возвращаешься злой, голодный и уставший. Ты чувствуешь разлитое в воздухе предчувствие перемен, и оно не радует тебя.
Адепты Аньдина смотрят тебе вслед. Пожалуй, впервые за всё это время ты мучительно хочешь удавиться.
Ты спускаешься по ступенькам, не чувствуя ни дороги, ни ног.
Спал, к слову, ты сегодня тоже отвратительно.
… На предложение Юэ Цинъюаня ты согласился. Бинхэ вернулся из Бездны и наверняка скоро захочет расквитаться с бывшим учителем за всё, а тот сидит в затворе за покушение на тебя. То есть, понятное дело, официально это называется «пребывает в уединенной медитации», но все понимают, что это домашний арест до просветления рассудка. А ты, прямо скажешь, вот ни разу не жаждешь, чтобы на месте Цандюна — ты здесь столько работал, ты столько сил вложил — осталось выжженное пепелище с горой трупов, которые даже никто похоронить не удосужится. Что? Что может сделать c Марти-Стю некомбатант, у которого минимальные способности? (Предполагалось, что их будет больше, но у Самолёта просто не могло не пойти через задницу.)
Ну, как минимум, ты можешь попытаться вправить мозги. Это у тебя неплохо получалось.
Как максимум… никто не заслуживает умирать вот так. Да и вообще, ты уже умер. Чего тебе бояться?
Рядом раздается звук рассекаемого мечом воздуха.
— У тебя всё в порядке? — без обиняков спрашивает Ци Цинци. — На тебе лица нет.
— Поругался с главой пика Аньдин, — честно отвечаешь ты.
Ци Цинци сходит с меча.
— Я уж думала, у нас конец света. Тебя довезти?
Это так заботливо, что почти не унизительно.
— Сам дойду, госпожа Ци. Для здоровья полезно.
Ци Цинци хихикает, как девчонка.
— Да зови меня уже «шицзе». А то я чувствую себя старше на двести лет.
Ты радуешься, что стоишь на очень ровной площадке. Топать вниз — ещё три тысячи ступеней, и если бы ты навернулся… Лю Цингэ пришлось бы хоронить твой бесчувственный труп.
И к себе подниматься тоже на три.
Вот тебе и здоровый образ жизни.
— Я не ваш соученик.
— Да брось ты! Будем считать тебя тринадцатым младшим братом, только и всего. Так тебя подвезти?
Это и называется сложные чувства. Ты вздыхаешь.
— Госпожа Ци, а это точно прилично?
— Неприлично — рогозуба во время собрания героев любить. Поехали, на твою тощую задницу я не претендую.
Вот спасибо!
— Мне надо проветрить голову.
Ци Цинци не сдается и смеётся понимающе.
— На всякий случай: если замучили ученики, их родители и шисюн Юэ, в пяти ли от нас есть лес, там сосновая роща. Раз в три месяца я в неё хожу орать, и, думаю, тебе тоже надо.
— Спасибо.
Ты кланяешься ей и идёшь своей дорогой.
… Разумеется, согласился ты не просто так, а с условиями. Глава Юэ их, конечно, же, принял, хоть и немало удивился.
— Полная свобода во время обучения, — сказал ты ему через три дня, — я учу как считаю нужным и кого считаю нужным.
— Справедливо. А что это?
— Новый список по чтению. И новые подходы.
— А чем старые не угодили? — простодушно спрашивают тебя.
Ну а когда ты отказывался от того, чтобы съесть чей-то мозг?
Бедный глава Юэ не знает ещё, на что подписался.
Вот ты и вносишь в него все тома рецептивной эстетики, привет старшим курсам и аспирантуре. Ты много рассказываешь о способах чтения, о том, как происходит декодирование смысла, его пересоздание, о том, как многое зависит от личного и исторического контекста, о том, что любой текст можно читать и осмыслять очень по разному, и как для нормального взаимодействия между автором, текстом и читателем важно совпасть контекстами. На объяснение уходит часа четыре.
— Я вас понял. Достаточно. Вы хотите…
— Научить адептов разным способам чтения и самостоятельности.
— Похвальное начинание, — кивает глава Юэ, — но вы ведь помните, что у нас не блаженный Запад. Нашим ученикам здесь жить.
«И прогибаться под властолюбивых мудаков», — так и слышишь ты.
— У меня на родине тоже не сады блаженства. Ваши ученики — заклинатели. Им предстоит делать сложные выборы. А кроме того, защищать тех, кто им доверился.
