Work Text:
Ты должен сделать добро из зла,
потому что его больше не из чего сделать.
Р.П.Уоррен
эпиграф к повести А. и Б. Стругацких «Пикник на обочине»
В Кардроне жили люди. Пока что жили, поправил себя Валентин, взглянув на дома с заколоченными окнами и теленка, щиплющего бедную осеннюю траву возле плетня. Вторая голова теленка смотрела в небо кроткими карими глазами и игнорировала рысящий мимо отряд фульгатов.
Местные жители оказались ничуть не любознательней двухголовой твари: окидывали всадников взглядом и возвращались к своим делам. Прискачи сюда хоть император Дивин, хоть толпа кровожадных морисков – и те никого не взволновали бы. Место начиналось сразу за северной околицей, дышало на Кардрону таким ужасом, что все прочее бледнело и выцветало.
Регент поднял руку, останавливая отряд возле приземистого, закопченного и, вероятно, единственного в Кардроне кабака.
- Ансельмо, расквартируй людей. А нам сюда, господа. – Мир мог меняться, умирать, сходить с ума, но уверенность герцога Алвы была непоколебима. Валентин хотел бы выработать в себе подобную уверенность или железную веру в успех графа Савиньяка, но приходилось обходиться умением маскировать свои чувства.
Изнутри кабак оказался столь же непригляден, как снаружи. Пахло пивом и пережаренным мясом, пара-тройка посетителей топталась возле стойки, а в дальнем углу сидел тот, кого они искали. Проводник, о котором ходило столько слухов по всему Надору, человек, давно не числившийся среди живых.
Он не был выходцем и не так уж изменился со времен Раканы, где Валентин видел его в последний раз. Пожалуй, чуть раздался в плечах, был плохо выбрит, собрал отросшие волосы в хвост, да оделся как лесник или деревенский охотник. Легко поднялся на ноги, поклонился, будто находился при дворе короля Альдо – и нисколько не удивился их появлению.
- Герцог Алва, герцог Придд, граф Савиньяк. Чем могу быть полезен?
А вот голос стал иным. Никогда раньше Ричард Окделл не говорил так негромко и мягко, не говорил так, будто рядом спал кто-то, кого нельзя будить. Голос регента по контрасту показался резким и слишком громким:
- Герцог Окделл. Приятно убедиться, что был прав в своих предположениях. Покойный Дювье лгать умел складно, но неизобретательно.
- Не думаю, чтобы он вам солгал, - Окделл был все так же невозмутим. – Не называйте меня герцогом. Кажется, вы передали титул дяде Эйвону, пусть ему и достается. И о Дювье говорить не надо. Скверная смерть.
Он многое знал о происходящем в мире, этот тихий Ричард Окделл, и Валентин поймал себя на том, что не хочет иметь с ним дела. А если уж иметь, то для начала убедиться, что это все еще Ричард Окделл. Не всякую неназываемую тварь можно узнать по лиловым слезам в глазах.
- Итак, вы расстались с миром и ушли в отшельники, - регент уселся на убогую скамью как в кресло, забросил ногу на ногу. – Весьма почтенный выбор, Окделл. Но мир в моем лице не намерен расставаться с вами, по крайней мере, пока что.
- Вам нужен не я, а проводник, – Окделл вздохнул и покачал кружкой, которую держал в руке. – В Место, к шару судеб.
- Вижу, вы стали догадливей, чем в былые дни. Не хотите идти? Я уважил бы ваше нежелание, вот только, судя по всему, более подходящего проводника не найти. И вам придется-таки оставить местное пиво, кстати, наверняка скверное, и сесть в седло.
Окделл покачал уже не кружкой, а головой.
- Нет.
- Вы отказываетесь? – Голос у графа Савиньяка был неприятный, значит, и он разделял чувства Валентина по поводу их будущего проводника. И все равно был намерен хоть шантажом, хоть угрозами, гнать Окделла в самое опасное место во всех Золотых Землях и следовать за ним сам.
Регент приподнял бровь, вмешательство графа его не то насмешило, не то задело. Окделл на Савиньяка даже не взглянул, казалось, он считает участником переговоров одного только Алву.
- В седло я не сяду, и вам тоже придется спешиться. Лошади там сходят с ума быстрее людей, зачем их напрасно губить? Пешим порядком ходу около двух дней в одну сторону, еду и воду надо нести с собой. Дорога тяжелая, по лесу и горам. Лишних не возьму, ни слуг, ни охраны – идут только те, кому нужен шар. Да, огнестрельное оружие внутри не действует, и шпаги тоже придется оставить здесь. Там всюду смерть, гарантировать, что вы дойдете и тем более вернетесь, я не могу. И, если все-таки вы пойдете, то вам придется беспрекословно подчиняться моим указаниям.
- Блистательно. Десяток причин, чтобы мы туда не совались, осталось добавить запрет на вино и потребовать с нас обет молчания. Но знаете ли, - Алва качнулся вперед, вглядываясь в хмурое лицо Окделла, - я все равно иду. Не тратьте зря время, собирайтесь.
- И запомните, - снова вмешался Савиньяк, - если мы не вернемся, мои фульгаты сожгут эту деревню вместе со всеми жителями.
Вот теперь Окделл на него взглянул, да так, что Валентин мгновенно узнал бывшего однокорытника. В серых глазах плескалось бешеное негодование. Он моложе меня, подумал Валентин. Показалось на миг, будто последние три года прошли мимо Окделла. Показалось - и перестало.
- Вряд ли этот акт мести воскресит вас или остановит меня, граф Савиньяк, - процедил Окделл, отставляя кружку в сторону. – А жители даже выиграют: огонь милосерднее Места, и убивает быстрее.
- Лионель, я могу поручить тебе сборы? – Алва глянул на друга снизу вверх, и взгляд был легко читаемым приказом. Савиньяк коротко кивнул и покинул таверну. – Вам, Окделл, по опыту известно: попытки жульничать в игре со мной приводят игроков к весьма жалкому финалу. Так что предательства я от вас не жду. Нелогично, учитывая наше прошлое, как вы думаете?
- Я думаю, что вы опоздали с этим походом. – Окделл снова затих и наклонил голову, спрятал глаза. – Но право искать шар – за вами. Так что я отведу, а дальше как хотите.
- Вот и превосходно. Выходим через час?
- Выходим на рассвете. Лучше переночевать под крышей, закат уже близко.
+++
Солнце в Кардроне садилось раньше, чем ему следовало бы. Булькнуло в сизые тучи, словно камень в болото, и настал мрак. Свеча оказалась слишком тусклой, чтобы читать, и Валентин поднялся, расправил плечи, встряхнул руками, разгоняя застоявшуюся кровь. Неприятно. Они еще не добрались до Места, а тело уже требовало передышки: легко набирало усталость и долго не желало восстанавливаться. Что ж, лучшее решение сейчас – лечь в жесткую крестьянскую кровать, уткнуться в подушку, пахнущую укропом и клевером, и дать себе отдых до утра.
Но сон не шел, темнота не успокаивала, давила, а за стеной все не прекращалось бормотание – регент и граф Савиньяк обсуждали предстоящую дорогу. Снова и снова разговоры о том, что они планируют и на что рассчитывают, чего не знают и что им хотелось бы знать. Раньше Валентин неизменно участвовал в таких разговорах, искал их, нащупывая пути к средоточию власти. Но сейчас ему хотелось только одного – заснуть и не слышать, как регент устало говорит:
- …самый тупой из известных мне способов самоубийства. Поэтому завтра мы идем вслед за надорским вепренком. Кстати, ты слышал, что здешний народец говорит про кабанов? Если внутри тебе повстречался кабан – иди за ним, он выведет.
Ответ графа прозвучал глухо, Валентин разобрал только:
- …не воспользовался бы.
- И напрасно, Ли. Если единственная альтернатива – поражение, можно и поступиться предрассудками. Особенно после того, что случилось с Арно.
- Мы не знаем, что случилось с Арно, - слишком ровно ответил Савиньяк.
- Не знаем. Потому что из отряда в сорок человек не вернулся ни один, - Алва тоже сменил тон, заговорил резче, и Валентин поморщился. Наедине с Савиньяком-старшим в поведении регента чаще проглядывали мелкие человеческие слабости. – Поэтому теперь пойдем мы, и пойдем с Окделлом. В этой войне сила не на стороне больших батальонов.
- Это не война, Росио.
