Work Text:
Человек влюбляется так же, как и падает с лестницы. Это несчастный случай.
- Роберт Саути
х х х
Шанхай зимой место мрачное, если кто спросит. Но только потому что он сам мрачен. Отражение в зеркале не демонстрирует ничего хорошего. Щетина старит больше, чем легкая проседь у правого виска. Она появилась несправедливо рано. Волосы надо бы подстричь. У мужчин они растут невероятно быстро. Но это значит, что нужно собраться, доехать до Бая… если он пойдет к другому стилисту, где-то тут, на углу и по-быстрому, а Бай об этом обязательно узнает, вне зависимости от причин такого "предательства", он затаит обиду. Сяо Чжань не любил мелкие обиды. Они липли к нему, раздражая, и долгое время он старался минимизировать их количество. Пока просто не минимизировал людей вокруг себя. В Китае это во всех смыслах большое достижение. Он выстроил вокруг себя стены, за которые впускал всего пару человек. И только эти пару человек и имели ключи, чтобы дернуть его, если что.
Он хотел быть актером. А по итогу стал критиком кино и театра. Кроме этого, он стал самым желанным собеседником, ведь умел раскрывать людей не хуже, чем психолог. С той лишь разницей, что деликатно преподносил плоды своей работы на блюдечке широкому читателю. Собеседники на это соглашались каждый раз.
Никто не отказывал господину Сяо.
В это утро он еще не знал, что стал чьей-то последней надеждой.
Пока он просто брился, попросив Siri включить ему любой подкаст из избранного.
Система предпочла познакомить его со свежим трехчасовым аудио о жизни Лесли Чуна.
Сяо Чжань не сказал превраться, но настроение почему-то сразу же кануло к отметке в минус.
х х х
Nanjing Road 73, Shanghai
Начался дождь. Сяо Чжань успел забежать в помещение, когда первая волна ледяных капель принялась стучать по навесам и крышам старого Шанхая. Стряхнув мелкие капли с плаща, он вежливо улыбнулся администратору — девушка подбежала к нему сразу же, кокетливо стрельнув глазками, чтобы помочь с верхней одеждой. Когда-то давно на этом месте была фотостудия. Теперь это очередная кофейня, которая «бережно хранит наследие Шанхая». Со всех стен, в позолоченных на ретро манер рамах, на посетителей смотрят люди, которые приходили сюда делать снимки. Будь то памятная для кого-то личная дата, свадьба, фото для поездок или чего еще. Чжань подхватывает кожаную сумку, на минуту оставленную, чтобы оглядеться и поправить волосы у узкого зеркала. Те, конечно, растрепались жутко. Все-таки стрижка нужна. Это все, о чем Сяо Чжань думает. Кошмарный непрофессионализм, но так уж начался день.
Или он просто устал?
Его ждут за дальним столиком, в самом углу кофейни. Перед этим столиком, конечно же, стоит резная ширма красного дерева. В ней нет прорезей, зато искусно выполнены традиционные для антикварной мебели Китая сцены: двенадцать ученых мужей под цветом персиковых деревьев, или что-то вроде того. Чжань заглядывает за ширму, даря миру вторую вежливую улыбку за день. Его будущая «жертва» отвечает на это невнятно, слегка подняв уголки губ, в то время как менеджер рассыпается в тысяче приятных слов, сразу же хватая Сяо Чжаня за руку.
Тот еле успевает поставить свою многострадальную сумку, как его утягивают на соседний стул.
— … таков имидж, но мы все же решили, что надо раскрыть Ван Ибо чуть больше. Он все-таки переходит на серьезный уровень, его публика тоже растет вместе с ним, и хорошо выстроенный диалог… мы уже взяли смелость заказать кофе, вы не против? Тут замечательная атмосфера, вы выбрали такое удачное место…
Сяо Чжань выбрал это место, потому что это в пятнадцати минутах от дома. Если бы его предупредили хотя бы за пару дней, можно было бы придумать и чего получше, но он промолчал. Он смотрел. Человек, который внезапно принял заявку на интервью от не самого пафосного журнала Китая, при этом уже считай пять лет игнорируя все издания в целом, в которых появлялся… этот человек был странным. Сяо Чжань знал это лицо, прекрасно помнил имя, даже писал несколько рецензий, упоминая юное дарование сдержанными пассажами о большом потенциале. Сяо Чжань, слушая вполуха словесное фонтанирование менеджера, поблагодарил официанта за кофе, отпил небольшой глоток, и все это время просто смотрел. Он не мог понять, что не так. Пока его уставший мозг ему не донес: они оба молча смотрят на друг друга, словно примагниченные, и этот актер к тому же, еще и разучился моргать. Чжань делает это первым и наконец отводит взгляд, снова улыбаясь менеджеру и прерывая его на середине очередного словоизлияния:
— Простите, менеджер….