— Верно. Но ведь ни одна книжка не научит быть человеком.
Эти слова звучат очень горько. Да что было в жизни Юэ Цинъюаня, если он такой пришибленный?
— Книжки вообще ничему не учат, — охотно соглашаешься ты, — они лишь носители. Сочувствию, воображению и разумному сомнению могут научить только другие люди. Доверию могут научить только другие люди. Или не научить. Решать вам.
Юэ Цинъяюань молчит невыносимо долго, точно что-то взвешивая, считая и договариваясь с толпой собственных внутренних японцев.
— Господин Чунь, а как вы собрались это осуществлять?
— Это уже моя забота.
— Хорошо. Второе условие?
— Я хочу учиться.
Кажется, тебе удалось поразить дорогое начальство в самую печень.
— Но вы же и так учёный! Зачем вам снова…
Ох уж этот ужас ученика классической китайской школы, измученного дурацкими правилами, нерассуждающей покорностью учителю и тоннами зубрёжки. Тебя немного попускает, и отвечаешь ты легкомысленно:
— Хороший наставник учится всю жизнь. Я хочу изучать растения и животных.
Когда-то у тебя был выбор, куда идти: на биофак или филологию. Бабушка Чунь посоветовала идти разбираться с текстами: так было безопаснее, да и ты обожал чтение. А сейчас у тебя есть возможность сожрать второй торт. Очень глупо будет отказываться. Юэ Цинъюань вновь кивает.
— Если это не помешает вам учить. Что с третьим?
Ты выжидаешь паузу достаточную, чтобы начальство слегка занервничало.
— Я завожу собаку.
На тебя смотрят так, словно убить на месте готовы.
— Просто… собаку? Не новое тело, не власть над миром, не бессмертие, не гарем из трёх сотен девственниц? Господин Чунь, вы здоровы?
Ты плохой человек, вместо ответа ты гнусно и нагло ржёшь. Дорогое начальство начинает заводиться, хоть вида и не показывает.
Юэ Цинъюань не учитывает, что ты прокачал навык чтения языка тела, чем пользуешься просто бессовестно.
— Ну да, — отсмеявшись, говоришь ты, — я всё детство хотел собаку, но отец и старший брат от собачьей шерсти задыхались. Что вы на меня так смотрите? Я всё равно умру рано или поздно, так лучше проживу эти годы хорошо и с пользой. Да, в бамбуковом доме я жить не буду.
— Это уже четвертое условие.
Ты говоришь, что тебе несложно будет подниматься каждое утро по тропинкам и лестницам, но тут уже Юэ Цинъюань встаёт на дыбы. Заодно он припоминает, что на восточной стороне Цинцзина есть пещера для медитаций, куда порой уходил прежний глава пика, вероятно тоже орать, когда всё доставало. Ты соглашаешься.
…. Собаку, а точнее, очень общительного, ушастого, длинноного, с мокрым чёрным носом щенка притаскивает тебе Шан Цинхуа.
— Вы его полюбите!
— Ты где его достал?
— Не спрашивай, просто не спрашивай! Может, с правильной собакой хоть нормальным человеком станешь.
Собак Шан Цинхуа любит намного больше, чем людей, и по первости даёт тебе работающие советы. В шутку ты предлагаешь ему написать повесть о пекинесах и мопсах последней императрицы из клана Айсиньгьоро — и охреневаешь от того, что этот любитель клубнички, оказывается, умеет хорошо и прочувствованно писать, не проебав по пути композицию.
У тебя дергается глаз.
Не может быть такой разницы в уровнях. «Путь гордого бессмертного демона» — мусор, где функция на функции сидит и функцией погоняет, а здесь — хороший живой текст, где горе-автор даже финал не слил и не стал давить из читателя слезу.
— Что тебе мешало так писать раньше?
— Огурец, братан! За кошек, собачек и фем пиздец мало платят. Так, погоди, ты что, официально не считаешь меня бездарью?! Тебе понравился мой текст?! А-а-а!
Вот так и выглядит фангёрлинг, только сердечек в глазах не хватает.
Самолёт, кажется, вот-вот от радости превратится в радостный бомбардировщик. В цветочек раскрашенный, да.
— Я считаю тебя хитрожопой заразой.
— Ой да ладно! Прист тоже начинала с мусора, но ведь прокачалась же!
— Ключевое слово — прокачалась, — ты достаешь с полки пачку нераспакованной бумаги. — Переписывай.