Регент не ответил – Валентину представилось, как он пожимает плечами и откидывает голову назад. Для Алвы это определенно была война, он шел в проклятые земли как диверсант в тылы противника. Для Савиньяка их путешествие было скорее исследовательской экспедицией, а для самого Валентина…
Арно исчез двадцать три дня назад. Надорское Место было самым обширным и жутким из всех, но в малых Местах: в Алати, в Старом Эпинэ, в горах возле Торки, в «диком квадрате» под Олларией – случалось, люди блуждали и месяц, и полтора, а потом возвращались в нормальный мир. Измученные, слегка тронувшиеся умом, обгоревшие или увечные, но живые. Найти человека в дебрях Надора вряд ли просто, но Валентин намерен был попытаться. По крайней мере, он должен знать, что там произошло.
Спор за стеной угас, голос Алвы начал тихонько выводить песню, Валентин уже слышал эту мелодию, знал и название. «Песня о рассветном ветре», когда-то Арно под настроение даже переводил ее Валентину на слух.
«Может быть, песня сердцу подскажет,
Стоит ли жизни шальная мечта…»
Где-то на середине Арно махнул рукой: «Слишком длинная», и Валентин до сих пор не знал, вернулся ли домой отважный капитан, или волны унесли его корабль в закат.
К голосу Алвы присоединился второй – более высокий и менее гибкий. Никогда прежде Валентин не слышал, чтобы граф Савиньяк пел.
+++
Утро в Кардроне оказалось таким же ясным, каким могло бы быть утро конца Летних Молний в любом нормальном месте. Солнце еще не вынырнуло в небо, но лесистый склон, куда им предстояло взбираться, уже наливался золотисто-бурым сиянием. Трава блестела от росы.
Ремни дорожной сумки давили плечи, но идти было довольно легко – дорога из Кардроны в Надор раньше считалась неплохим трактом. Сейчас он был пуст, и только они вчетвером тревожили дорожную пыль.
- Куда мы направляемся, к Надору? – прервал молчание Савиньяк, и Валентин подумал, что Окделл – собранный и угрюмый - не удостоит его ответом, но тот отозвался:
- В Надоре нам нечего делать. Пока идем по дороге, сколько удастся, это самый легкий вход. Внутри… Если до Синих скал дойдем трактом, значит, повезло. Если нет, то лесом, опять же, на Синие скалы. Оттуда – по долине Гальянки, пока можно будет. Если Гальянка пузырится, тогда в обход, болотами. Если в болота тоже не пустит, дадим большой крюк через Сухие Кости, на бывший Старостин покос. Это дрянной путь, потому что через хутор придется, а там пустырник. Но ничего, уши заткнем и как-нибудь проскочим. Хорошо бы бляху подцепить по дороге... но шансов немного.
Из всей этой речи Валентин уловил только, что перспективы на день неопределенные и ни в каком случае не радужные. Граф вряд ли понял больше и решил прояснить детали.
- Что нам может помешать идти по дороге? Гальянка – река или ручей? Что опасного в том, что она пузырится? И что вы называете бляхой?
- Сами увидите, если дойдем.
- А почему нельзя брать шпаги?
У каждого на поясе остался только кинжал, Окделл настоял на этом перед выходом из села, и Алва первый, фыркнув, отстегнул ножны, бросил шпагу на руки капитану Винсенте. «Сохраните в целости, Ансельмо. На досуге можете освежить навыки в фехтовании».
Вместо ответа Окделл огляделся, поправил заплечный мешок, вынул из кармана короткую сосновую палочку, помахал, да так и пошел дальше с веткой в руке. И только потом изволил ответить:
- Чтобы вы не зажарились на своих шпагах, как цыплята на вертеле, граф. Внутри часто случается... вдруг зажужжит, синий огонек из воздуха прыгает на кончик шпаги, и как молния по ней идет. Шпага в куски, подкопченный хозяин лежит рядом. И с любым длинным железом так же.
- Вот такой огонек? – подал голос Алва, указывая пальцем.
Все, кроме Окделла невольно дернулись, поворачиваясь. На ветках рябины, среди созревающих рыжих кистей подрагивал яркий даже на солнце шар размером с детский кулачок.
Окделл глянул, кивнул и прошел мимо потрескивающей синей смерти.
- Он самый. Редко кто их просто так может высмотреть, вам всегда везет, герцог.
- Я могу его коснуться? - Алва шагнул к кусту.
Савиньяк ухватил его за рукав, Валентин, и тот потянулся остановить регента, но Окделл даже не обернулся, бросил только:
- Не успеете.
И правда, шар синего света вдруг исчез, не оставив по себе ни дыма, ни копоти.
После этого инцидента возобновлять разговор как-то не хотелось, а когда любознательный Савиньяк попытался снова задать Окделлу вопрос, тот негромко, колко сказал:
- Хватит. Идите, смотрите, помалкивайте. Не отвлекайте от дела.
Валентин присмотрелся и понял, что повадка Окделла меняется: чем дальше, тем менее размашисто он шагал. Взгляд стал цепким, быстрым и без устали скакал по дороге, кустам, деревьям, придорожным камням. Кажется, даже уши двигались, как у лошади или собаки, ловя звуки. В какой-то момент он начал красться, будто к спящей добыче, и все они вслед за Окделлом стали ступать осторожнее, вглядываться в ровную, залитую косыми утренними лучами дорогу.
Окделл остановился, и в тот же миг Алва предупреждающе тронул его за локоть. Окделл кивнул:
- Вам бы самому в проводники. Вот она, зажора.
Дорога перед ними была абсолютно пуста, разве что над самой землей плясали в лучах пылинки. Будто кто-то прошел тут прямо перед ними, взбаламутил пыль, только следов не оставил.
- Все, господа, отсюда – в обход. Не повезло.
Окделл подкинул на плечах мешок, шагнул к обочине. Оглянулся на спутников, не спешивших следом, усмехнулся очень не-окделловской кривой, безрадостной усмешкой.
- Ее не видно, но это смерть. Зажора висит в воздухе, и что бы туда ни попало... – Он подобрал с земли еловую шишку, несильно размахнулся, кинул вперед, на дорогу. Та врезалась в землю с чавканьем, как бревно, оставила в колее продолговатую дыру и исчезла.
- Видите? Человека расплющило бы в блин. А эта еще и голодная. Ползет к людям в селе, на Весенние Волны пятью хорнами дальше была. В лесу, в траве их бояться нечего, зажоры живут только над гладкой поверхностью. Над землей, над плоским камнем... над прудом может. И если есть одна большая, как тут, то и мелкие рядом, не обойдешь. Двигайтесь, господа мои. И запоминайте маршрут.
+++
Полдень застал их на склоне холма – теплом, прогретом солнцем, пахнущем полынью. Безопасном. Так сказал Окделл, сбрасывая с плеча видавший виды темно-красный заплечный мешок.
- Безопасно. От вершины до той коряги. - Внизу, шагах в ста, торчал остов обгорелого дерева. Странный, но в чем именно странность, от сознания ускользало. Слишком много непривычного попадалось на глаза с утра, чтобы задумываться, сил на это хватило бы разве что у легконогого Алвы, остальные еле тащились. Сапоги нещадно натирали пальцы, и Валентин с удовольствием разулся, ткнул гудящими ступнями в мягкую траву.
- Мы движемся слишком медленно?
- Нормально, - Окделл осторожно налил что-то в крышечку от фляги, хлебнул.
- Касера? – Алва лежал, закинув руки за голову, закрыв глаза – но от его внимания мало что ускользало.
- Вода. - Окделл закрыл флягу.
- Итак, Синие скалы мы миновали. - Если Савиньяк и устал, то старательно маскировал утомление деловитостью. А может быть, интерес к Месту перевешивал все остальное. – Правда, их следовало бы переименовать в Красные.
Синие скалы кровоточили, но в последнее время это не было такой уж редкостью. Даже вне Мест красно-коричневая жидкость начинала выступать из камней или из почвы. Сьентифики утверждали, что это окислы железа под влиянием внутреннего тепла земли переходят в жидкое состояние и выдавливаются наружу. Только сьентификам веры не было. Люди шептались, что земля возвращает всю невинно пролитую кровь и что близок последний суд. Согласно Книге Ожидания, за кровью из камней в скором времени должны были последовать черные молнии, огненные дожди, нашествия ядовитой саранчи и явление Создателя во славе. Валентин не был уверен, что события пойдут именно в таком порядке. Но то, что последний Излом не повернул, а сломал колесо, не раз обсуждалось у регента, и Алва неспроста взялся изучать Места и отправлять туда лазутчиков. Возвращались лазутчики редко, и толку от их сбивчивых докладов было немного.
