Нескоро сказка сказывается

Заповедный лес умирал. Пока ещё стоял, но такой чахоточный, что не спутаешь со здоровым даже издалека и под хмельком. Даже в таких сумерках. Куда ни глянь, кругом были только длинные тени и больные деревья — стонали, гнулись, ломались и приваливались друг к другу. После недавнего дождя тут и там с ветвей капало: на дорогу, на телегу, на нос. Лесная живность если и оставалась, то попряталась, птицы притихли, как будто чащу накрыли глухим колпаком и оставили задыхаться своей же болезной испариной.

Юрка Плисецкий сидел на облучке рядом с возницей и вертел головой по сторонам и не мог поверить: неужели Лилия обо всём этом знала и молчала? Отправила на практику в гиблый лес и даже не сказала, насколько запущенным и бедовым этот лес стал. И всё это ему теперь вроде как восстанавливать? Одному, без помощников. Говорят, своему любимчику Павлику она, вон, личного фамильяра в помощь отдала, а ведь он всего только на мирные Царские озёра уехал, якобы дриад от депрессии лечить. Интересно, они его сразу по стволу раскатают или он ещё побарахтается?

А Юрке что, у Юрки две руки, две ноги и голова на плечах, почти взорванная только что сданным последним семестровым зачётом. Лилия от души гоняла его по теориям всего подряд, не жалела. Ну, поставила же в итоге, без хвостов уехал. Завхозу Тихону тоже спасибо, на скрипучей телеге с белой старой клячей в упряжи повёз до самого леса, а то бы идти Юрке пешим четыре дня с тремя мешками скарба за спиной. Да и то, наверное, Лилия распорядилась, сам-то Тихон с места не сдвинется, даже если с неба посыплется огонь. Несчастную подушку, гад, зажал, и после нескольких часов колдобистой дороги собственный зад ныл и горел, так что Юрка уже подумывал спрыгнуть и пойти рядом с телегой пешком. Так ведь с Тихона станется на том скинуть мешки на дорогу, развернуться и уехать обратно в свою хозяйственную вотчину.

— Да что ж ты по всем ямам-то прёшь! Слепой, что ли? — шипел Юрка, подпрыгивая на новой кочке и украдкой потирая многострадальное седалище.

— А я тебе в няньки не просился, — скрипел в ответ завхоз, колюче глядя из-под косматых бровей. — Ишь, пострел. Помалкивал бы, казённую повозку ему отрядили. Ехай себе да терпи. А не ндравится — так слазь да проваливай куда хошь! Вот я ещё кажному недоучке в ноги не кланялся.

Юрка стискивал зубы и терпел. Ничего, скоро опушка, оттуда до хижины рукой подать. А пока старался отвлечься как мог, глядел по сторонам, всё думал, что же тут стряслось? Ни пожар, ни потоп, ни ветряная буря не оставили бы живое гнить изнутри, значит, беда пришла не от природного бедствия, а от чужой злой руки. Что-то случилось в Заповедном лесу, какая-то зараза поселилась и теперь пьёт его живые соки. Почему же Лилия его одного сюда отправила разбираться? Тут, вон, целый батальон профессиональных лешаков не справляется. Неужели всё из-за того случая?

Он прикрыл глаза и с силой потёр ладонями лицо. Похоже, ему не скоро забудут его первого пациента. Тогда Юрка уж два года как ходил в отличниках «Академии целителей и магов Л. Барановской». Самый младший был на потоке лекарей и зельеваров, зато бойкий да шустрый, знания как камешки на лету хватал, задачки каверзные как лесные орехи щёлкал. Иные говорили, будто дар у мальчишки от природы, мол, за так наука целительская ему даётся. И мало кто замечал, как упрямо бился Юрка с этой учёбой, как день и ночь над научными талмудами сидел — всё читал, выписывал, зубрил, толок, варил да смешивал. Так и получаться постепенно стало.

Однажды на лекции в главной зале перед ними появился упырь. Возник из воздуха, деликатно кашлянул, заозирался по сторонам. Самый настоящий, словно списанный из учебного справочника: длинный, костлявый, с синюшной кожей и клыками наружу. С цветами в щуплых пальцах. Потом ходили слухи, что его подослал другой «упырь» — бывший муж верховной чародейки и директрисы Академии, Яков Фельцман. Те же слухи добавляли: посланник нёс в букете ядовитых белых лилий то ли признание в любви, то ли приглашение на свидание, но Лилия сорванной лекции не простила и от души поджарила упыря грозовыми молниями. А Юрка его потом интереса ради подобрал по частям, сшил, подлатал, оживил, выходил, да и отправил восвояси: пусть передаст хозяину, что свидание не состоится.

Телегу качнуло, когда кляча резко встала, под копытами смачно чавкнула густая свежая грязь. Юрка присмотрелся. За низкой кривенькой каменной оградой с покосившейся калиткой стояла изба — перекошенная, унылая, осевшая, будто распухшая от воды, вся во мху и палых листьях. Юрка бы не удивился, найди он там осиное гнездо под крышей или муравейник под крыльцом.