— Что?!
— Весь первый том.
— Смерть Шэнь Цинцю во втором! Не буду я ничего переписывать! Не хватало, чтобы мы тут все передохли! Стой!
Решив, что ему не нравится ваша ссора, Чжуцзян надувает огромную лужу прямо посреди пещеры. Ты берёшь тряпку и вытираешь полы, а потом ведёшь бедную собаку гулять.
— Где ты его взял?
— Стащил! У одного богатого наследничка. А вот нечего маленьких обижать, верно, Чжуцзян?
— У-у-у!
Ты со скрипом осознаешь реальность. Со всем щенячьим восторгом Чжуцзян гоняется на прогулке за бабочками, раскидав в стороны длиннющие лапы и уши.
Ты набираешь в грудь побольше воздуха и с университетским занудством долго и вдумчиво объясняешь, что текст — структура архаичная и инертная, что хотя Шэнь Цинцю сидит в затворе (пусть сидит, целее будет), его нарративная роль перешла к тебе, потому что вторичная реальность стремится воспроизвести самое себя, а ты не хочешь переживать этот нелепый цирк.
— Ой да расслабься,— отмахивается Самолёт, — всё равно сюжет пошел в разнос. Да и не будет Бинхэ тебя убивать. Ты же у него любимый учитель!
— Он-то может и не будешь, — говоришь ты горе-автору, — а мифологема будет.
— Да попустись ты! Нет у меня в тексте мифологем! Он же плоский! Я денег заработать на новый комп хотел! Я же всё придумал, — Шан Цинхуа бросает камешек в ближайший бамбук, — я же подстроился под целевую аудиторию! Девочки хотели красивого, доминантного самца — я дал им самца, ну вот правда, люди имеют право выгуливать свою агрессию. Парни хотели побольше па-па-па и фансервиса — я дал им фансервис! Ну и «тело предало» додал обоим! А теперь выходит, что, я продал душу за сраные тридцать тысяч юаней?
Вот теперь тебе становится Самолёта жалко. Очень по-человечески жалко.
— Мы не в Европе, — пробуешь утешить его ты, — вечного ада за такое не полагается.
— Вот спасибо! Слушай, — Самолёт краснеет, и сквозь лицо главы пика Аньдин проглядывает недоросль-первокурсник, — а у тебя девочки были? Ты, конечно, зануда и душнила, но хоть одна?
— А при чём здесь мои девочки?
Вы садитесь на поваленное дерево. Шан Цинхуа вздыхает.
— Я… в общем, я понял, что по парням. И что я вылил в Мобэй-цзюня всё своё вожделение. И нервяк. То есть я вообще не гетеро.
Как будто это новость. Стойте!
— То есть ты, — чудовищно медленно соображаешь ты, — писал гетеросекс, ни разу не пощупав девушку?
— Вот только не надо говорить, что я дебил! — кажется, Самолёт вот-вот полезет драться. — Я у мамы и бабушки Бертрис Смолл воровал. И Ёсихара Риэко. Ну, помнишь же члены-телескопы?
Нет, но ты помнишь покойного Сиодзава Канэто с его роскошным баритоном.
— И как это относится ко мне?
— Э-э-э… Я теперь думаю, что у меня вот такой слэшегенный канон. И мои… короче, любовь к хуям наверняка влияет на мир вокруг. То есть, кажется, я ухитрился написать «все геи», даже те, кто не… Чёрт, братан Огурец! Ты, конечно, скотина, но…
Ого! Да кто-то вырос!
— Но так нельзя даже с мудаками? Лю Цингэ мне просто понравился. Уймись.
По лицу Самолёта видно, что у него аж отлегло от жопы. К вам подбегает счастливый Чжуцзян, и ты кидаешь собаке палку. Тот несётся так, что почти летит.
Каждое утро ты теперь встаёшь в злые пять утра и гуляешь с ним по два часа, а потом идёшь делать то, что умеешь лучше всего в этой жизни. Ты помогаешь Инъин, которая при всём своём мастерстве заклинательницы и знаниях ещё неопытна, и ученики это чувствуют.
— Я их разболтала и никуда не гожусь как учитель, — печалится она после очередного особо буйного занятия.
Ты разливаешь чай.
— Все с чего-то начинали. Говори всем телом, Инъин. Не только верхами.
— А я разве нет? У меня довольно высокий голос, учитель.