- Судя по всему, таинственная Гальянка должна найтись где-то в лощине за холмом. И в той же стороне обещанные вами болота. А что вот там, за долиной? Белое?
Окделл недобро покосился на Лионеля.
- А какая вам разница, граф? Или планируете потом сами сюда ротозеев водить и деньги собирать? Забудьте. Ваше дело идти, запоминать маршрут и не вляпаться в неприятности.
- Трудно не вляпаться при нехватке информации. Мне кажется, или некоторых тем вы избегаете? - Савиньяк тоже сверлил Окделла взглядом.
Неблагополучно было между этими двумя, Валентин никак не мог понять, что и когда он упустил. Он бы не удивился, возникни трения между регентом и его бывшим оруженосцем. Если бы Окделл начал огрызаться на самого Валентина, - тоже объяснимо. Но Алва безмятежно дремал в траве, на вопрос Валентина ответили без враждебности, как будто прошлое в Олларии и Ракане исчезло, не оставив следа. Почему граф Савиньк?
- Хотите, чтобы не избегал, значит? Ну ладно. Там, - палец Окделла ткнул в корягу, - пониже, отсюда не видно, ручей бьет из скалы, хорошая вода. Туда за ней и спускались все, кто ходит внутрь. Но наступил день, и от той воды людей стало наружу выворачивать. Нет, не метафорически. Вопли, вой, хлюпанье, и вот уже мозги, легкие и требуха снаружи, а кожа, волосы - внутри. Там весь склон в этих... кучах, не истлели еще. Лежат, ждут, вдруг вы в гости заглянете. Не желаете прогуляться?
- Там, где белое на склоне - это кости. У вас, граф, отличное зрение, раз вы их углядели. Это рыбаки, человек, может, двадцать или больше. Месторождение выше, штольни еще от прежних времен остались, но на подходах по камням часто гуляет синий огонь, и везет не всем. Но рыбаки туда лезут и лезут, потому что Надор - нищая провинция, а за карасы платят бешеные деньги. Если еще хотя бы год... весь склон побелеет, я думаю, - Окделл говорил тихо, но ожесточенно, рубил слова с размаха, как поленья топором.
Про рыбаков Валентин знал. В Надоре так называли добытчиков карасов, «карасиков». Эти камни сильно взлетели в цене с тех пор как выяснилось, что носить их на теле не снимая – лучшее средство от «бешенства». Добывали карасы только в Надоре, и все россыпи на сегодняшний день находились в пределах Места.
- Ну а внизу... – Окделл фыркнул, - внизу болота, которые вы тут развели, будто мало было дряни. Вот не пустит нас Гальянка, тут-то вы и поплаваете в собственном дерьме.
Валентин заметил, что ладони Алвы скользят по траве, опираются о землю, что Алва садится, распахивая глаза.
- Мы развели?
- Не вы. Он, - Окделл вздохнул, сглотнул какие-то слова, которые хотел произнести, махнул рукой. – Та же мерзость, что по всему миру в колодцах плещется. Не надо было ее трогать. Не надо было с кровью играться. Не надо было вообще... да что теперь? Ешьте, что ли, скоро в путь.
После рассказа о вывернутых наизнанку надорцах аппетита у Валентина не было, и он только для вида прожевал ломтик копченой свинины, прислушиваясь, как Алва и Савиньяк пытаются добиться от Окделла подробностей о зеленой скверне. Бессмысленно, Валентин знал это еще по Лаик: если Ричард упирался, добиться от него чего-то лобовой атакой было невозможно.
- Упрямец, – улыбаясь, сказал Арно.
Валентин вздернул голову. Никакого Арно рядом, конечно, не было. Он вдруг появился в голове Валентина – голос, улыбка, глаза - и тотчас исчез. То ли воспоминание, то ли какой-то новый фокус этого вывихнутого Места.
+++
- Держись, - твердил Арно, - держись, Зараза. Смелее, полковник Придд. Ползи, или я тебя покусаю. Давай, ты и не такое видел.
- Такого не видел, - пробормотал Валентин, по пояс проваливаясь в зловонную зеленую жижу.
- Значит, пришло время обогатиться новыми впечатлениями, - заключил Арно, протягивая руку. Знакомая крепкая ладонь потянула вверх, и Валентину удалось выкарабкаться на кочку. За спиной раздался всплеск: граф Савиньяк, очевидно, угодил в ту же ловушку, и Валентин обернулся, чтобы помочь ему выбраться. Окделл, обогнавший их шагов на пять, остановился и махнул рукой: мол, некогда возиться, вперед! Алва отряхивал измазанную зеленью полу дорожной куртки.
Гальянка их не пустила. Она текла в живописном узком ущелье и когда-то, наверно, была отличным местом для горной рыбалки. Теперь над водой в воздухе вскипали, переливались всеми цветами радуги прозрачные пузыри. Совсем как те, что из мыльной воды выдувают через соломинки дети, только больше и ярче. Хрустальнее. Пузыри танцевали, поднимались выше – в рост человека, в полтора роста, - и хлопали, исчезая. Всюду, куда попадали брызги, на глазах чернела и умирала трава. А над обугленными берегами взлетали новые и новые сияющие грозди, взлетали и взрывались, взлетали и взрывались.
Все было ясно без слов, и Окделл развернулся, зашагал обратно, к спуску, заросшему весьма недружелюбным на вид кустарником. Алва отважно последовал за проводником и вломился в кусты, как в ряды вражеской пехоты, ядовито комментируя каждую свежую царапину и каждую новую дырку на штанах.
- Заткнитесь, монсеньор, - весьма невежливо, но по-прежнему тихо велел Окделл. И добавил мягче. – Терпите и поберегите кожу, всех касается.
Сказать было проще, чем сделать, они лезли через кошкины заросли не меньше часа, руки у всех были в крови и занозах. Воздух пах дурно, под ногами хлюпало, и Валентин чувствовал, что надолго его не хватит. Постепенно заросли редели, в какой-то момент он смог поднять голову и увидел, что ждет их впереди.
Болото. Не живое – размеченное одинокими сухими деревьями, полное мхов и трав, пахнущее багульником, а мертвенно-зеленая жижа, подернутая белесыми пятнами, вспухающая там и тут бурыми глиняными кочками. В нос бил густой, тошнотворный запах – смесь трупной вони, скисшей крови и нечистот.
- Может быть, лучше через Сухие кости? – изысканно-вежливо осведомился Алва. Видимо, проняло даже его.
- Там еще неприятней. И дольше, - Окделл вздохнул. – Если вы думаете, что мне хочется лезть в эту дрянь, то ошибаетесь. Будь оно все проклято.
Повертел в руках свою сосновую веточку, воткнул ее в землю у кромки зеленой мерзости. Валентин заметил целый ряд похожих палок. Восемь, считая последнюю. И первые четыре уже не на берегу, а в болоте. Следы прежних походов? Окделл уже семь раз продирался через это тошнотворное месиво, или то были другие проводники? И живы ли еще те другие, подумал Валентин. Шел ли Арно этой дорогой?
- Прошу внимания, господа, - серьезно сказал Окделл. – Через болото надо двигаться так: по прямой от кочки до кочки, всегда до ближайшей, даже если она не в том направлении, куда вам хочется попасть. Придется долго кружить, но иначе не пройти. Очень прошу, без опытов, - он глянул на Савиньяка. – Самозваных сьентификов я все равно вытащу, но эта зелень в ушах и волосах вас не украсит, честное слово. И наденьте на шею, под рубашки, - он достал из кармана маленькие кусочки караса – просверленные, с продетыми в дырочки кожаными шнурками. – Думаю, вас не накрыло бы и без них, но так надежнее.
Спорить с проводником не стали. Кому как, а у Валентина просто не было сил на разговоры. Предстоящий путь угнетал, но другого выбора ему не предоставляли.
Карас оказался неожиданно теплым, а шнурок – мягким.
- За мной, - позвал Окделл, ступая в зеленую пакость, утопая в ней сразу по щиколотку, - и помните, всегда к ближайшей кочке. Запоминайте маршрут.