— Менеджер Лу. Лу Бань.
— Точно. Менеджер Лу. Вы уже можете оставить нас одних, если Ван Ибо не против? Надо бы начинать. Время у всех у нас ресурс важный…
Менеджер бросает опасливый взгляд на Ван Ибо, но тот продолжает смотреть только на критика. Разве что теперь явно расслабился, слегка откинувшись на спинку стула. Лу Бань вежливо кланяется и уходит, показав жестом, чтобы Ибо его набрал, когда они закончат.
Сяо Чжань проводит менеджера взглядом, и по мере его удаления, фальшивая улыбка с лица критика сползает. Он переводит взгляд к своей сумке, в этот раз игнорируя будущего собеседника, и принимается вытаскивать свой кожаный блокнот, черную ручку и набор простых карандашей.
— Вы не работаете с диктофоном или на ноутбуке?
Голос у Ван Ибо низкий и хриплый, словно тот то ли простудился, то ли иногда балуется сигаретами. Чжань бросает на него короткий взгляд, вытягивая один из карандашей. Он совсем не подготовился, хорошо, что у него в принципе есть привычка их точить.
— Нет. Только заметки в блокноте и скетчи.
— Скетчи?
— Рисую тех с кем говорю.
— Каждого?
Забавно. В этот раз его улыбка искренняя, хоть и вполовину не такая яркая. Он качает головой и отвечает: «Только тех, кто этого достоин». Что-то во взгляде Ван Ибо показалось ему знакомым при этих словах, хоть по сути, в них четко прослеживалось легкое самодовольство. Видимо этот молодой актер был уверен, что достоин того, чтобы Сяо Чжань его зарисовал.
— Начнем?
Ибо кивает и наклоняется чуть вперед, затем устраивает локти на столе, чтобы подпереть одной рукой голову. На его лицо сразу же падает тень скуки. Чжань выводит первую строчку в блокноте. Ван Ибо. Двадцать семь лет. Он не поднимает глаз, когда говорит:
— Знаете… многие считают, что вы перестали давать интервью и говорить о себе, потому что вам нечего сказать.
Ван Ибо пожимает плечами и продолжает хранить молчание. Сяо Чжань остается доволен своими иероглифами и встречается с Ибо взглядом. Снова это странное чувство.
Он неожиданно для себя произносит:
— Ты умеешь моргать?
Ван Ибо моргает как раз в этот момент, затем вскидывает брови и неуверенно улыбается:
— Это стандартный вопрос на ваших интервью, господин критик?
Сяо Чжань ничего не отвечает, берется за карандаш, но не собирается рисовать. Он пишет слово «юность?», и снова спрашивает, в этот раз более осознанно:
— Ты согласен с тем, что тебе стоит наладить более тесные отношения со своей аудиторией и поговорить с ними более прямо через интервью?
— Нет. Почему вы не спросите, из-за чего я согласился на это и выбрал ваш журнал?
Сяо Чжань слегка морщится. Ему не нравится, когда роли меняются. Но он идет на уступки. Отложив карандаш, он плавно складывает руки на груди, и спрашивает Ван Ибо слово в слово: «Почему ты согласился на интервью и выбрал журнал в котором я работаю?».
— Потому что хотел с вами поговорить.
На этом моменте Сяо Чжань внутренне замер, хоть и внешне остался без движения. Мысли стали хаотично копаться в его публикациях за последние месяцы, да и годы. Он написал что-то плохое о Ван Ибо? Чем-то его задел?
Пока Чжань пытался понять, что и когда пошло не так, Ван Ибо продолжил:
— Я вам безразличен.
— Прости?
— Вы никак не оцениваете мою работу где бы то ни было. Всегда одно и то же, как бы я ни старался.
— Это тебя обидело?
— Нет.
