Work Text:
Это абсурд, вранье:
череп, скелет, коса.
«Смерть придет, у нее
будут твои глаза».
И.Бродский, «Натюрморт»
Лионель думал, что он всегда будет рядом. Его безотказный покорный Леонард. И у Лионеля ушло непростительно много времени на то, чтобы понять, как он ошибался. Леонард ушел, с первого раза, не оборачиваясь, не оставляя сомнений в своих намерениях, не поддаваясь ни на единую провокацию. Просто ушел. Навсегда.
Сначала Лионель не верил, что это по-настоящему. Потом досадовал на себя. Леонарду никогда не надо было много — пары слов и нескольких поцелуев наверняка было бы достаточно, чтобы получить прощение, если бы Лионель догадался об этом попросить. Но он же граф Савиньяк, он никогда не унизится до того, чтобы просить прощения у Манрика. И Леонард ушел.
Повод был до смешного глупый. Леонард застал их с Росио, судя по всему, совершенно случайно. Сначала все шло неплохо — Манрик, шокированно хлопая глазами, пробормотал извинения и вышел, не устраивая сцен. Росио тоже не обратил на это особого внимания. А вот потом…
Лионель отреагировал презрением на жалкую попытку Леонарда поговорить об их отношениях. О каких отношениях между ними может идти речь? Секс — это не отношения, и Манрику стоило бы самому об этом догадаться.
Лионель был молод, самонадеян и глуп. Ему льстила трогательная влюбленность Леонарда, нравилось ощущение полной власти над ним. Манрик отдал ему всего себя, его сердце беззащитно трепыхалось в хватке Лионеля. Лионель был ему королем и Создателем, он карал и миловал, и Леонард счастливо принимал наслаждение и боль из его рук. Карать послушного, влюбленного Леонарда было, конечно, не за что. Кроме того, что он, навозник, вызывал страсть и желание у графа Савиньяка, за которые он должен был быть наказан.
Лионель с самого начала стыдился их связи. Ему тогда было чуть больше двадцати, у него была впереди вся жизнь и блестящие перспективы, а тело упрямо жаждало какого-то рыжего выскочку. Он пытался отвлечься в объятьях дам, но в самых сладких мечтах перед глазами всегда вставала белая кожа, тронутая румянцем, золотые на солнце пряди, рассыпавшиеся по подушке, счастливый влюбленный взгляд из-под пушистых ресниц.
Дамы не помогали, и даже Росио не помог. Секс с Росио, равным ему по статусу, был совершенно другим и по-своему притягательным, но на привлекательность Манрика не влиял никак. Лионель злился и вымещал свою злость на безотказном Леонарде. С дамами и Росио он себе такого, разумеется, не позволял, чем и заработал репутацию внимательного и умелого любовника.
За годы их связи он смирился со своей злостью, привык к вседозволенности и смог унять страх перед разоблачением. Леонард был исключительно разумен и удобен, безукоризненно следовал всем установленным для него правилам, приходил по первому зову и совершенно не мешал. До тех пор, пока не застал его с Росио.
Лионель очень удивился взбрыкнувшему на ровном месте Манрику. Ну не считал же он всерьез, что они друг другу что-то должны? Что Лионель ему что-то должен? Какая глупость. А Леонард посмотрел на него беззащитными глазами раненой лани и ушел. Совсем ушел. Навсегда ушел.
Лионель все еще был относительно молод и, оказывается, все еще глуп, поэтому отреагировал он… недостойно. Он был зол: на Леонарда, разрушившего устоявшийся порядок, на себя, потому что ему было не все равно. И по привычке взялся вымещать зло на любовнике. Который перестал быть любовником.
Это, конечно, было ошибкой. Леонард, внезапно проявивший стойкость и силу воли, о которых Лионель и не подозревал, не реагировал на очевидные намеки и приглашения. Не реагировал ни на что, замкнувшись и отдалившись. Лионель думал, что это пройдет, что Манрик приползет обратно на коленях вымаливать, как раньше, крохи внимания. Лионель был неправ.
Осознав, что все кончено, что все действительно кончено, Лионель разозлился по-настоящему. На Леонарда, но больше на себя. За то, что по привычке планировал, когда им лучше встретиться наедине. За то, что ему ночами снился Леонард, сладко улыбающийся и покрывающий поцелуями его бедра. За то, что никто другой, даже Росио, Манрика заменить не мог.
Лионель не упускал ни единого случая уколоть, задеть, напомнить о любом промахе. Сам искал Леонарда, практически преследовал его. Его поведение почти переходило границы приличий и вызывало не одну поднятую бровь. Угроза его репутации, всегда действующая отрезвляюще, казалась не более чем досадной помехой. Как Манрик посмел? Забыть свое место? Уйти? Ослушаться его, Лионеля?