Запоминать? Валентин сбился минут через десять, а чуть позже вообще мог думать только об одном: выбраться, выбраться, выбраться из этой помойки, и больше никогда, Создатель, Леворукий, Абвении, мать вашу, кто это сотворил?! Купание в полковых выгребных ямах в сравнении с этим могло бы считаться приятным заплывом. Зелень не просто смердела, она была склизкой, мерзкой на ощупь, она тянулась следом, когда из нее выдергивали ногу, она чавкала, хлюпала, сыто рыгала, заглотив неосторожного по бедра, и не желала отпускать. И она раздражала свежие ранки, если попадала на них. Валентин оступился, почти упал, инстинктивно оперся на левую руку – и горько пожалел. Живо вспомнилось, как в нежном возрасте пяти лет он однажды ухватил в ладони крапиву. А что будет, если это попадет ненароком в глаза?
Савиньяку приходилось не легче, но он каким-то чудом умудрялся сохранять бодрый вид, везучий регент долгое время был самым чистым из всей компании, пока не ошибся, приняв за кочку распухший труп бобра – и теперь ничем не отличался от остальных.
И тут появился Арно. Снова пришел к Валентину, невидимый и неслышимый для прочих. Неунывающий, всегда готовый помочь самый-младший-Савиньяк, Арно был здесь. Он присутствовал вполне ощутимо - подбадривал, подталкивал, тащил из гнилых болотных ям. И уже невозможно было сдаться, не одолеть это проклятое болото, не добраться до цели.
+++
Они выползли на берег без сил, заляпанные зеленой мерзостью кто по пояс, кто по плечи, и повалились на теплую гальку. Сил не было. Просто не было сил пошевелиться, выругаться, достать флягу с водой, хотя жажда жгла горло. Валентин не мог бы сказать, сколько они так лежали, но в какой-то момент зашуршало – Окделл поднялся и хрипло сказал:
- Вставайте, господа... - и засмеялся вдруг коротко и негромко. - Вставайте, господа свиньи, пришла пора умываться. Тут есть почти нормальное озерцо. Пить из него все равно не советую, но выкупаться и постирать одежду можно. И на сегодня кончено, встаем лагерем. Прошли.
«Прошли», и такое облегчение в голосе. Значит, могли не пройти, подумал Валентин отрешенно и подтянул ноги, медленно сел. Поглядел на спутников и чуть не рассмеялся вслед за Окделлом. Регент королевства, маршал, полковник... все они были похожи на спившихся бродяжек. В воротнике Савиньяка-старшего торчали колючки, порванные штаны Алвы обнажали колено – не белое, а зеленое от болотной жижи, да они все были зелеными, и каждый сидел в луже. И разило от них, наверное, жутко, но обоняние милосердно отказало Валентину еще в болоте.
- Хороши, - заметил Алва, блеснув глазами, и подмигнул Валентину. – Самое время принимать приглашения на балы и торжества. Представьте себе выражение лица герцогини Ноймаринен, ввались мы к ней в подобном виде.
Валентин только усмехнулся.
- Если это не самый худший путь, то мне интересно, что ждало в Сухих костях, - несколько меланхолично заметил Савиньяк, выливая болотную бурду из снятого сапога.
Зеленый Окделл вскинул на плечи такой же зеленый мешок и протянул Валентину руку:
- Вставайте, герцог.
Его ладонь была крепкой и теплой, как у Арно. Валентин инстинктивно пожал ее, поднимаясь.
- Спасибо.
Окделл взглянул удивленно, будто даже растерянно и ответил, улыбнувшись одной стороной рта:
- Не за что. Не за что, Валентин.
+++
Ричард привел их к обжитому месту, оказалось, есть и такие в этом безумном краю. Проводники, рыбаки, сам Окделл – неизвестно, но кто-то поставил возле озера, на сухой полянке под соснами шалаш, выстелил его лапником и травой, припрятал в углу несколько одеял, топор, моток веревки, сверток сукна, инструменты – нож, шильце, молоток, еще какие-то железки не очень понятного Валентину назначения. И, самое приятное, там обнаружилось вино. Несколько бутылок чего-то явно местного, темного и кислого – но оно было нужно им после болота и купания в холодной воде озера.
Завернувшись в одеяла, они пустили бутылку по кругу, и Алва заявил, что в такой вечер это конское пойло не уступает Черной крови.
Окделл не ответил. Он разводил костер и, похоже, дело было непростым. Ричард кружил вокруг сложенных в кострище веток и хвои, заходил то с одной, стороны, то с другой, опускался на колено, поправлял растопку, отодвигался на пару шагов, будто художник, оценивающий новую картину, что-то бормотал. Наконец щелкнул кресалом. Протянул руки к бегущим по хвое огонькам, улыбнулся.
- Хоть в чем-то нам сегодня повезло.
- Не всегда загорается? – Даже целое болото скверны не смогло загасить интерес графа Савиньяка к недобрым чудесам Места.
- Загорается-то всегда... но не только огнем, - туманно объяснил Окделл. – Дайте и мне хлебнуть, граф.
Принял бутылку из рук Савиньяка, устало прижал ее к щеке, а потом поднес горлышко к губам, глотнул как следует. И сразу повеселел.
- Должен сказать, господа, вы отлично держались весь день. Еще один такой же, даже меньше, немного удачи – и будем у цели.
- Чтобы вы не огрызались больше на Лионеля, я задам вам этот вопрос: куда и как мы двинемся завтра? - Алва откупорил вторую бутылку.
- Думаете, я не могу огрызнуться на вас? – дерзко спросил Окделл, потянулся, вскинув руки в темнеющее небо, и чуть не потерял одеяло, скользнувшее с плеч.
- Отчего же, вы не раз это делали в прошлом, - хлебнув, Алва передал бутылку Валентину.
Пить по кругу, прямо из горла, было неожиданно приятно. Скверна, универсальное средство для снятия светских условностей и хороших манер, подумал Валентин, делая глоток и отдавая бутылку Савиньяку.
- Тогда не буду повторять прежних ошибок, - Окделл поскучнел и уселся на старое бревно возле костра. – Дальше путь только один, вариантов нет, и это плохо, потому что... впрочем, сами поймете. Весь день будем двигаться вверх, в горы. Тропа есть, и даже неплохая, но она ведет через бывшие копи. Раньше там добывали изумруды – так себе, бледненькие, но по надорским меркам было прибыльно. Копи оказались внутри одними из первых, и их... изменило. Теперь это нечеловеческое место, но выглядит оно как обычное, и от этого можно ну... ошибиться. Главное: ни к чему не приближайтесь, ничего не трогайте, не спросив меня. Вообще. Даже самое обычное, вроде камня на тропе или старой лопаты. Не трогайте.
Он вздохнул, ссутулился, подбросил в огонь пару веток. И, кажется, решил, что инструктаж окончен, но не так-то просто было удовлетворить тягу к познанию Савиньяка-старшего.
- Что будет, когда мы пройдем эти копи?
- Сначала надо пройти.
Похоже, усталость и вино все-таки смягчили Ричарда, потому что после паузы он продолжил:
- Еще одно вы должны знать, поскольку тут все - эории. Мы сейчас уже глубоко внутри, здесь любого из нас может позвать Место. Может быть, и всех, может, и никого. Я не понимаю как это происходит, но Место... думает. И эории ему нравятся, и оно иногда предлагает... – он замешкался, покрутил в руках кусок коры. – Не знаю, как объяснить. Это как бы церковь или замок, оно растет из земли, и можно стать его частью... влиться, встроиться, что ли. И его все равно нигде нет, только в мыслях Места, и оно его показывает. Мне показывало. Очень красиво, очень тянет к себе и очень страшно.
Вот что могло случиться с Арно, вот что с ним случилось, пронеслось в голове у Валентина. Судя по тому, как сжал горлышко бутылки Лионель, ему подумалось о чем-то подобном.
- Вы, однако, на этот зов не откликнулись, - подтолкнул Алва вновь замолчавшего Ричарда. – Почему? Не из страха, я полагаю.
- Потому что я уже раньше выбрал быть проводником, - Ричард глянул на Алву и снова уставился в огонь. – Это только мой долг, я не могу им поделиться с Местом.
- Тверд и незыблем, - в голосе Алвы не было насмешки. – Вы не изменились.
- Глуп и упрям, вы имеете в виду, - без обиды отозвался Окделл. – Дайте лучше еще вина и сухарь, из тех, что не подмокли, и отправляйтесь все спать. Все равно больше нечего рассказывать. Пройдем копи – там и шар увидим, он сразу после, в ущелье. Но чтобы дойти, сейчас надо выспаться.