Сяо Чжань не понимает. Молчание продолжает тянуться. Чжань отводит взгляд вновь первым, и опять же запивает неловкость кофе. Слишком горчит, но может, это его действительно взбодрит. За стенами кофейни продолжает лить дождь, загоняя внутрь все больше посетителей. Хлопают зонты, раздается смех, в очередной раз заводится кофемашина. Входная дверь звенит золотыми колокольчиками, возвращая Чжаня из очередного оцепенения к жизни. Он вдруг ощутил дежавю, но наваждение сразу же рассеялось, как только было замечено. Прочистив глотку, Чжань бросает осторожный взгляд на Ибо, который продолжал смотреть на него без каких-либо явных эмоций.
— Наверное я действительно никак не оценил твою работу. Я не знаю, как оценивали ее другие, как критик, я берегу свое виденье, на него ничего не должно влиять, кроме моего опыта и насмотренности. Чужие мнения испортят истину.
— Именно по этой причине.
— Что?
— В вас нет никаких мнений кроме собственного и вы его бережете. По этой причине я и выбрал вас.
Ван Ибо говорит это вроде и ровным тоном, а вроде словно делает великое одолжение и Сяо Чжань должен почувствовать себя избранным. Он его выбрал, понимаете ли. Сяо Чжань усмехается в кружку и делает еще пару глотков, снова берется за карандаш и решает покончить с этим делом как можно быстрее. Тогда он успеет и заглянуть к Баю, день встанет на свои обычные рельсы, к ночи он оформит интервью в статью и…
— Вы ведь хотели стать актером, верно?
А ведь Сяо Чжань только открыл рот, чтобы задать свой вопрос, но не тут-то было. Кое-кто сделал «домашнее заданее» лучше, чем он сам, изучив Сяо Чжаня вдоль и поперек. Ибо продолжает смотреть и на его лице появляются первые видимые эмоции: какая-то нежная улыбка, которая живет и в глазах. Разве Чжань замечал нечто подобное, когда смотрел на это лицо во весь экран кинозала? Так смотрят на любимых при первой встрече в первом акте чего бы то ни было. Тот самый момент щелчка. Чжань полагает, что кофе наконец-то выбросилось в кровь, раз сердце в этот момент слегка ускоряет ритм. Он просто кивает, опуская грифель карандаша на бумагу, надавливая, по правде, слишком сильно:
— Хотел, но передумал. Ван Ибо, так как интервью с тобой свалилось на меня внезапно, мне будет проще, если ты немного поможешь мне и скажешь, о чем в принципе ты хотел бы…
— О несбыточных мечтах.
Грифель ломается. Не критично, но неприятно. Чжань откладывает карандаш спокойно, хоть то ли кофеин, то ли слова этого человека, незатейливо вывели его из гавани спокойствия в свободное плаванье. Надо собраться. Это все бессонница, недостаток витаминов, что там еще, дурацкая погода…
— Несбыточные мечты. У тебя такие есть, Ван Ибо?
— Множество.
— Но ведь какие-то и сбылись?
— Говорят, что это самое худшее, что может случиться с человеком.
— Когда мечты сбываются? Разве не хуже, когда они не сбываются?
— Хуже вообще не мечтать.
Сяо Чжань невольно фырчит и снова улыбается, затем отводит взгляд в сторону окна, почесывая щеку. Окно, кстати говоря, должно было выходить во внутренний двор, но вместо этого было забито темными досками со стороны улицы. Черт знает, что за ним.
Сяо Чжань выдыхает: «Ладно». Он подозревал, что дело пойдет туго, но он просто к этому не готовился от слова совсем. В его расписании на сегодня был только поход в маркет, возможно букинистическая лавка и звонок на другой конец света ближе к шанхайскому вечеру. Пальцы Ван Ибо подтягивают к себе низкий стаканчик со стикерами сахара. Он перебирает их, в кои-то веки перестав наблюдать за критиком, а затем спрашивает:
— Вы когда-то любили?
Сяо Чжань вскидывает брови, все еще смотря куда угодно, но не на Ван Ибо. Затем опускает голову, смотря на свои иероглифы, и решает, что все это будет беседой.
Беседой двух незнакомцев, которые где-то застряли или куда-то едут, хоть они сейчас вольны уйти в любой момент. Он тянет задумчивое «м-м», затем выдыхает: «Да, Ван Ибо. А ты?».
Тот отрицательно качает головой, затем вытаскивает один из стикеров, разламывает его ровно пополам над кружкой. Кружкой Сяо Чжаня. Затем аккуратно убирает мусор, оставляя его рядом со своей нетронутой чашкой. Чжань заторможено говорит «спасибо», хоть откуда Ван Ибо было знать, что его кофе нуждается в сахаре или что он вообще не любит кофе без него? Тот только усмехается и кивает. «Не за что».