— Прихиляли, слезай давай, — поторопил Тихон.

— Мешки-то хоть поможешь до избы дотащить? — без особой надежды спросил Юрка, стаскивая на траву первый из них.

— Об чём разговор! — бодро ответил Тихон, кряхтя поднялся и спихнул лаптем другой мешок с телеги на дорогу. Прямо в лужу.

Юрка выронил свой мешок и бросился спасать второй, частично успевший пропитаться грязной жижей.

— Ошалел, что ли, там же книги! — рявкнул Юрка. — Варвар... Ну, погоди, напишу о тебе наставнице. В зеркало посматривай почаще, как бы тебе однажды со свиным рылом-то не проснуться.

— Тю! То надо ему помощи, а то не надо. Эх, люди, сами не знают, чё хотят! — Тихон с довольным видом развёл руками, уселся обратно, подобрал вожжи и тронулся с места, едва только Юрка сволок с телеги третий мешок.

— Вот же болдырь!

Юрка сплюнул на дорогу, где след от телеги постепенно заполнялся водой. Спина и зад горели с Тихоновой «таратайки». Сквозь раскидистые кроны высоченных сосен и дубов с трудом пробивались закатные лучи. В такой тени да к ночи эта размазня под ногами ещё нескоро высохнет.

Юрка окинул взглядом своё добро и первым делом взялся за мешок с книгами, поволок его к дому. Крохотная — по колено — деревянная калитка никак не хотела открываться, заклинила. Юрка долго искал вертушок или крючок, на который её могли запереть, а потом хорошенько замахнулся ногой да чуть не вышиб c петель. От грохота кругом словно что-то меленько зазвенело. За шиворот тут же упало несколько капель и паук.

— Тёплый приём, ничего не скажешь, — ворчал Юрка, вытряхивая рубаху, придерживая на весу мешок и ковыляя по заросшей тропинке к дому в уже изрядно промокших до колен портах. Под буйными зарослями репейника и крапивы на земле угадывалась дорожка из битого камня, но Юрка то и дело промахивался лаптем мимо каменных опор, оскальзывался на мокрой траве, чуть не клюнул носом прямо перед крыльцом. Взобрался по двум уцелевшим ступенькам покосившейся лестницы и заколотил в дверь: — Эй, есть тут кто? Открывайте!

Ему никто не ответил. Юра для вежливости ещё раз постучал и только тогда дёрнул холодную кованую ручку двери. Дверь не поддалась.

— Кто бы сомневался, — хмуро сказал Юрка и перехватил тяжёлый мешок другой рукой. — Это кто меня тут так сильно не ждёт, а?

Он уже приготовился было сражаться с неподдающейся распухшей дверью, как та с нечеловеческим кряхтением сама отвалилась в сторону. В лицо Юрке пахнуло кислым и затхлым. Двери из сеней в горницу он не увидел. Свет в избу почти не попадал — окна как будто были зашторены. Половицы под ногами скрипели и шатались, бревенчатые стены покрылись то ли плесенью, то ли мхом. Кое-где из-под пакли выглядывали грибы. Красного угла будто и не было никогда: вместо божницы в стене торчали гвозди и крюки, обмотанные густой паутиной. Так и не скажешь, что предыдущий чародей только сто дней как сгинул.

Пройдясь по избе, Юрка дважды споткнулся о веник, который валялся у печи и явно повидал немало грызунов. Стало жалко бросать книги на полу — ещё не хватало, чтобы старинный манускрипт Авиценны съели крысы, — поэтому он временно затолкал мешок на нетопленую печь. Затащил в дом и отправил туда же два других мешка: один — с чародейским оборудованием, второй — с одеждой да посудой. Знал, что всё необходимое надо брать своё, и не ждал гостеприимства в избе посреди прóклятого леса.

Немного подумав, Юрка решил, что с обходом леса можно и повременить, было бы куда возвращаться. В такой запущенной избе не то что ворожить — есть и спать страшно. Отдёрнул с низеньких окон занавески — обе с тонким треньком оторвались с верёвки, чуть не рассыпались в руках. Недолго думая, этими же занавесками Юрка прошёлся по паутине в углах. И чуть не угодил в подклет: не заметил впотьмах, да и провалился ногой в дыру между половиц.

Наконец взялся за многострадальный веник. Раз махнул по полу, другой, как вдруг из той дыры в полу сверкнули два синих глаза. В горницу меховой бурей вылетел белый кошак с тёмной мордой, лапами и хвостом. Он с яростным шипением вцепился в веник, перекусил несколько хилых прутьев, выплюнул и, хищно перебирая лапами, покарабкался выше.

В Академии Юрка уже, бывало, укрощал разных зубастых и вредных пациентов, так что пальцев не разжал. Наоборот, покрепче сжал веник одной рукой, а другой изловил ершистого зверя за шкирку. Тот шипел, вертелся, норовил мазнуть когтями Юрке то по рукавам, то по лицу.

Наконец кошак устал первым. Пушистой тушкой обмяк в воздухе, только по-прежнему зло сверкал чистейшими синими глазюками с тёмной морды.