Инъин до сих пор боится сделать ошибку и вызвать чужой гнев. Это при том, что у мастера Шэня она была любимицей. Ты качаешь головой.
Надо же было так подпортить детям жизнь, хоть они уже давно и не дети, и даже не недоросли.
— Ты пищишь. Не сомневайся в себе. У тебя есть право и учить их, и откусывать головы.
Инъин изумлённо округляет глаза и отвечает тихо-тихо:
— Я не хочу как мастер Шэнь.
Ты достаешь сладости из своих запасов.
— И не надо. Есть большая разница между силой и насилием. Уверенность в себе — очень телесная штука. Её надо взять и поймать.
Ты это понял через два месяца после преподавания в школе. Но тебе, в отличие от Инъин, приходилось набивать все шишки самому.
— Я попробую.
— И у тебя получится.
Инъин очень старается, и вскоре ей и впрямь становится легче. Ты радуешься за неё и вместе с ней пилишь сценарий, от которого Шан Цинхуа орёт и ругается, но пилит вам и огненных крабов, и огромных улиток, и текстуры. К Новому году вы должны успеть.
Это не считая того, что ты таки учишься здешней зоологии, которая вся работает на авторском произволе. Но тебе интересно, голова получает привычную по той жизни нагрузку, и это…
Радостно и хорошо.
Очень скоро в вашу компанию вливается Лю Минъянь.
Во-первых, она часто приходит навестить подругу.
Во-вторых, у неё набита рука. Лю Минъянь предлагает неизбитые ходы и интересные выборы, правда, вечно норовит вписать в игровую реальность романс разной степени либо трагичности, либо больноублюдочности. Это приходится пресекать на корню.
— Но это же повысит ставки и интерес!
— Зато отвлечет от освоения навыка, монстров и сюжета. Так, всё слишком милое идёт в кат-сцены. И скажи спасибо, что не в отвал!
Лю Минъянь упирается насмерть.
— У учеников должна быть возможность выдохнуть! Чунь-шишу!
— Сцена тормозит и утяжеляет сюжет, — ты чертишь на доске графики игрового времени и сюжета, — отведённого на испытания времени просто не хватит для твоей задумки. Даже со всеми звёздами.
Лю Минъянь тяжело вздыхает, но принимает твою правку. Она неважно выглядит в последнее время и приходит всё чаще. После того, как к Самолёту идёт новая пачка расчётов и сценария, ты напрямую спрашиваешь девушку, в чём дело.
— Ни в чём, — Лю Минъянь делается ещё грустнее. — Чунь-шишу, почему нам никто не говорит, что делать, если ваши дороги разошлись?
— Так ты… поссорилась с Ша Хуалин?
— Рассталась. Вернее, — Лю Минъянь делается совсем грустной, — я её разлюбила. Совсем. Нам больше нечего сказать друг другу.
Ты даёшь сестре твоей великой любви высказаться, а Лю Минъянь несёт.
— Вернее, нам вообще не о чём говорить. У Лин-эр все мысли только об одном всё время. Она говорит, что я занимаюсь глупостями и всё это выдумка, но… — Лю Минъянь наконец прорывает. — Чем больше проходит времени, тем больше мне кажется, что меня едят. Я решила, что хватит. Я не могу столько хотеть! Меня… меня замучила её ненасытность!
Где-то рядом охает Инъин. Ты наливаешь всем сливового вина.
— Такое случается. Что бы ни случилось, у тебя есть право уйти.
Вино растекается сладостью по языку. Лю Минъянь смотрит на тебя с благодарностью.
— Я постоянно бегаю к вам. У вас хорошо. Спокойно. Учитель, мы можем сыграть в шахматы, как прежде?
О том, что ты не её учитель, ты тактично не говоришь. Вместо лишних слов ты достаешь доску.
— Конечно, шичжи.
Прошедшие годы сделали Минъянь отличным игроком. Во время игры она становится веселой, живой и очень похожей на старшего брата, которого опять носит неведомо где.
— Спасибо, что не осуждаете.
Как будто у тебя было такое право.
— Любовь, — говоришь ты в начале следующей партии, — нужна для взаимности и радости. А не для того, чтобы убиваться друг об друга. Ша Хуалин… как она это восприняла?
Лю Минъянь краснеет и отворачивается.
— Попыталась меня убить. В этот раз я поколотила её.
Как же они все выросли. Какие теперь взрослые, а ведь совсем недавно…
Тебя словно окунает в ледяную воду.
По каким меркам недавно? Реальной жизни или художественного времени?