— Так значит, твоя несбыточная мечта это полюбить?
— Наверное.
— Но почему же это несбыточно? Любовь может появиться в любой момент жизни и не зависит от…
— Я считаю, что мне нельзя. Так что даже если она появится… я ее придушу.
— Кем надо быть по отношению к себе, чтобы запрещать любить?
Ван Ибо смотрит на него долго, усмешка с лица никуда не девается. Сквозь белый шум кофейни слышен и вой ветра, он пытается пронзить собой старое здание, забирается под кровлю, успевает выдохнуть холодом при каждом открытии двери. Но не добирается до них. Слишком далеко они сидят. Чжань ждет ответа и в этот раз всерьез. Его это почему-то задело.
— Я не знаю. Вы как считаете, кем надо быть?
— Жестоким идиотом?
Ван Ибо в этот раз улыбается, откинувшись на спинку стула и спрятав руки в карманы толстовки. Он согласно кивает пару раз, затем смотрит на свою кружку. Добавляет:
— Думаю поэтому вы безразличны к моим работам. Не верите в мои роли, не считаете их… весомыми. Из-за того, что я на практике не знаю каково это, а мне все равно часто дают персонажей с любовным интересом… вы не верите в эту часть истории. Видите во всем остальном достойную игру, но в этом моменте… вам во мне чего-то не хватает. Я подумал, что любви.
Сяо Чжань прописывает иероглиф «любовь» в своем блокноте, наводит его пару раз, даже когда Ибо уже замолчал. Наверное в этом что-то есть. Но все равно не ясно, к чему все это ведёт.
— Ван Ибо, ты…
— Я подумал, что могу полюбить вас. Чтобы понять. Позволить себе не душить.
Сяо Чжань невольно смеётся и только когда поднимает взгляд, осознаёт, что этот Ван Ибо говорит серьёзно. Он продолжает, не меняя ни тон, ни взгляд:
— Мне нравятся такие как вы.
— Такие, как я?
— Старше. Опытнее. Уставшие.
— М-м. Мужчины?
— Все равно. Будь вы женщиной —ничего бы не изменилось.
— Даже если опустить весь абсурд… даже если… то нельзя просто так взять и полюбить кого-то, Ван Ибо.
— Почему?
Он спрашивает это настолько искренне, что Чжань на секунду теряется. Наверное, он переборщил с успокоительным на ночь, и просто спит сейчас в своей квартире. Совсем скоро его разбудит или звонок, или… или ничего не разбудит. Чжань берется за свой кофе и выпивает до конца. Ван Ибо рассуждает вслух:
— Вы достаточно умны и даже мудры. Мне нравится то, как вы видите мир, то, как анализируется то ремесло, которым я занимаюсь. Благодаря вам я даже лучше подбираю слова, если уж надо говорить, проще учу и понимаю роли. Собственно, из-за вас я и пришел к мысли, что стоит попробовать. Прочел список книг, что вы рекомендовали. Мне особенно понравился…
— Ван Ибо.
Сяо Чжань старается звучать строго и твердо, но вот незадача, эффект смазывается очередным хлопком двери и перезвоном, а затем и вовсе сходит на нет из-за бурного смеха за резной ширмой. Ну какой же бред. Диковинный, странный бред. Ван Ибо смотрит на него. Снова смотрит на него так, как должен был бы уметь смотреть на своих партнёрш.
Сейчас надо попрощаться, отказаться от этой работы, от похода на стрижку тоже отказаться, вернуться домой, выпить чай и забыть весь этот бред….
— Разве вам не одиноко?
Сяо Чжань остается сидеть там, где сидит. Он рассматривает Ван Ибо иначе. Слишком бледная кожа, спрятанные под кепку густые волосы, отросшие видимо в беспорядке, наверное, для роли. Простая черная толстовка, широкие штаны, брендовые кроссовки. Хотя, все брендовое. Если ничего о нем не знать, все еще просто мальчишка. Может, будущий инженер или врач, небо знает кто еще. Выглядит на самом деле младше своих двадцати семи, куда младше. Мелькает мысль, что на мужчин младше, Сяо Чжань никогда не западал. Свой возраст или возраст старше. Чтобы без драм.
— Нет. Не одиноко. А тебе?
— Тогда я тоже совру. Мне не одиноко. Видите, уже ведем себя как любовники.