— А теперь давай поговорим, — сказал Юрка и осторожно опустил кошака на единственную в избе пыльную лавку всеми четырьмя лапами. Загривок на всякий случай придержал.

— Мя, — коротко, но ёмко ответил кошак.

— Как хочешь. Раз ты такой дикий, место тебе в лесу среди других зверей и нечисти. Тебя снести на восточную или южную опушку?

Кошак застыл, моргнул почти по-человечески. И только когда Юрка подобрал его под пузо и понёс к выходу, наконец заголосил как положено:

— Кар-раул! Из собственного дома гонят взашей! — Он заметался, заёрзал с новой силой, опять выпустил когти. — Разор-ритель, сам в чужую избу явился и давай пор-рядки наводить?

— Так и знал, что не бродячий, — кивнул Юрка, не удивившись. — А кто тогда? Банник в заброшке? Или обормотень в логове?

— Сам ты обормотень, — обиделся кошак, дёрнул ухом.

— Да ну, не может быть… Только сто дней прошло, а ты избу так запустил? Какой же ты, к лешему, домовой!

Кошак снова очень по-человечески хлюпнул носом, поник усами. Юрка вернул его обратно на лавку, на этот раз держать не стал, отошёл на два шага.

— Много ты понимаешь, ухарь городской... Я, может, устал от вас, перелётных. Я, может, трижды в год встречаю тут нового чародея, трижды в год надеюсь, что уж этот-то точно сдюжит, вылечит Заповедный лес и его болезную нечисть.

Кошак чихнул, с усов и ушей осыпались пыль и паутина. Помял лапами растрескавшееся дерево лавки, кое-как уселся. И опять заворчал:

— Последний-то был уж больно хорош. Статный, тихий, такой чужой, а в избу пришёл с подарками да гостинцами — скажи, пожалуйста. На лицо-то вылитый басурманин. А ты... Нахал невоспитанный, хоть бы пол-здрасьте от порога бросил. Неуч. Эх...

Юрка поворошил в затылке, взлохматил отросшую копну волос. Возразить было нечего. Вздохнул:

— Ладно. Раз уж я в этом годе третий твой гость, давай хоть отобедаем, чем бог послал.

Влез обратно на печку, вытащил из мешка узелок с пайкой, достал оттуда краюху хлеба и запечатанный кувшинчик. В мелкую плошку с шестка плеснул молока, отломил горбушку, поставил всё это на стол. Кошак долго думал, стучал по лавке нечёсаным хвостом, сметая пыль. Наконец фыркнул, запрыгнул на стол и принялся лакать, брызгаясь и побулькивая. Юрка сунул в рот свой кусок хлеба, насилу прожевал всухомятку. Рука сама потянулась к меховому загривку, к длинной светлой шерсти и контрастным тёмным ушам.

Кошак вздрогнул, прижал уши. Обернулся, зашипел, но когтей не выпустил, вернулся к недоеденной горбушке. Чай, совсем оголодал тут в одиночестве.

— У нас с дедом когда-то похожий мышелов жил, Пума-Тигр, — вдруг вспомнилось Юрке. — Потькой величали. Хочешь, тебя так же звать стану? Или уже дали имя?

Кошак дёрнул хвостом, но промолчал. Юрка рассудил, что уж этот-то не постеснялся бы сказать, если бы и впрямь был против. Кивнул сам себе и снова взялся за веник. Остаток дня он подметал полы, намывал окна, собирал паутину, проверял, нет ли в доме осиных гнёзд или муравейников. Потька, дожевав хлеб, нырнул обратно в дыру под половицей, только иногда высовывал любопытную морду да посверкивал глазами. Не мешал уборке и не вызывался помогать, нехотя отвечал, где найти тряпки, где взять ведро, где лежат свечи. Один раз только голос подал сам:

— Слышь, а если ты чародей, как говоришь, почему руками прибираешься? Не быстрее магией бы управился?

Юрка задумался:

— Ну, во-первых, я больше лекарь, чем маг. Во-вторых, руками оно как-то привычнее. А в-третьих, не развалится твоя лачуга от чародейской уборки-то? Вон, половицы и так ходуном ходят.

— Ты не смотри, что изба тесная да старая, — фыркнул задетый Потька. — Её сложили специально для таких, как вы. Тут колдуны такие чудеса ворожили, что тебе и не снилось.

— Это хорошо, — не обиделся Юрка. Разогнулся, размял уставшую поясницу, бросил веник обратно к печке. — Мне завтра тоже поворожить придётся. А пока всё, спать. Дров-то нет, конечно? — Потька промолчал, по-прежнему не отводя глаз. Юрка махнул рукой и полез на печь к своим мешкам. — Ладно уж, ночь переживу. Бывай.

Книги, конечно, не гусиные перины, но больше в избе спать было негде — ни пригодных лавок, ни полатей, ни рогожи, ни даже сена или соломы. Юрка поворочался, подтащил поближе мешок с одеждой, пригрелся и, усталый, забылся тихим сном. А из дыры в половицах на него ещё долго смотрели два ярких синих глаза.