За эти годы — Создатель, неужели прошло семь лет? — Леонард незаметно умудрился врасти в его жизнь, стать неотъемлемой ее частью, пусть стыдной и иногда раздражающей, но неотъемлемой. Его отсутствие причиняло физическую боль. Леонард ушел и забрал с собой свой смех, свой голос, тепло своего тела и вкус своих губ.
Росио, разумеется, заметил перемены в настроении Леонарда. Но они с Росио никогда не говорили о чем-то личном, тем более о слабостях. Если Алва что-то и знал, он деликатно промолчал, и даже от широты души постарался отвлечь. Собой.
Вот только к ужасу Лионеля секс с Росио приобрел горький привкус ошибки. Росио никогда не был его. А Леонард был. Лионелю всегда казалось, что это совершенно не важно, но как же он ошибался.
Ничего особо не изменилось, и в то же время изменилось все. Лионель всегда считал себя бессердечным, только отчего в груди каждый раз что-то мерзко ныло, когда он вспоминал, что Леонард больше не его? Несколько лет он злился на Леонарда, несколько лет — на себя. Это неправильно, так не должно быть. И вот, когда он уже был готов наступить на горло своей гордости и идти извиняться, убеждать, исправлять ошибки молодости, наступил Излом. И стало поздно. Окончательно и бесповоротно поздно. Леонарда убили.
Лионель всегда взрослел рывками и учился исключительно на потерях. Смерть отца. Уход Леонарда. Смерть Леонарда.
На нем висела вся Западная армия, от него зависела судьба страны, а он сидел и уже час смотрел пустым взглядом на донесение, в котором в том числе упомянута смерть одного не самого компетентного генерала.
Но ценность Леонарда же всегда была не в его военных талантах. Ценность Леонарда была в его улыбках, в его смехе, в тепле его глаз. В том, что он любил Лионеля, и в том, что Лионель лю…
Маршал резко встал и направился к походному сундуку за вином. Если уж он впервые в жизни собирался признать, что у него есть или, по крайней мере, было сердце, он не мог это делать на трезвую голову.
Кэналлийские слезы отдавали солью. Как поцелуи Росио с того самого дня — привкусом ошибки. Очередная смерть многому научила Лионеля Савиньяка за один момент.
Он почти ненавидел себя, и ему было жаль Леонарда. Ведь, по-хорошему, он всегда был безобидным и миролюбивым. Да, Манрик, но он же не выбирал таким родиться и никому, в отличие от своего отца, не вредил. Лионель сидел на походной койке, пил «слезы» прямо из бутылки и впервые признавался сам себе, что Леонард всегда был, в общем-то, неплохим человеком и совершенно ничем не заслуживал поганого отношения к себе. Не заслуживал насмешек, жестокости и уж точно не заслуживал, чтобы ему швырнули в лицо его чувства, да еще и плюнули сверху. Лионель был дурным, злобным, спесивым щенком, избалованным вседозволенностью и собственным положением. Он своими руками целенаправленно разрушил лучшее, что с ним случалось в жизни, и понял это спустя пять лет.
Леонард, оказывается, всегда был мудрее и храбрее его. Не боялся любить и признаваться в этом, не побоялся уйти, когда понял, что так продолжаться не может. А Лионель так и остался ничему не научившимся дураком, полагающим, что он выше всех этих сопливых глупостей.
Леонард заслуживал лучшего, гораздо лучшего, чем Лионель. Это не благородный граф Савиньяк снизошел до навозника, это хороший человек по молодости полюбил бессердечную тварь. И заплатил за это.
У Леонарда же больше никого после него не было, внезапно вспомнил Лионель. О да, он следил, очень пристально следил. Если бы Леонард после него связался бы с другим мужчиной, Лионель позаботился бы, чтобы об этом узнала вся столица. Эта мысль его не красила, но Лионель отдавал себе в этом отчет — он бы озверел от ревности и не остановился бы ни перед чем. Но Леонард не связался. Даже любовницу не завел. Лионель знал, как никто другой, что у Леонарда вполне здоровые потребности здорового тела. Лионель просто… Сломал его. Вырвал ему сердце.
И Леонард ушел. И до сегодняшнего дня Лионель самонадеянно полагал, что все еще можно исправить, что их отношения можно вернуть. Что он вырос, поумнел, что после Излома он найдет Леонарда, извинится, и все у них будет хорошо.
«Все у них будет хорошо», какая сопливая глупость приходит в голову после бутылки кэналлийского залпом на голодный желудок. Ничего у них не будет, потому что Лионель был жесток и глуп, и Леонард ушел, а сейчас Леонард мертв.
Он встал и, покачиваясь, пошел за второй бутылкой. Может, у маршала Запада и были проблемы поважнее смерти второго сына Леопольда Манрика, а вот у Лионеля Савиньяка, по крайней мере сегодня, точно не было.