— Шицзе Лю, — с теплом и заботой говорит Инъин, — мы защитим тебя. Если хочешь плакать — плачь.
— Я не плакать хочу, а выспаться!
Какие же они хорошие, славные девочки. И как хорошо, что у них с Бинхэ ничего не вышло.
— Будет новый день — и новое солнце.
Ты ничего не говоришь о том, как могли бы испортить жизнь эти отношения, зайди они слишком далеко. Заклинатели всё ещё очень не любят демонов. Лю Минъянь нужно не чужое гудение над ухом, а участие и друзья, которые её поддержат. Чжуцзян кладёт ей голову на колени и вздыхает, изображая самую несчастную и некормленную собаку в мире.
Ты разрешаешь дать ему кусочек сушеного яблока.
Чжуцзян встаёт на задние лапы и музыкально подвывает популярную в здешних местах песню о деве-иве. Лю Минъянь находит в себе силы улыбнуться.
— Есть собаки, которые гораздо лучше людей и демонов. Надо съездить к матушке и уговорить её на собаку. А то столько лет прошло…
Этого ты не помнишь из канона, хоть убей.
— У вас…
— Мы с братом выросли с собаками. А потом… потом наш отец и дядя погибли на ночной охоте от рук демона. И мамина лучшая гончая вместе с ними. С тех пор матушка в сторону собак даже не смотрит. Чжуцзян, Чжуцзян, а кто здесь хороший мальчик?
Пёс довольно трясет задницей и лезет к Минъянь целоваться. В следующей жизни ты очень хочешь родиться собакой, а лучше — любимым домашним котом.
«Данная опция недоступная для пользователя», — холодно-вежливо отвечает Система.
«Я тебя не спрашивал», — привычно огрызаешься ты.
Внутри поднимает голову тревога. Ты провожаешь барышень, а сам думаешь, что жизнь в постоянном богоприсутствии — а мать Система именно Бог — тот же самый развитой гламурный тоталитаризм, что и у тебя на родине. Здесь для тебя поменялись лишь декорации.
За бамбуковым пологом начинается гроза, которую не ждали ещё утром. Ты даёшь собаке сделать свои дела и падаешь на постель.
Вокруг жарко, как в печи или на вулкане, вокруг огонь, так много, чудовищно много огня. К тебе жмутся две девочки: сестрица Мэй и ваша новенькая, которую эти — ты даже мысленно не называешь их «родители» — притащили. Этому огню сутки назад скормили шисюна, как сейчас скормят вас. Вон, на подставке для гроба багровые и жирные следы.
Значит, его положили в печь ещё живого.
— Я боюсь, — шепчет тебе новенькая и прижимает игрушку к груди, — мне страшно.
Внутри черно от гнева, горя и злобы. Ты берёшь девочку за руку.
— Я не боюсь. И ты не бойся.
— Чего «не бойся»?! Чему ты учишь сестру?! Смотри мне в глаза! Шаг вперёд! Или я тебя пристрелю. А потом и твою мать.
На вас наводят чёрное дуло. Девочки плачут отчаянно, огонь в печи горит всё сильнее.
Женский голос хлещет плетью. Так было уже не раз, но раньше…. раньше ты был мелкий и слабый, а за последний год вымахал.
Вы оба вымахали. Вот ваш приговор.
— Не выйду! — кричишь ты в ненавистное лицо, выхватываешь из крючковатых рук пистолет и стреляешь в грудь, а потом еще живую толкаешь эту тварь в огонь.
Она заслужила, она…
…. Орёт, охваченная пламенем. И точно в этот миг группа захвата сносит дверь. Лица касается что-то мокрое и горячее, или горячее и мокрое.
Ты распахиваешь глаза, тяжело и страшно дышишь.
Рядом на матрасе скулит Чжуцзян, а подле тебя сидит промокший до нитки Лю Цингэ.
— Кошмар? Тебя пытали?
Ты прижимаешься к широкому плечу, ты мокрый, как мышь, тебя колотит от ужаса.
— Чуть не сожгли.
Тебе протягивают пиалу с кристально чистой водой.
— Хорошо, что это только сон, да, собака?
— Вуф!
Как хороший мальчик, Чжуцзян подставляет голову под почёсывания. Лю Цингэ сидит с видом человека, которому наконец додали, так он счастлив. Ты смеёшься, и обнимаешь обоих, и понимаешь, что и твоя великая любовь, и пёс очень похожи. Особенно выражением лица. То есть морды. Ты не удерживается и пропускаешь шпильку:
— Что же ты не сказал, что хочешь собаку?