* * *

Наутро Юрка не сразу вспомнил, где он и как сюда попал. После холодного печного камня тело ломило, шея затекла, но снизу вверх как будто поднималось ровное тепло, так что по плечам пробегали зябкие мурашки. Он потянулся, увидел, что рукав и подол рубахи испачкались в саже пополам с побелкой — где-то вчера, видать, не домыл. Ещё спустя минуту он услышал запах еды. Рядом варилось что-то горячее и сладкое. В животе тут же заурчало. Юрка свесился за край и ахнул: избу было не узнать!

В светлую горницу сквозь новые занавески пробивались редкие утренние лучи. На целёхоньком намытом полу красовались цветные домотканные ковры-дорожки. По стенам откуда ни возьмись выстроились широкие бревенчатые лавки. Под окном стоял крепкий дубовый стол, накрытый серой льняной скатертью и заставленный разномастной посудой. Только вместо красного угла по-прежнему торчали пустые крючки да гвозди.

Юрка живо спустился и сунул нос за печную заслонку. Среди затухающих углей стоял пузатый чугунный горшок, из-под крышки которого доносился тот самый манящий запах каши.

— Умойся хоть приличия ради, — услышал Юрка мурчащее за спиной. Потька важно восседал на одной из лавок и вычёсывал себе хвост о лежащий рядом гребень. — Али не знаешь, как утро надобно встречать?

— Это ты, что ли, за одну ночь?.. — Юрка развёл руками. — Всё? Один?

— Не проснулся ещё, ухарь, вот и мелешь чушь, — фыркнул Потька. — Умывальник в сенях, да гляди не залей там ничего.

Продолжая вертеть головой по сторонам, Юрка вышел в сени. И только прикрыв за собой дверь, сообразил, что ещё вчера её тут не было. Чудеса, да и только.

Завтрак удался на славу. Почти сутки не евший Юрка, глотая слюну, положил почётные первые две ложки каши из чугунка в блюдце, поставил рядом на лавку. А уж затем и сам набросился на молочную сладкую пшёнку, вкуснее которой не пробовал с тех пор, как переехал от деда в Академию. И не без удовольствия услышал тихое чавканье Потьки.

Убрав посуду, Юрка первым делом стащил с печи мешки с вещами. Сменил рубаху, рассовал одежду по плетёным коробам, сунул под лавку. Сверху на неё стопками сгрузил книги, проверил, не раскисли ли после вчерашней лужи. Убрал со стола скатерть, расставил на нём чародейскую утварь — свечи, горелку, колбы, весы, гирьки, котелок, ступку, чудо-книгу, холст с рунами. Как с вечера задумал, развесил травы, корешки и ягоды по гвоздям в стенах, аккуратно выложил стеклянные пузырьки с порошками на подоконник, чтоб грелись и питались светом.

Потька тут же явился обнюхивать неизвестное, чужое, пахучее. Расчихался, вздыбил шерсть, разворчался:

— Чё удумал! На обеденном столе, святом месте, маговарню устроил. А есть теперь где?

— Придётся потерпеть, другого стола всё равно нету. Не на полу же мне, как ты говоришь, магова́рить. — Юрка не удержался, потрепал домового по загривку, успел отдёрнуть руку от махнувшей когтистой лапы. — А есть тут где-нибудь колодец или родник, там? Мне бы воды «одомашнить».

— Может, тебе ещё баню срубить да затопить? — фыркнул Потька и сиганул под печь. Обиделся.

Юрка почесал в затылке, завязал на ногах лапти и вышел из избы. Солнце ещё не успело высушить росу на траве, редкие белые облака почти не закрывали небо, где-то рядом заливался песней соловей. Умирающий лес выглядел до странного мирно и спокойно. Юрка обошёл избу кругом, осмотрел свои временные владения, всё, что уместилось внутри низенькой каменной ограды: задний двор и садик с узкими грядками и буйно цветущими на них сорняками. А в зарослях малины на самой окраине садика нашёлся и крохотный колодец, закрытый деревянными ставнями.

— Вот же хвост, — пробурчал Юрка. — Не мог прямо-то сказать?

Он не поленился, сходил в сени за ведром, зачерпнул в колодце воды, с трудом управляясь с рассохшимся воротом. Разогнулся перевести дух и тут увидел прямо за каменной оградой трухлявый пень. А на пне, ан глядь, лежит тритон — большой, смурый, в чёрных пятнах, с длинным хвостом. Только лежит почему-то на боку, растопырив лапы и вздрагивая пузом, словно специально, туес, вылез на солнце сохнуть.

Подошёл Юрка ближе, перегнулся через забор. Голову тут же будто железным обручем сдавило, на плечи словно накинули два пуда дров. Вернулся Юрка обратно за ограду — и как рукой всё сняло. Видать, избушка чародейская и впрямь своих-то охраняет, колдовством каким-то помогает. Но оставить живность помирать на солнце лекарская совесть не позволила. Юрка опять перевалился через камень ограды, вытянул над пнём ладонь. Пальцы закололо, как будто за заморский кактус схватился. Ещё одно проклятие, не иначе. Шепнул Юрка защитные слова, перевернул его на лапы, тритон глаза-то и открыл. Жалобные, влажные, огромные.