Больше всего хотелось последовать доброму совету. Прилив бодрости от еды и выпивки исчез, ныли натруженные ноги, тянуло лечь и закрыть глаза. Но Валентин все-таки спросил:
- Будем караулить по очереди?
- Нет смысла. Я посижу, пока не взойдет луна, а дальше и до утра – безопасно, можно спать. Зверье здесь не водится, кроме кабанов да бурундуков, а люди ночью не ходят, даже сумасшедшие.
+++
Засыпая, Валентин видел широкую спину Окделла на фоне оранжевого пламени костра. Проснулся, когда ветки сосен над озером светились белым – луна давно взошла, костер превратился в угли, а на бревне сидели двое.
- ...не претендую на звание прозорливца, но здесь много сообразительности не требуется. Стихии в принципе создания безмозглые, а в этом Месте они окончательно забывают присущие им свойства. Или начинают творить то, что раньше не было в них заложено. Вода ядовита, огонь сам ищет себе жертв, в воздухе висит незримая смерть, скалы... вероятно, и со скалами что-то не так. И это помешательство вытекает из Места как из дырявого котелка, заражает округу, та становится частью Места, и так без конца. И эориев оно тоже норовит подгрести под себя, может быть, кормится ими. Я начинаю думать, что пресловутый шар судеб – всего лишь красивая наживка, которая нужна, чтобы заманивать сюда побольше интересных объектов.
- Тут вы ошибаетесь. Шар... Хотя, впрочем, может быть. Я никогда так о нем не думал.
- Типично для вас.
- Совсем нетипично теперь, просто мы с вами давно не встречались. И я-то, в отличие от вас, видел этот шар и точно знаю: ему от людей ничего не нужно. Месту – да, но оно как-то... оно не хочет никого захватить, просто иначе не умеет. Оно живет, а значит, должно расти.
- Как опухоль, которая убивает того, на чьем теле разрастается.
- А кто виноват, кто ее создал? Мы. Все, в ком хоть капля крови древних богов. Альдо был прав, мир сотворен силами, про которые мы позабыли. И расшатали мир, истрепали, тянули, каждый в свою сторону, пока не порвалось, пока не полезло из дыры всякое... А теперь схватились за головы: конец света, караул! Про Место ведь я слышал еще ребенком, и оно было крохотное, меньше двух хорн шириной. А когда уезжал в Лаик, оно съело уже две деревни, когда летом приехал в Надор, говорили, оно махнуло за хребет на ту сторону, к Гаунау. А когда... после того, как разрушился Надор, оно поползло сюда, на юг.
- Но доказательства. Их нет, юноша, ничто не связывает рост Места и действия эориев. Например, я скажу, что это природный процесс, никак не связанный с человечеством, и что вы сможете возразить? Конечно, вы в свою теорию верите свято, иначе не напустились бы на Лионеля вчера. Но ваши теории...
- Мои? Вы сами знаете, что это так, вы же умирали, вы видели, не могли не видеть, какое оно дырявое - с той стороны. Просто вам не хочется признавать. Вы говорили, что нет ничего глупее, чем жалеть о содеянном, и теперь пытаетесь не жалеть... но, если ошибся, то уж лучше признать ошибку и сожалеть о ней, чем плодить новые.
- В вас говорит сентиментальное раскаянье, свойственное слабым созданиям, которые не в силах изменить ни свою судьбу, ни чужие, и потому только бесконечно жалеют и сожалеют обо всем на свете.
- Эр Рокэ!
- Как я смею?
- Как вам не надоело?
- Надоело что?
- Позировать.
- То, что вы принимаете за позу, на самом деле – искреннее и твердое убеждение. Смиритесь с этим фактом, и поговорим о чем-нибудь другом. Например, как вы вернулись с той стороны?
- Как будто вас это интересует... К тому же я не знаю, что рассказать. Вернулся, когда понял, что умер. Когда пожалел о том, что в жизни сделал не так. Захотел исправить хоть что-нибудь. Оттуда возвращаются, вам ли не знать. Очутился здесь, внутри, рядом с шаром. Голодный, в продырявленной на спине одежде, босиком. Шар ведь большой и теплый, всегда теплый, даже ночью, даже зимой. А я понятия не имел, где нахожусь, лежал возле него, и мы как будто разговаривали.
- Итак, с ним можно общаться. Превосходно, это упрощает задачу.
- Ничего не упрощает. Он вас не понимает, вы его не понимаете, и, как головой в стену, пытаетесь пробиться и объяснить...
- Вы только что блистательно описали процесс нашего с вами общения в прошлые годы. С шаром едва ли будет сложнее.
- Знаете что!..
- Знаю. Вы опять рычите, как раньше, и теперь я готов поспорить на собственную правую руку, что рядом со мной Ричард Окделл, а не тварь из глубин Места.
- А, вот вы почему... хм. Да. В смысле, нет, я не тварь, вы правы. Я, кстати, пытался просить и такое – переродиться, сбросить прошлое, получить силу изменять мир. Он, кажется, даже не услышал, потому что это чисто рассудочное. Понимаете, шар может всё. Только ничего не хочет, и чтобы что-то получилось, хотеть должны вы. Всем сердцем и внятно... если вы ему скажете в шутку: «Желаю алую ройю на веревочке» или «Чтоб ты сквозь землю провалился», ничего не получится. Это должно быть заветное, за что вы бы и жизни не пожалели. Но и этого мало. Я очень хотел спасти Кэртиану, спасти весь мир, чтобы люди, стихии жили мирно и хорошо, но то ли недостаточно сильно хотел, то ли он меня не понял. Может, не понял, что значит «жить хорошо». В самом деле, кому хорошо? Хорошо Талигу – плохо Дриксен, хорошо вам – плохо мне...
- Последнее совершенно необязательно. Прекратите изображать самого обиженного в мире Окделла. Мы с вами отлично уживались, пока вам не вздумалось меня травить.
- Вы что, в самом деле так считаете – что мы уживались? Я эти годы вспоминаю как кошмар, может, кроме Варасты немножко.
- Это потому что вы все вообще воспринимаете как кошмар и любите драматизировать.
- Я?..
- Тсс. Не орите. Дайте им поспать.
- В самом деле... В общем, я много раз пытался чего-то от него добиться. Просил: «Исправь мои ошибки», и тут было ясно, что он хочет знать точно, какие именно. А я не мог... их было столько, и часто одна тянула за собой другую, а про некоторые я так и не решил, ошибка ли это. Начал уточнять, совсем запутался и все отменил.
- Вот поэтому жалеть о содеянном и бессмысленно. Тогда уж надо начинать сожаления с факта своего рождения.
- Это я тоже пробовал. Чтобы меня не было с самого начала. Что вы так смотрите?
- Удивляюсь. Небанально, как минимум, небанально.
- Все равно почему-то не сработало. Может, потому что я не настолько отчаялся. Или не был уверен. Все-таки жаль жизни, памяти своей жаль... А потом, я даже не просил специально, просто вспомнил детство, еще когда отец был жив, Надор, Нэн, матушку. Так захотелось, чтобы оно вернулось – и шар отозвался.
- Вы вернули Надор?!
- Тихо, они же спят. Да, вернул. Только не... он в самом деле стоит на своем месте. И там родители, Айри, младшие, там все наши люди, собаки, лошади. Они живут, у них все в порядке... но этот Надор как за стеклом. Туда нет пути. И им дороги наружу нет. И я могу на них только издали смотреть, а они меня даже не видят. У них там другой Дик есть, ему лет десять, и у него все хорошо.
Повисло молчание. Валентин отметил, что луна уже начала скатываться с высшей точки, свет серебрил теперь только верхушки деревьев, а поляна погрузилась во мрак.
- И что же вы загадали потом, Ричард?
- Потом ничего. Я, как почувствовал, что исполнилось, побежал в Надор. Как был, босиком, домой – и не смог туда попасть. Сел, рыдал, кулаками молотил землю, как припадочный. И понял, что ничего я не придумаю толком, только испорчу все, как с Надором. Получится не жизнь, а как высушенная бабочка под стеклом в натуральной коллекции. И тогда я подумал, что есть люди поумнее меня, которые сумеют правильно захотеть и правильно попросить. Раз мне не бывать спасителем мира, я стану дорогой. Буду показывать путь. Пусть ходит, кто хочет, пусть пробует, а я буду смотреть. Либо кто-то справится, либо я лучше пойму и смогу... Только мне кажется, все уже так продырявлено, что и шар не поможет. Я думал, вы появитесь раньше.