— Я сам только понял. Хорошая собака. Служить!
Чжуцзян становится на задние лапы, показывает пятнистое пузо и получает угощение. На лице Лю Цингэ радость узнавания.
— Только не говори…
— Скажу. Это пёс наших кровей.
О, точно, у Самолёта в оригинальном романе была арка пса Лю Минъянь, которого она спасла от хозяина-живодёра и которого отравила приспешница Ша Хуалин в гареме, чем довела тогда ещё супругу Лю до выкидыша, опалы и ссылки в дальний дворец. Видимо, Шан Цинхуа решил разобраться с двумя проблемами разом. Одно слово, завхоз.
Ты рассказываешь Лю Цингэ, как обзавелся собакой. Тот смеётся, но не обманывается твоей болтовней.
— Ты беспокоишься.
— От такого кто угодно забеспокоился. Сон был слишком похож на правду.
И тебе пиздец не нравится такая пугающая реальность.
Утром у тебя нет занятий, и вы вместе с Лю Цингэ и ворчашим на сырость Чжуцзчяном идёте гулять по лесам. Отойдя на достаточное расстояние от пиков, твоя великая любовь достает из цянькуня прозрачный кувшин с хищно светящимися болотными огнями — эти твари либо липнут к тому, кто сильнее, например, снежным людоедам, либо заманивают путников в топи и гиблые места.
От щёк Лю Цингэ можно поджигать бумагу.
— У тебя скоро работа по их строению.
— Спасибо, — на душе делается тепло и радостно. — Где ты их поймал?
— На проклятом кладбище.
Лю Цингэ пересказывает обалдевшему тебе сюжет «Клатбища дамашних жЫвотных» с поправкой на страну и обстоятельства. Под конец его речь полна горечи и ярости.
— Там был старик, который скармливал снежному людоеду целые семьи. Я опоздал.
— Дай угадаю, — спрашиваешь ты и берёшь его под локоть, — из всей семьи выжила только девочка, которую объявили сумасшедшей?
На лице Лю Цинге изумление.
— Откуда ты… Чунь Юань, откуда ты знаешь про девочку?
Вы идёте по густому, темному почти до черноты, влажно вздыхающему лесу. Ты пересказываешь сюжет Кинга. Лю Цингэ не верит собственным ушам.
— Люди всюду одинаковы.
Нет, это Самолёт — бездельник и лодырь, запутавшийся в собственном ЛОРе. Ага, а теперь скажи, кому от этого легче?
— Девочка у твоей матери? Не смотри на меня так, я не провидец.
— Зато знаешь меня. Матушка о ней позаботиться. И перестанет грызть внуками меня и Минъянь.
Ты толкаешь его в плечо и спиной чувствуешь чужой взгляд.
— Бинхэ, — говоришь ты как можешь дружелюбно, — вылези из-за дерева, нелепость. Долго ты собирался там торчать?
— Я не хотел мешать учителю. И Лю-шишу. Ученик приветствует вас.
Ло Бинхэ безупречно кланяется.
За пять лет он превратился из симпатичного недоросля в рокового красавца. Тебе рядом с ним чудовищно неловко. В ночь своего выполза из мира демонов, осознав, чем вы с Лю Цингэ занимались, твой ученик сбежал, а точнее, усосался неведомо куда, как кошка под диван.
Но, кажется, тебя не собираются превращать в человека-свинью.
Не кажется же?
— Ты не мешаешь. Бинхэ, лес общий.
— Этот недостойный ученик благодарит учителя, — тебе снова кланяются, — учитель, я хотел проведать вас, но заблудился.
О как! Помнится, такой предлог использовал Ло Бинхэ, чтобы заполучить себе в гарем жену номер семь — фею духовного озера — и развести её на па-па-па.
— Бинхэ, много лет назад я сказал тебе не врать мне и не списывать сочинения, а писать только то, что ты думаешь. Ты бывал в этом лесу тысячу раз на прогулках.
— Да. Но всё изменилось. Всё теперь неправильно, даже мох растёт по-дурацки, на южной стороне!
И правда, мох, пришибленный аурой протагониста, быстро-быстро переползает на солнцепёк.
— Я рад, что у тебя всё благополучно. Расскажешь о том, что пережил в странствиях.
— Право, не знаю, — с сомнением тянет Бинхэ, — с чего начать….