Тритон что-то тихо присвистнул и зажмурился обратно.

— Прекрасно, — протянул Юрка, ощупывая его высохшую бугристую кожу. — Ты чьих такой будешь? И зачем на солнце выперся?

Тритон только вздохнул и опрокинулся обратно на бок.

Юрка подхватил его за мясистый хвост, опустил в ведро с водой. Тот проснулся, оживился, засучил лапками, стал тыкаться носом в стенку, точно слепой. Да только одной колодезной водой тут не помочь было, взялся Юрка за ручку, понёс в дом. В дверь стучаться не стал, без приветствий дому зашёл в горницу, поставил ведро в сторонку, достал тритона, усадил на край стола. И уже потянулся было в красный угол за нужными травами для чародейства, как вдруг застыл, глазам не веря.

На гвоздях висели жалкие остатки порядком обглоданных стеблей, листиков и корешков, их обрывки валялись на полу и лавках. Опрокинутые весы грустно свисали одной чашей со стола, рядом лежали раскатившиеся ступки и мерные ложки. Порошков на окне тоже не оказалось — стеклянные пузырьки с цветными искрами внутри тут и там поблёскивали с половиков.

— Потька, ерохвост! — рявкнул Юрка, обшаривая горницу взглядом. — На минуту же только вышел! Это так-то ты хозяйство ведёшь? Что не побил, то расшвырял? Да я ж тебе... А ну, выходи, негодяй!

Юрка попятился к стене, ожидая, что Потька, как в прошлый раз, вылетит на него откуда-то из-за угла или из подклета, но тут под лапоть попалось что-то большое и мягкое. Юрка обернулся. Домовой безвольной тушкой лежал на боку в тени лавки и дышал мелко и часто, то и дело вздрагивая всем телом.

— Эй, Потька... — чуть тише позвал Юрка, приложил к нему ладонь. — Ты чего? Эй? Ты чё это мне тут, помирать надумал?!

Под взмокшей слипшейся шерстью крохотное домовячье сердце билось гулко и неохотно. Потька не отвечал и глаз не открывал.

— Чуму мне в куму! — ругался Юрка, собирая и расталкивая обрывки нужных трав в ступке. Средство требовалось сию минуту, иначе дом мог остаться без покровителя. — Я ж тебя кормил с утра, какого лешего ты в мои гербарии полез? Вроде же умная нечисть должна быть. Что ж ты в рот всё тянешь, как дитё малое? Слышишь ли, эй?

Потька едва заметно дёрнул хвостом, и не понять — это он так ответил или вздрогнул. Юрка плюнул в ступку, растёр состав до пасты, пошептал заговор, заканчивая снадобье. С сомнением покосился на пациента — не проглотит ведь, — зачерпнул воды из ведра, разбавил смесь до жидкого. И принялся поить его рвотным. Поначалу текло мимо пасти, по чуть-чуть стало доходить, разбудило, растолкало. И тут Потька очнулся, перевернулся, начал дрожать, припадать на лапы, бока заходили ходуном. Юрка только и успел подхватить его под пузо и бегом вынести на улицу.

В себя Потька приходил с хрипами пополам с матюгами. Юрка даже зауважал — давно не слышал столько точного и красочного, чай, нахватался от разных гостей. Выплюнув последнюю заворожённую траву, Потька отряхнулся, осоловело поглядел по сторонам и неверной шатающейся походкой побрёл к дому.

— Ой, ладно уже, гордый хвост, — беззлобно поддел Юрка и на руках же внёс его обратно в дом. Ждал, что будет брыкаться и шипеть, но и на это у домового сил не осталось. Ругаться больше не хотелось. В голове осталась только одна мысль: живой — и слава богу.

Он закинул на печь один из ковров с лавки, укрыл его овчиной из сеней, сверху на мягкое уложил Потьку. Рядом поставил глубокую плошку с водой, сказал:

— Пей, сколько потребуется, ещё налью. — С печки на него снова сверкнули синие глаза. — Не дуйся, сам виноват. Нечего было колдовские травы жрать. А если б я тебя наизнанку не вывернул, так бы и задохнулся тут на полу.

Потька ещё немного повозился на овчине, укладываясь, и наконец затих. И тут Юрка вспомнил о втором пациенте. Глянул на лавку — а там никого. Ни на столе, ни под столом, ни в коробах под лавкой. Ну, не сбежал же этот полудохлый тритон сквозь половицы. А может, в щель под дверью пролез? Или, может, почудился? В колдовском лесу, да без оберегов не мудрено было бы поддаться мороку.

Грохот посуды от печи оказался вполне реальным. Юрка бросился на шум и вытащил бедового тритона за хвост из-под рассыпавшихся тарелок и ножей.

— Я смотрю, ты твёрдо решил убиться ещё до обеда, — устало сказал Юрка. — Или тебе всё-таки помочь?

— Может, и помочь, — тяжело вздохнул тритон басовитым хриплым голосом. Юрка моргнул, не ожидав настолько ясного ответа. — Да только не помогало покамест ничего...