— Почему?
— Лжем друг другу о чувствах.
В кофейне неожиданно начинают работать динамики. Со стороны бара доносится удовлетворенный возглас баристы. Видимо, белый шум без музыки казался кому-то проблемой. Из динамиков льется какой-то старинный вальс. Музыка знакома, но назвать ее Чжань не может. Ибо жестом подзывает официанта, который время от времени специально смотрит в их сторону, помня, что в их стенах сейчас пьет кофе именитый гость. Он пробирается к ним юрко, стараясь не пялится на Ван Ибо, зато вдыхая поглубже. От актера пахнет именно так, как и ожидалось. Bleu de Chanel.
— Повторите нам кофе, пожалуйста. И, наверное… вы что-то будете, господин критик?
Сяо Чжань отрицательно качает головой. Он занят прописью «одиночества».
Ван Ибо продолжает:
— Принесите нам сет ваших булочек. Сладких и соленых.
Официант кивает и удаляется также быстро, как и пришел. Сяо Чжань размеренно выдыхает, выпрямляясь на своем стуле. Ибо говорит тише и в этот раз его тон звучит мягче:
— Помогите мне тогда. На один вечер.
— Как?
— Представим, что любим друг друга и сидим на свидании. Вы же тоже актер. У нас получится. Я могу вам довериться.
Сяо Чжань молчит. Потом оставляет карандаш в блокноте и закрывает его. Отводит взгляд, затем вовсе убирает все в сумку, но не для того, чтобы уйти. Черт с этим всем.
Когда Сяо Чжань снова смотрит на Ван Ибо, тот видит в нем то, чего, тот клялся, нет.
Он улыбается чужому одиночеству своим, а затем шепчет: «Никогда не пробовал шанхайские булки с мясом. Чего стоит ожидать?».
Сяо Чжань улыбается краем рта и портит все романтику, неожиданно отвечая: «Оргазма, Ван Ибо». Тот улыбается, затем и вовсе смеётся. Сяо Чжаню почему-то тоже смешно.
Им приносят кофе и то самое ассорти небольших булочек с разными начинками. Ван Ибо уговаривает критика перемешать их все, чтобы никогда не знать, какой вкус их ждёт после укуса. Так проходит вечер.
х х х
Сяо Чжань за ночь следующего дня пишет статью и сам выдумывает интервью, которое нравится агентству Ибо, и в будущем, конечно же, приятно поразит аудиторию актера.
Он думает, что такое свидание больше никогда не повторится. И это хорошо, так ведь?
Он не звонит в Лондон, как собирался. Лежа в постели, он слушает, как барабанит дождь, не собираясь останавливаться всю ночь. Он открывает контакты в телефоне и понимает, что ни с кем не хочет говорить. Кроме.
Он вдруг понимает, что если бы мог, то позвонил бы. Глупость. Как хорошо, что он не взял…
Телефон вибрирует в его руке наглым образом. От неожиданности Чжань чуть было не отбрасывает его, но останавливает себя. Номер незнакомый, и он почти что ненавидит себя за ту надежду, что поселилась где-то под реберными дугами, и принялась цвести.
Чжань принимает вызов. Надежда становится теплом в груди.
— Ты не дал мне договорить.
— Что?
— Я не сказал тебе, какая из книг твоего списка мне понравилась больше всего. Попробуешь угадать?
— М-м… я даже не уверен, что помню, что в нем было… какая из них?
— «Повелитель Чэньцин».
Сяо Чжань поворачивается на спину, зачем-то прикрыв ладонью глаза и улыбается.
О, хрен с ним. Сяо Чжань выдыхает: «Почему-то я так и думал».
Ван Ибо посмеивается, затем продолжает рассказывать и рассказывать, не собираясь умолкать, как и дождь. Сяо Чжань ничего не может с этим сделать. И просто слушает. Обоих.
Зима в Шанхае отвратительна, если кто спросит. Но как часто бывает, именно зимой в Шанхае происходят необъяснимые и чудесные вещи. Наверное, потому что в темное время Шанхай как никогда в них нуждается.
Так думает Сяо Чжань.
На другом берегу Шанхая, в одном из отелей, Ван Ибо продолжает рассказывать критику, как и чем ему понравилась история повелителя Чэньцин, зная ту наизусть.
В своей ладони он сжимает и разжимает старую монетку. Теперь она бесполезна. И на рассвете, он вернет ее туда, где однажды нашел. В воды Янцзы.