Ты переглядываешься с Лю Цингэ, он берёт Чжуцзяна на поводок и говорит:
— Я рядом.
Оставшись наедине с Бинхэ, ты садишься на большущий валун.
— Тебе было нелегко? — начинаешь ты первым.
Твой ученик пожимает плечами.
— И да, и нет. Я только в Бездне понял, сколько вы усилий вложили в то, чтобы я выжил. Учитель… Пожалуйста, скажите мне правду. Вы с самого начала знали, кто я?
Твоего ученика вообще не заботит, что у тебя другое лицо и тело. Честно, тебе от этого стрёмно. В листве замолкают даже птицы. Под твоим взглядом Бинхэ сотворяет сферу тишины.
«Пользователь, в случае разглашения правды ваша учётная запись будет аннулирована, а вы — возвращены в исходный мир».
— Я довольно быстро догадался, — отвечаешь ты уклончиво, — и долго сомневался, но твоя одарённость и привычка гнуть всё под себя не оставила мне никаких сомнений. Воля небесных демонов, как и воля заклинателей, меняет мир. Остальное достроилось само собой.
«Плюс двадцать баллов за годный обоснуй. Продолжайте прогрессировать».
— Понятно. И вы меня не убили, не донесли главе Юэ, дали доучиться… Учитель, — Бинхэ смотрит бесконечно виноватыми глазами, — это ведь моё желание выдернуло вас сюда? Я не нарочно!
Ну точь-в-точь Тан-эр, когда она случайно разбила свадебный бабушкин сервиз. Тортик съелся сам, чашки разлетелись по всей комнате — тоже.
— Что сделано — то сделано, — говоришь ты, мысленно всё взвесив, — не всё в этом мире, Бинхэ, зависит от тебя и крутится вокруг тебя. Иногда неприятности просто случаются.
Это, конечно, наглая ложь, но Бинхэ надо взрослеть.
Эх, если бы мир Самолета и впрямь не вертелся вокруг Бинхэ и его нефритового столпа! Всем остальным жилось бы куда легче.
— Учитель, вы говорите так, словно я случайно украл цветы из вашего сада, а не поменял двух человек местами! Так неправильно. Я… я не хотел, чтобы так вышло!
О, прогресс! Помнится, у оригинала вечно были виноваты все, кроме него.
— Это хорошо, — говоришь ты ободряюще, — что испытываешь раскаяние и вину. Это признак чувства собственного достоинства. Бинхэ, нельзя прожить жизнь и не сделать ошибок. Лучше расскажи, что видел, а ещё лучше, кого, что понял и осознал.
Бинхэ говорит, и по его тщательно построенной, отфильтрованной речи ты понимаешь, что твой бывший ученик многого недоговаривает.
— …Демоны так похожи на людей, что иногда противно. Учитель, я встретился с отцом. Почему мама выбрала это ничтожество?
А вот это звучит горестно и искренне, такое невозможно подделать и сыграть даже гению.
— Потому что любовь бывает зла. Вы поговорили?
— Он не желает меня знать. Я его тоже. Наверное, я плохой сын.
Ты, разумеется, не обязан утешать и успокаивать эту ходячую катастрофу. Но есть вообще-то обычное человеческое участие. Не всем так повезло с отцами, как тебе.
— На будущее, иногда молодежи полезно ломать ворота в отчем доме. Только я тебе этого не говорил. Бинхэ, если бы дело обошлось только одним твоим отцом, ты бы так не расстроился. Что тебя гложет?
Твой ученик опять пробует утечь под камень и начинает вести себя нормально, только когда получает веером по башке.
— Учитель… а если я скажу, что я встретил кого-то очень похожего на себя, только жестокого и бесчестного, вы же не решите, что я… что я сумасшедший?
А вот теперь тебя начинает трясти. Это что же, оригинальный Ло Бинхэ прорвался сюда? А может, не надо? Только всё наладилось.
— Встреча с Тенью — частый сюжет в сказках о подземном мире.
Бинхэ вскакивает и начинает яростно ходить по поляне.
— Нет, это не Тень! Учитель, это был я сам. Он пытался меня убить и искал вас. Я…я не хочу быть таким. И не буду.
По твоей спине наперегонки бегут градины пота. Тебе приходится на уровне квантовой теории для чайников рассказывать о многовариантности мира, о параллельных измерениях и о том, что наблюдаемое изменяет наблюдателя. Бинхэ понимает от силы треть и веселеет.