— Так. Давай сначала. — Юрка усадил жабу на стол, сдвинув в сторону инструменты и остатки трав. — Ты кто такой и за что под проклятием ходишь?

— Да кто б знал. Чародей я, как и ты. Приехал лес лечить года три тому назад.

— Да ну, заливаешь! Тоже от Лилии? Как звать? — Юрка ещё внимательнее всмотрелся в глазастую тритонью морду, но никого из знакомых в ней не узнал. На Тихона только смахивала маленько.

— Крестили Георгием, друзья звали Гошей. А прислал сюда прислал Яков Фельцман, директор «Университета магических наук». Вот.

— Я так понимаю, практику ты завалил.

— Диплом тут писал. До защиты так и не добрался...

Юрка поморщился. Звучало так, будто директоры обеих школ ссылают в больной Заповедный лес только неугодных им учеников. В голове мелькнула мерзкая мысль: «Интересно, чем же это я так Лилии-то насолил?..».

— А на солнце зачем жарился, бестолочь?

Гоша снова судорожно вздохнул, склонил голову. По бугристой смурой коже покатились слёзы.

— Аннушка моя меня забы-ы-ыла! Уж и срок проклятия скоро должен выйти. Я всё ходил-блудил по лесу, пытался выход найти, а он не пускает, словно запер меня внутри. Потом стал ждать, что Аннушка меня искать придёт, поцелует, расколдует. А она так и не пришла! Сил нет больше ждать, в воде жить, под корнями прятаться, вот и решил грешным делом...

Юрка поднял брови, потёр переносицу. С трудом верилось, что образованный человек из Университета Фельцмана мог верить в эти сказочные басни про снятие проклятий. С другой стороны, если он и правда влюблённый... Наверное, такой заскок можно было бы понять.

— Ладно, не ной, — буркнул он. — Попробую расколдовать. Но гарантий не дам, я ещё сам не понял толком, что у вас тут в лесу творится. А пока готовлю, ты хоть расскажи, что сам успел накопать про эту лесную хворь?

Гоша потерянно поморгал, задумался. Квакнул:

— Не помню почти ничего. Где жил, куда ходил, что видел. Если и остались записи какие, то теперь и не знаю, где их искать. Извини уж.

Юрка цокнул языком, собирая остатки ягод и корней. Покамест кругом одни убытки — ни ингредиентов, ни подсказок, помощи ждать тоже неоткуда, придётся самому добывать. Ну так что ж, он всегда был один. Сам поступал в Академию, сам учился, сам добился того, что имел. И тут один справится.

Сказки никогда не рождались на пустом месте, Юрка знал. Поэтому выбрал похожий способ, которым задумал расколдовывать тритона: набрал в горсть волшебных растений, заговорил их на проявление истинной сути, сунул себе в рот, пережевал как следует. А потом посадил Гошу на ладонь и терпким соком дунул-плюнул ему в печальную морду.

Тут же обоих заволокло густым серо-зелёным дымом. Юрка закашлялся, чуть не проглотил заговорённую смесь, выплюнул наугад куда-то под ноги. Проклятие оказалось на редкость едким, на семинарах по зачарованию Юрка с такими не сталкивался. Глаза жестоко щипало, будто в лицо плеснули соком кислицы. Дышать в этом дыму тоже было невозможно, Юрка одной рукой замахал вокруг, другой — зажал нос, зажмурился от греха. А когда открыл глаза, перед ним на полу сидел долговязый худой парнишка в простой льняной рубахе, со странной зачёсанной наверх острой чёлкой. И глазами, полными вселенской печали, совсем как у давешнего тритона.

— Гоша, ты? — решил уточнить Юрка. Мало ли кого ему тут в человека превратило.

Парень покрутил головой, пожал плечами, подтянул к себе колени. И только тогда кивнул:

— Кажется, я. — Поднявшись на ноги, он размял шею и руки, два раза присел и поклонился в пояс. — Спасибо тебе, добрый человек! Вовек не забуду.

— Сам-то доберёшься домой? Ежели, как говоришь, не помнишь ничего.

— До опушки уж как-нибудь, а там людей поспрошаю. В Университет мне надо обратно.

— Ну, бывай.

Юрка дождался, пока Гоша неуверенно и неловко, словно бы вспоминая непривычные движения, доковылял до крыльца, из окошка проследил, что тот точно вышел со двора и скрылся в лесу. Сомнений не убавилось, какой-то странной казалась его история, да и внешний вид тоже. Юрка заглянул на печку. Потька не спал: дышал неровно, трепетал чуткими ушами, вздрагивал кончиком хвоста.

— Эй, слышь? — тихонько позвал Юрка. Потька приоткрыл один глаз. — Не помнишь такого Георгия у себя в жильцах? Если его и впрямь присылали лечить лес, то и записи могли где-то тут остаться.

— Впервые вижу, — фыркнул Потька и опять зажмурился. — Колдовство на нём плохое, сродни лесной болезни. Он его к нам в дом принёс, он же и унёс с собой. На беду ты его сюда притащил, добра от беспамятных не жди.