- Мне нечем вас успокоить, Ричард. Но, раз меня записали в спасители мира, постараюсь не обмануть ожиданий. Вы мне так трогательно доверяете – больше, чем самому себе.
- Я ведь был в вас влюблен, эр Рокэ. Крепко влюблен, хоть и сам того не понимал.
- Между прочим, это было заметно, юноша.
- ... Вы не разучились меня смущать.
- А вы, кажется, научились слушать, что вам говорят.
- Разве?.. Наверное.
- Определенно. И говорить вслух то, что хотите сказать.
- Да. Только жаль, что я не всем могу сказать, что хочу, они уже не услышат. Будьте осторожней, эр Рокэ. Если хотите спасти Талиг, или Золотые земли, или весь мир, будьте осторожнее. Мне кажется, вы можете сделать с ними то, что я сделал с Надором. А ведь под стеклом – это хуже, чем никак.
- Завтра посмотрим, что у меня получится. Я не мастер просить, всю жизнь приходилось брать самому, но тут ставки слишком высоки.
- И жульничать нельзя.
- Никаких карт в рукаве, Ричард. О, рукав, кстати, порван.
- С утра зашьете, тут есть из чего поставить заплатку. Идите спать, полночи прошло.
- Последуйте и вы собственному совету, ложитесь.
- Я еще подумаю над завтрашним. Доброй ночи... Эр Рокэ.
- Да?
- На всякий случай, запоминайте наш путь, вдруг вам придется выбираться без меня. Наружу идти всегда легче, чем внутрь, вы справитесь, только не сбивайтесь с маршрута.
- Что вы затеваете, юноша? Ритуальное самоубийство?
- Да нет, просто перед шаром есть последний барьер... вроде ловушки для первого. Это мои Скалы, я там пойду вперед, попробую ее снять. Но не всегда получается.
- Постарайтесь, чтоб получилось. Без вас мы не уйдем.
Раздались тихие шаги, и Валентин услышал, как Алва устраивается по соседству на травяном ложе. Савиньяк-старший, лежавший в углу, спал настолько тихо, что впору было задуматься, не подслушивал ли и он полуночные разговоры. Впрочем, какая разница? Рядом сонно посапывал Арно, Валентин нырнул в знакомый запах, прижался щекой к твердому плечу и погрузился в сон.
+++
- Было очень больно? Умирать, превращаться в... в это?
- Да ну, ерунда. Я уже и забыл. Не придумывай всяких ужасов, здесь уютно.
Валентин стоял на краю поля, а над полем и над Валентином возносился в бездонно-черное небо замок – и камень стен был почти не виден, он служил лишь основой, а замок был соткан из сплетений нитей и жил, и одни сияли огнем, другие текли ручьями, третьи складывались из тумана или дыма. Какие-то были похожи на ветви деревьев, какие-то – на заломленные женские руки. Там и тут из нитей и ветвей смотрели лица. Люди, замурованные в стены, вросшие в них, люди живые, но будто спящие. Один Арно смотрел на Валентина широко раскрытыми глазами и улыбался.
- Только не думай: «О Создатель, они поймали бедняжку Арно в сети и мучают!» Я сам пошел, по доброй воле. Вообще-то, конечно, как по доброй... Либо умирать в той кошкиной болотине, либо сюда. Но я не жалею. Валентин.
- Что?
- Не смотри с таким ужасом. Ну вот я, вот, никто меня не держит.
Арно стоял рядом, бок о бок, смотрел на замок, запрокинув растрепанную голову. Глянул на Валентина и обнял за плечи. Сквозь рубашку (почему Валентин был в одной рубашке?) чувствовалась его рука – мышцы, кожа, тепло крови, бегущей по жилам. Скулу Валентина знакомо щекотнули светлые волосы.
- Понимаешь, я совершенно свободен. Могу идти, куда захочу, и делать что хочу, могу забраться в такие места, куда в прежнем виде и не сунулся бы. Ни боли, ни опасности, ни смерти, пока существует Место.
- Тогда не уходи от меня. Пока мы в этом Месте, будь рядом. Ты ведь не можешь теперь наружу?
Арно покачал головой, вздохнул, уткнулся носом в шею Валентина. Все-таки это тюрьма, подумал Валентин. С другой стороны, если бы Арно ослеп или лишился ног, его тюрьмой стал бы замок в Сэ. Есть тюрьмы похуже.
- Арлетта по тебе скучает, но держится.
- Да я догадываюсь. Передавай от меня поклон, когда вернетесь.
- Ты не просишь, чтобы я остался здесь. Ричард предупреждал, что Место будет нас заманивать.
Арно обиженно ткнул Валентина в бок кулаком.
- Ты спятил! Я же не марионетка какая-то.
И пустился объяснять, как всегда, быстро и красочно. Место скучает. Стихии скучают, потому что этот мир когда-то замышлялся сразу с людьми, и их не хватает. Тоскует оно, воет, как волчица, у которой украли выводок. А обычные люди тут жить не могут, ну ты сам видел, жуткое дело, всюду трупы. Вот Место и берет себе, кого удается упросить, кто сильный. Переделывает, чтобы им внутри было безопасно. Населяет себя. Страна, которая сама себя населяет, представь только! И, выходит, я теперь надорец, вот бы Ричард удивился. Местный во всех смыслах, - Арно рассмеялся.
- А почему ты сам ему не скажешь? И брату не показываешься.
Смех затих.
- Да им не очень хочется меня видеть. Дик вообще уперся в одно: внутрь – наружу, внутрь – наружу. Почти секс, только без удовольствия. Все надеется привести сюда кого-нибудь, кто вернет мир в прежнее состояние. Если ему удастся, мы все исчезнем вместе с Местом, так что по-хорошему мне бы надо ему мешать. Но я не хочу, - Арно грустно пожал плечами. – Старшему не до меня, он боится, что Рокэ здесь убьется и безо всякой пользы. Бдит. Ну, что я им буду навязываться? Тебе-то я точно не помешаю, верно?
Верно, мысленно согласился Валентин и тоже обнял Арно, обхватил руками и прижал, сколько хватило сил. Зачем ты врос в это странное Место, зачем, уж если врастать – то в меня.
- И все-таки, почему ты не зовешь остаться?
- Я боюсь, тебе тут не понравится. Ты всегда был сам по себе, как глубокая вода: сверху гладко, внутри морские кошки. А мы тут все немного... как бы сказать... тут людно, Валентин. Не то чтобы мы все сливались в одно, но друг друга слышно. Тебе, наверно, будет неуютно.
Мне будет неуютно, я привык к одиночеству, подумал Валентин, а Арно здесь как рыба в воде, он всегда любил людей, был частью семьи... Впрочем, и у меня есть семья, и одно время я тоже был частью чего-то. Частью Приддов. Не то, чтобы это было особенно приятно. Не то, чтобы мне хотелось такое повторять.
Он замолчал, и Арно, кажется, понял молчание как намек.
- Знаешь, я, наверно...
- Стой.
Валентин поймал его руку, сжал.
- Не вздумай. Я хочу, чтобы ты был со мной, пока это возможно. Не уходи.
Арно кивнул.
+++
Он не обманул и сидел рядом с Валентином за завтраком, шел следом за ним по узкой тропке, все выше и выше поднимаясь в горы, приставал на привале:
- Зараза, ты же понимаешь, что мне вода больше не нужна. Ну пей досыта, я тебя прошу.
Валентин усмехался и отправлял в пересохшее горло маленький глоток. Может быть, я тебя отсюда и вытащу, думал он. Если этот шар действительно слушает заветные желания, то у меня одно есть.
Каменистая тропа ложилась под ноги словно нехотя, солнце пекло, как летом, идти было тяжело, и Окделл дважды объявлял короткие привалы. Первый – на площадке возле входа в узкую пещеру, дышавшую подозрительным, цепким холодом. «Это неопасно, только внутрь не лезьте, там снизу ведьмин студень подтекает».
Второй – под низко нависшей скалой, куда проводник торопливо загнал их, потому что надо было переждать какой-то «жгучий пух». Посмотреть на этот пух не пришлось никому, даже упорному Лионелю. «Хотите потом гулять как паленая кошка, без волос и с волдырями?»
Ближе к обеду тропа начала спускаться вниз и становиться шире. Казалось, еще недавно здесь ходили люди и лошади, ездили телеги, и Окделл предупредил:
- Вот отсюда начинается. Помните: ничего не касаться, с тропы не сходить. Если можете, двигайтесь за мной след в след.