— Я надеюсь, ты его не убил?
— Нет! Я же не самоубийца! — эти слова звучат до крайности сердито. — Если я убил бы этого, то точно умер сам. Так, рассказал ему, что он неправ, немного вложил ума через задние ворота и отобрал Синьмо. А то он натворил бы множество бед.
Как заработать инфаркт в тридцать с небольшим? Да вот так!
— И всё? Больше ты ничего не сделал?
— Конечно, сделал, — восклицает твой ученик с самодовольством, — разрезал Синьмо проход куда-то и пнул его туда. Пусть постоит в углу и подумает о своём поведении.
Тебе было бы смешно, не будь так страшно.
Ну Бинхэ, ну артист!
Дорогие участники викторины, а теперь вопрос: что может сотворить окончательно слетевший с катушек оригинал?
— Ты молодец, — искренне хвалишь ты, — главное, чтобы за твоим двойником не явилось войско.
— Не явится, — теперь Бинхэ — само легкомыслие, — по-моему, он уже так всем надоел, что они только вздохнут с облегчением.
Потрясающая самокритичность, да неужели мальчик совсем вырос и отрастил рефлексию? Выходит, ты не зря работал.
Не зря, кому говорю!
— Хоть что-то хорошее в твоей жизни было?
Ты задаешь этот вопрос из желания сменить тему. Бинхэ сразу начинает лучиться радостью.
— Конечно! Я обрёл друзей, набрался некоего опыта, многое понял, сдал императорский экзамен на повара и теперь кормлю нашу императрицу, но главное… учитель, я влюбился! Учитель, прошу вас, помогите мне написать письмо с признанием!
Ну хоть здесь дело не меняется, помнится, оригинал именно так Лю Минъянь и закадрил.
Что же…. Бери попкорн, мастер Чунь.
— Я думаю, ты прекрасно справишься без этого старика.
Какие несчастные, какие умоляющие глаза, какая самая некормленная собака на свете!
— Учитель, но ведь мы не дошли до любовной поэзии. А у демонов с ней совсем плохо. Я не хочу показаться варваром!
Ага, ровно это же, слово в слово он затирал Лю Минъянь.
Самолёт, ленивая ты жопа! Ладно, раз уж не отвертишься….
— Хоть расскажи о своей избраннице. Это юная и прелестная дева?
— Нет, — Бинхэ улыбается глупо и мечтательно, как по уши влюбленный, и говорит со всё возрастающим пылом. — Это очень талантливая заклинательница скорее ваших лет, прекрасная и зрелая, красотой подобная осенней хризантеме. Она резка на язык, неласкова нравом, но сердце у неё мягче шёлка и воска. Ей пришлось пережить много испытаний и потерь, но я не знаю никого, кто мог бы сравниться с ней высотой и чистотой души. Она…. Она судит людей по их поступкам, а не по статусу и происхождению. Я бы хотел посвятить ей всю свою жизнь.
Вот же обманщик! Как по-писаному шпарит!
Подождите… Что?!
Тебя вновь прошибает холодным потом. Кажется, ты всё-таки отравишь Самолёта. В твоей несчастной голове появляется картинка первого сезона «Сейлор Мун». «Кунсайто-сама, я люблю вас как отца». Тьфу! И ещё раз тьфу, какая невозможная пошлятина!
— Бинхэ, — спускаешь ты ученика на грешную землю, — я несвободен, я выбрал другого человека и я точно не прекрасная заклинательница, а старый, больной книжный червяк.
Твой ученик смотрит на тебя с ужасом.
— Учитель, учитель, вы неправильно меня поняли! Я люблю вас, я всё для вас сделаю, но вы же мне как отец! Так нельзя!
В этот момент ты понимаешь, что деточка, кажется, отрастила себе этику и мораль. Как тебе такое, Самолёт?
Надо давать задний ход.
— Хорошо. И как же зовут твою избранницу?
— Молодая госпожа Цю Хайтан. Учитель, что с вами?!
На твои несчастные плечи всё же рушится небо.
Ты чувствуешь себя выброшенной на берег морской рыбой и в ужасе хватаешься за воротник.
Под левой лопаткой печёт невыносимо. Кажется, это всё же инфаркт.
В глазах стремительно чернеет, единственное, что ты успеваешь сделать — схватится за холку твоей собаки.
«Твою мать, твою мать, твою мать», — огненным гулом гудит у тебя в голове угасающая мысль.