— А тебе лишь бы наброситься на каждого встречного, — рассердился Юрка. — У человека ни лица, ни памяти не осталось, чуть всего себя не потерял. А я, чтоб ты знал, не по бумажкам лекарь!

— Поступай, как знаешь. Но говорю тебе, порча с него никуда не делась.

Вздохнул, помесил лапами овчину, отвернулся к стене, улёгся. И пролежал так остаток дня до самой ночи.

* * *

Юрка тоже вздохнул. Пора было приниматься за дело, идти на разведку в лес, но пригодных к зачарованию трав почти совсем не осталось, и на один нормальный оберег не набралось бы. Он подвязал волосы лоскутком, достал из-под лавки короба́, порылся в запасах. Нашёл и сунул в поясную котомку одну склянку целебного отвара и флакон живой воды. Больше ничего полезного он с собой в лесную избу не брал — хотел на месте свежего наварить. Отыскал на столе отломленный корешок — Петров крест, — воткнул в него четыре сосновые иголки, обвязал бечёвкой, накрутил три заговорённых узла и повесил на грудь. На безрыбье и шишка — оберег.

Пока доставал тритона с пенька, Юрка уже приметил, как по-разному держался воздух по разные стороны его каменного забора. Но стоило шагнуть за калитку, как лес мгновенно преобразился. Птичье пение стало далёким, глухим, будто и не здешним вовсе; солнце почти не пробивалось сквозь тёмные ряды деревьев; кругом слышался только натужный скрип ветвей и шелест сухих листьев под ногами. Июль на дворе, а звуки сплошь осенние.

С каждым шагом вглубь чащи незримая лесная болезнь будто наваливалась на плечи, давила и глушила всё сильнее, вытягивала силы — Юрка и ста шагов не прошёл, уж запыхался. Петров крест под рубахой кололся сосновыми иголками и придавал немного уверенности. Охранял.

— Разиня глуподырый, — ругал себя Юрка. — Кто же в проклятый лес без оберегов-то суётся? Всё равно что в змеиное гнездо голышом. Мог же ещё до отъезда смастерить что-нибудь посерьёзнее корешков. Ох, если Лилия прознает...

Юрка старательно вглядывался под ноги, искал полезное, подбирал по одному палые листья, орешки, стебельки. Да только всё это было полуживое, обессиленное, на салат бы только и сгодилось. Из последнего упрямства добрёл он до ближайшей полянки, где меж деревьев пробивался тонкий свет. Поляна оказалась круглая, как блюдце, да почти вымершая: ни цветов, ни ягод на ней не росло, один пожухлый пырей да засохший клевер. Юрка сорвал несколько сухих цветков, сунул в котомку. Приложил ладони к земле и стал слушать.

Заповедный лес стонал и страдал. Под пальцами бились ещё пока живые корни-жилы, всё быстрее и быстрее, словно в горячке. Будто бы лес пытался вылечить себя сам, изгнать заразу из крови-соков, быстрее провернуть колесо сезонного цикла — приблизить осеннюю спячку, выжечь болезнь морозной зимой и поскорее возродиться весенними дождями. Но пока тщетно.

Вдруг сквозь скрип и стоны леса Юрке послышался человеческий голос. Едва уловимый, далёкий, но вроде бы зовущий, потерявшийся:

— Ау-у-у... Ау-у-у!..

Юрка встрепенулся, подхватился с земли, чуть котомку не рассыпал. Обычному человеку здесь сгинуть — плёвое дело, что с оберегом, что без него. А если часом другой чародей забрёл, то у него можно и совета спросить, и травный запас пополнить. В любом случае, зовущего надо было найти: просто так человек в лесу кричать не станет.

— Эй, кто тут есть? Ау-у-у!

— Ау-у... — донеслось в ответ, как будто тише и дальше, чем в первый раз.

Юрка, не таясь, побежал на голос, то и дело останавливался, прислушивался, кричал сам и бежал дальше на отзыв. Мелькнула мысль, что он перестал следить за дорогой, не запомнил путь, которым пришёл. Воздух вокруг повлажнел, деревья поредели, уступив место густым кустам, болотистым мшистым кочкам и зарослям осоки. Под лаптями захлюпала грязь вперемешку с травой. Юрка с сомнением огляделся: как теперь выводить человека из лесного болота, если сам заплутал? Но тут же себя успокоил: двое завсегда смелее одного, не пропадут. А неизвестный голос зазвучал совсем рядом, чуть не за спиной:

— Ау-у! Ау-у-у!

И Юрка стал как вкопанный, по спине прошиб холодный пот. Он узнал голос зовущего — свой собственный голос. Значит, не было никакого человека, никто ему из чащи не кричал. Как неразумное дитё, попался на простейшую удочку лесной нечисти. Юрка живо скинул лапти, промочив ноги, переобул левый на правый, шепнул под нос: «Шёл, нашёл, потерял». И обернулся через левое плечо.