И сбавил шаг, но как-то неохотно, с сомнением. Глядел по сторонам, словно в любой миг ждал выстрела, хотя опасным место вовсе не выглядело. Унылое и неинтересное, так описал бы его Валентин.
Каменные дома - давно заброшенные, без крыш и дверей, во дворах растет самая обычная на вид крапива. Разбитые деревянные ворота, одну оставшуюся на петлях половинку качает ветер. Мелководная речка в долине, на ее берегах – груды камня и какие-то ржавые железные листы, возможно, промывочные сита, а может, что-то еще, много ли Валентину известно о процессе добычи изумрудов? Остов сгоревшего водяного колеса возле омута. Скелет коровы на склоне, желто-серый, дочиста обглоданный ветром и дождями. Невеселое место и очень тихое. Валентин вдруг понял, что звуков просто нет – ржавые петли ворот не скрипят, река не журчит, прыгая по камням, даже их шаги бесшумны. Шедший сразу за Ричардом Алва обернулся, что-то сказал Савиньяку – Валентин не услышал ни слова.
Надо заговорить, спросить у Окделла, что происходит, узнать, как прозвучит хотя бы собственный голос... но Валентин не успел.
Ричард обернулся, закричал. По широко распахнутому рту было видно, что во всю силу легких, а до слуха долетело нечто вроде шепота из дальнего далека:
- На землю! Скорей!
Сам подал пример, упал, как подрубленный, сбросил с плеч мешок, вжался в тропу.
Валентин поспешил повторить его маневр, ушибся обоими локтями, зашипел, стаскивая со спины сумку, вытянулся. Заскреблась об одежду каменная крошка, пыль полетела в лицо, но она ничем не пахла и не першила в горле, не скрипела на зубах. Пыль была, и ее не было. Всё было неправильно, все было не так.
- Носом вниз! – доносился до него тот же шепот, который был на самом деле отчаянным криком. – Терпите! Не вставать, слышите?! Лежите, ясно?
- Ясно! – крикнул он, и как эхо, отозвались Алва с Савиньяком:
- Ясно. Ясно.
- Терпите! – снова заорал Окделл, будто не поверил их откликам. Или решил, что одного предупреждения недостаточно. – Терпите, когда начнется! Это можно вытерпеть! Только лежите! Лежи...
Крик оборвался, и в тот же миг Валентина сдавило. Как будто сверху на него уронили каменную плиту, нет, плита твердая, а то, что душило, было мягким, невидимым, невыносимо тяжелым. И выпило весь воздух вокруг Валентина. Он подумал, что лишится чувств, что обморок был бы удачей – но Валентину не повезло.
В полном сознании он ощущал, как тяжесть ворочается, скатывается в сторону, уходит, но воздух не возвращается. Будто рыба на берегу, подумал Валентин, судорожно разевая рот. Дышать не получалось, в груди жгло огнем, в голове шумело. Арно оказался рядом, сидел на коленях, гладил по волосам и просил:
- Потерпи, Зараза, потерпи совсем немножко.
Его Валентин слышал прекрасно, а лучше бы нет. Арно просил так, будто ни на что не надеялся.
- Вот невезенье, - бормотал он и все гладил, гладил Валентина по чему придется. – Вот же кошкино невезенье, кляча твоя несусветная. И хоть бы краешком, так нет, во всю ширину. Ох, Валентин, терпи, я тебя потом откачаю, все будет хорошо.
И тут земля под Валентином задвигалась, тяжело ухнула вниз, потом подалась вверх, задергалась, заволновалась, как зыбкий песок, как вода. Он заскреб руками, задыхаясь, переставая связно мыслить от ужаса и боли, Арно вцепился ему в плечи, зашептал:
- Это она дышит, нормально, ищи ритм, ищи, тогда будет легче. Ищи. Ох, сейчас как полезет...
Арно оглянулся в сторону и вверх, Валентин инстинктивно перевел взгляд туда же и зажмурился. Может ли Место душить и выворачивать одновременно? Еще как может.
Скучный пейзаж с домиками и речкой колыхался, он был нарисован на ткани, а ткань кто-то мял и встряхивал, хотел сдернуть, будто старую занавеску, и от этого зрелища тошнило, как от несвежего мяса. Поселок, холм с чахлой травкой, ясное небо с маленькой белой тучкой возле солнца – все качалось и теряло очертания, а вместо них откуда-то снизу выстреливали тонкие серебристые проволоки, густели, ветвились, как нити грибницы.
Земля шла волнами. Валентин сделал попытку найти ритм, о котором говорил Арно, но грудь разрывалась, все тело сжимало судорогой, и он понял, что больше не вынесет. Надо встать. Распрямиться. Вдохнуть. Дальше будь что будет.
Он успел приподняться на ладонях, а потом на него снова обрушилась тяжесть, но уже понятная, знакомая. Арно лежал на спине Валентина, прижимал всем весом к взбесившейся тверди, тыкался твердым подбородком в затылок.
- Два, один, три, три, один, три, - непонятно, часто шептал Арно. – Вальхен, два-один-три-три-один-три.
Ритм, Абвении, ритм. Услышать его в колебании земли, это поможет. Если бы услышать. Валентин вздохнул на три-три, выдохнул на один-три и понял, что пелена перед глазами тает, а в горло льется воздух. Колыхание под телом начало становиться осмысленным, даже успокаивающим. Двигаться вслед ритму. Повторять - и дышать. И слушать (звуки вернулись), как стонет и скребет возле самой твоей головы ногами по камням Лионель, как чуть ниже по тропе задыхается Алва, как шаркают по земле его колени... Он что, хочет встать? Не разумом, а новым, только что открывшимся чутьем Валентин знал: встать – значит умереть. И обрадовался, услышав шорох, треск натянутых нитей, тяжелый удар о землю, ерзанье. Он не видел, но точно знал: Окделл сдернул Алву обратно на землю, накрыл собой, как Арно - Валентина.
«Место, - теперь Арно говорил уже точно не голосом, а в голове Валентина, - вот оно как-то так и выглядит, когда ты совсем в нем».
Он догадался, что Валентину стало легче, и скатился в сторону, улегся на спину.
Валентин перевернулся лицом в небо. Неба не было, его скрывал (или, наоборот, обнажал истинную суть вещей?) потолок из серебряных и голубых нитей - тонких, бесчисленных, живых. Они не спешили и не медлили, они никогда не прерывались, сплетая узор – причудливый, изящный, и уже перетекающий в иной узор, иную жизнь. Это в самом деле грибница, это ткань, из которой создается Место, понял он и подумал Арно:
«Красиво».
«Ага».
Станешь частью узора, и дороги назад нет. Потому что ты изменяешься вместе с Местом, а оно не остается прежним ни мгновения.
«Теперь я понимаю, как будет, когда я нырну».
«Ты... уверен? Ты ведь хотел меня отсюда вытащить, а не сам...»
«Отсюда не вытащишь. Ты мог бы и сразу мне сказать».
«Я говорил, чем ты слушал?»
Все было так просто. Сохранить себя и вернуться. Талиг без Арно. Карьера, интриги, семья, поместье, дети, внуки, два тома мемуаров (первый для публики, второй тайный, наследнику). Власть. Сила. Место среди правителей мира сего. Мира, где живет огромное количество людей: интересных, бесполезных, опасных, приятных, не вызывающих доверия. Мира, где ты всегда будешь одинок.
«Хочу быть с тобой».
«Ох, Зараза. Иди сюда».
Валентин протянул к серебряному небу руки, сжал в кулаках горсть нитей, плавно потянул на себя, стряхивая их сияние, одеваясь в него, как в кокон. Одиночество уходило. Уходил и граф Васспард, Валентин-Отто Придд.
+++
Какое чудо – воздух. Даже этот, тусклый и безвкусный, как давно я не слышал в ветре морской соли, воистину, утрата утрат, вставайте, герцог, вас ждут великие дела. Сегодня и правда ждут. Серебро исчезло, пейзаж вернулся, но теперь не отделаться от мысли, что он лишь декорация. А мы актеры. И наш театр полыхает.
Дикон сидит рядом, вытирает кровь с губ, надеюсь, я не выбил ему зубы. Прости, эта привычка – бить, когда хватают – слишком давняя и полезная, чтобы ее отбросить, особенно в этих местах.
Сидит, следовательно, опасность миновала, можно подниматься.
- Юноша, вы в порядке? Я благодарен за ваше вмешательство и надеюсь в будущем вознаградить вас не зуботычиной, а чем-нибудь более подходящим.
Ли бледнее выходца, и руки дрожат, впрочем, у всех дрожат, юный Придд...
- Где Валентин?
- Он ушел, эр Рокэ. Место его позвало, и он ушел.
- Я знал, что этим и кончится.
Я тоже знал, Ли. Видел, как он цепляется за воздух, как тихонько ведет разговоры с пустотой... нет, не с пустотой, мы с тобой знаем имя его собеседника. Снова поражение, Ли, я давал себе слово, что мы вернемся назад вчетвером, как входили, я зря его дал.
- Не осталось даже тела, только одежда и вещи. Вернуть его, как я понимаю, невозможно.
Дикон качает головой и поднимается на ноги. Прихрамывает? Нет, оступился на камне.
- Зачем вам сумка Придда?
- Надо взять с собой воду, у нас мало на обратный путь.
Намек на то, что обратный путь мы пройдем все вместе. Как будто я нуждаюсь в ваших утешениях, молодой человек. Но вода, вода в самом деле пригодится. Три фляги, три из четырех?.. Что же он пил эти два дня.
Он нес воду не для себя. Будь все проклято, он берег ее для Арно, на случай, если тот найдется. Не если. Когда.
- Росио, пора. Окделл мчится вперед, как угорелый, давай догонять. Все чувства потом. Окделл, умерьте шаг!
- Поторопитесь! Осталось немного, но надо спешить.
Придд нес воду не для себя, он нес воду не для себя, прекрати, сколько можно гонять одну мысль по кругу, круг нигде не заканчивается, но есть излом, и излом нас сломает. Прекрати! Шагай. Смотри. С тобой еще двое, которых надо сберечь, а впереди – вопрос, на который надо дать верный ответ.
Долина сужается, шестьдесят бье от обрыва до обрыва, пресловутое ущелье, финал пути, осталось пройти так мало. И я вижу шар – оранжевое пятно в глубине, на скальном выступе. Солнце падает на другую сторону, но он сияет, так и должно быть, он приходил во сне, когда? Еще давно, еще снаружи. Время здесь тоже сошло с ума, оно тянется, как мед, как смола, и мы застреваем, даже если бежим опрометью. Почему мы бежим, во имя всех кошек Леворукого?
- Юноша, что происходит?
- Нужно... быстрее.
- Знаете что, отдайте-ка фляги Придда нам с Лионелем, у вас бледный вид. Потом вызовете меня на дуэль за это оскорбление, а пока отдайте.
Все не так, как в былые времена. Ни слова протеста, бросает фляги нам в руки и мчится дальше. Пошатывается.
- Росио, с нашим проводником, кажется, что-то произошло. Я не уверен, что следовать за ним все еще безопасно. То, что обрушилось на нас возле копей, забрало с собой Придда, оно могло повлиять и на Окделла. Сбавим темп.
Упал!
- Я поскользнулся, все в порядке.
- Ричард, остановитесь. Вы что, хотите себя загнать, Леворукий вас раздери!
- Мне нужно. Всего полхорны.
У него кровь выступает на вороте, сзади, как будто вся рубашка пропиталась...
- Ричард!
Хорошо, что успел подхватить. Весь мокрый, он весь мокрый, я так не кровил в Олларии, сколько же крови.
- Вы ранены, идиот, и вы молчали.
- Не ранен... убит. Простите, эр Рокэ... Но я... сейчас...
- Лионель, воды, он в обмороке.
Что от воды толку? Ее меньше, чем крови, вот уже набухают красным подушечки пальцев, кровоточат запястья, это не вылечить, не перевязать.
- Он задел спиной те блестящие веревки, когда не дал тебе встать. Возможно, это результат.
- Это результат. Эр Лионель... простите. Первым... это я должен был первым...
- Ричард, есть ли против этого какие-то средства?
- Ни... никаких.
На губах кровь, бежит, затапливает рот, с такой потерей ему осталось минуты две. Меньше.
- Дикон.
- ... ерунда. Я-то вернусь, каждый кха... раз возвращает. Подвел... простите.
Все. В самом деле все. Как будто ты не знаешь, как выглядят покойники.
Положи его, вставай, вперед. Он обещал, что вернется, это Место, здесь все возможно, он много раз здесь проходил... и много раз умирал, если не получалось снять последний барьер? Ловушка для первого.
- Ли!
Пошел вперед, пока я возился с Диконом. Бросил вещи, налегке. Все знает.
- Лионель, остановись, это приказ!
- Тебе необходимо дойти, Росио, мне – нет.
Сто шагов форы. Не успею, не догоню, надо догнать. Вот опасность, там, на земле - черные пятна, и Ли уже возле них. Улыбается.
- Стой!
- Мы оба знали, что так должно закончиться. Прощай, Рос...
Смола. Дурной сон. У скал есть зубы, и нет жалости, жалости нет ни у кого. Лионель... в одно мгновение – провал в земле, хруст, и вот она снова – тропа, и одним пятном больше, только оно красное, красное на сером, красное, как мои руки, красное...
Ты, кажется, хотел кого-то сберечь, Рокэ?
+++
Жарко. Марево над камнями, шар пляшет в нем, блестит апельсиновым боком. Что танцуешь, от радости? Чтоб ты провалился, Дикон говорил «чтоб ты провалился» не работает, если желать не от души, но я сумею, ты у меня провалишься, ты сгинешь, ты сгниешь, проклятая жестянка, ты... Нет.
Нет, Рокэ, нет, ты не имеешь права ошибиться сейчас, за это право слишком дорого заплачено. Иди к нему, иди вперед, мимо дюжины черных пятен и одного красного, наклонись, коснись его, она еще теплая, Ли, твоя кровь еще теплая, но я должен идти дальше.
Не ты один знал, что такое долг, Лионель. Поэтому я оставляю тебя, как оставил Дикона, как оставил многих, умерших за меня и от моей руки. Поэтому я иду дальше, иду спасать мир. Долг. А при чем тут долг?
Валентин нес воду для Арно. Дикон вляпался в смертельную сеть, чтобы не умер эр Рокэ. Ли шагнул в каменную пасть ради Росио. Это не долг, Рокэ, это называется любовью. Кстати, напомни, кому нес воду ты? Ради кого ты жертвовал жизнью?
Да, ради Кэналлоа, чтобы не рухнула, как потом рухнул Надор, да, ты пришел и сдался. Это была любовь или долг?
На кой шут я задаю себе эти вопросы сейчас? Почему-то это кажется важным, да, ведь мне нужно пожелать спасения мира. Но я его не желаю. Я устал делать то, что должен, меня с детства учили этому, я весь в долгах, и кредиторы никогда не будут довольны. Я так устал. Пусть все закончится, исчезнет, погаснет.
Прости, Ли, мне наплевать на обязательства перед Талигом. Без Талига, возможно, мир станет даже чуточку лучше. Прости, Дикон, я не умею любить. Меня долго отучали, и я был прилежным учеником, давно, задолго до того, как мы с тобой встретились. Я никому не несу воду, сдыхая от жажды.
Но тогда почему же так больно?
Да пусть летит все в Закат, пусть сдохнет!
Нет! Больно! Не могу!
Он гудит, когда врезаешься в него ладонями, он теплый и равнодушный, ему все равно, а мне больно, больно, больно!
Кровавые отпечатки на рыжем металле. Шару все равно. Шару, не мне. Мне больно.
Верни их! Мой Ли! Мой Дикон! Мой балбес Арно, мой Валентин! Мой Марсель, он в Фельпе, как хорошо, он не знает, где я сейчас, не успеет узнать. Мой Робер, он тихо спивается в Эпинэ, топит в вине грехи, как котят. Моя умная язва Луиза, моя Арлетта. Мои, все мои, ты слышишь - они мои! Я... я люблю их!
Верни их всех, я прошу, я требую! Глупого Фердинанда и стерву Катари, этого придурка в белых штанах, сумасбродку Окделл, Дорака! Отдай их мне, я принимаю всех до единого! Ты думал, моего сердца не хватит? Оно горит и вопит, оно тоже требует: верни! Дай мне этот мир накануне Излома, и я проведу его! Увидишь, как проведу. Запрыгаешь от удивления.
Апельсиновый бок светлеет, отражает заляпанное кровью лицо, белые зубы, какая-то образина смеется, это я смеюсь, ты меня видишь! У меня есть силы на всё.
Верни мне мой мир, на этот раз я смогу его защитить. Я хочу его защитить.
Слышишь?