Глядь — а на соседней ветке сидит пухлый круглолицый аука, косится чёрными раскосыми глазами, колышется чёрной лохматой макушкой, прячет обросшие кленовыми листьями руки в зелёной куще. Как почуял, что стал видимым, сощурился, ухмыльнулся и рукой сделал какой-то странный жест. Таким жестом их историк в Академии всегда поправлял пенсне на носу. Юрка помотал головой, сплюнул под ноги. А аука знай себе сидит, разглядывает.

— Ау-у-у! — взвыл он напоследок Юрке в самое лицо его же голосом, да и растворился в кроне.

— Ну, дела, — проворчал Юрка, отряхивая и надевая обратно лапти. — Если местному ауке ещё есть охота путать случайных перехожих, то не такой уж и мёртвый этот проклятущий лес.

Однако же не так расстроился Юрка, как пытался показать. Во влажной почве перелесья, куда его привёл аука, колдовские травы росли охотнее и щедрее, чем в высохшем сосновом бору у избы. Ещё когда у Лилии в кабинете рассматривал карту, Юрка запомнил большое озеро, которое занимало почти четверть Заповедного леса. Наверное, к нему-то он и забрёл, попал в один из заболоченных притоков, а чтобы набрать нужных трав да кореньев, пришлось вернуться ближе к чаще.

Шёл Юрка аккуратно, старался веток не ломать, кланялся земле, шептал отвороты от перевёртышей, наполнял котомку — ягодами, грибами, стеблями, листьями, корнями, шишками, иголками... Богатая земля отдавала, не скупясь. Но не всё было так ладно. То и дело Юрка прикладывал ладони к земле, к ветвям и стволам деревьев, слушал неровное болезненное биение лесного сердца. А главное — его обычно чистые, прозрачные древесные соки словно заволокло ядовитой дымкой, плотным лиловым туманом. И это были не простые испарения от очередного колдовского варева. Туман сам был живой, струился из такого же лилового разлома, магической аномалии. И беззастенчиво тянул из леса жизнь.

Впереди вдруг хрустнуло — так звонко и внезапно, что Юрка вздрогнул. Уже приготовился читать новый отворот, как заметил впереди на краю полянки две кучки мха с землёй и палыми листьями. Кучки по очереди зашевелились, развернулись, выпрямились, показали солнцу зелёные кудлатые бороды. И вдруг замахали тонкими руками-веточками, сначала друг на друга, потом куда-то в лес.

— Да и лешие вон какие живчики, — хмыкнул Юрка, тихонько наблюдая со стороны. — А чего меня вообще сюда прислали? Лес как лес.

Лешаки, однако, махать руками не перестали. Всё что-то суетились, с хрустом ломали какие-то сучки да веточки, тревожно шелестели бородами и лапотками. А потом ни с того ни с сего как понеслись через поляну прямо на Юрку. Бегут, пищат, дороги не разбирают. Юрка прижался спиной к берёзе, замер, чтоб лешаков не передавить — или чтоб они его не зашибли. И вдруг понял, кто там хрустел сучками-веточками.

На полянку из чащи леса вышел сам лесной хозяин в обличии медведя. Юрка оторопел, прирос лаптями к земле, где стоял, стал лихорадочно вспоминать всё, что знал о лесной нечисти. Лешаков и след простыл. Значит, хозяин суров и силён, раз его младшие братья так боятся. Юрка стал читать заговоры один за другим: напроситься к лесному хозяину в угодья, задобрить его помощников, отогнать злых духов. А медведь всё ближе, ему от Юркиных слов ни горячо, ни холодно: шерсть дыбом, зубы длинные, морда ярко-красным изукрашена — не поймёшь, не то ягодами, не то уж растерзал кого-то. И тут Юрка второй раз обмер: медведь-то настоящий! Натуральный бурый, тоже в своём роде хозяин леса. Но совершенно точно — злой.

— Твою ж налево...

Медведь утробно заревел во всю глотку. Юрка наконец отлип ногами от земли, да и рванул что было мочи сквозь чащу, туда же, где скрылись лешаки. Бежал, спотыкался о корни, цеплялся за ветки, собрал на ноги репья, просеял где-то лоскут с волос. А медведь всё ревел и шёл по пятам. У Юрки в голове мелькнуло до глупого отстранённое: «Интересно, это он сейчас такой голодный или просто не в духе?». Отвар-то он с собой взял, а где б теперь ружьё раздобыть?..

Он выскочил на небольшую тенистую поляну, увидел на краю овражек, поросший травой, полный бурелома и валежника. Нырнул за груду брёвен, зацепился за что-то, с треском порвал рукав. Упал в мокрую траву, чуть лицом в грязный мох не угодил. Сам себе зажал рот рукой, чтоб не так громко задыхаться. А медведю всё равно, знай себе косолапит по запаху следом, уж и на поляну вышел, взревел опять. Юрка отчаянно соображал, из последних сил вспоминал хоть что-то полезное с боевых семинаров, но вместо атакующих заговоров или хотя бы защитных чар в голову лезли только молитвы. Больше — за упокой.

И тут бурелом зашевелился. Юрка уж было решил — всё, конец пришёл, сейчас медведь как навалится, закидает брёвнами и как букашку раздавит его — тщедушного бестолкового лекаря, который ничего полезного в жизни ещё не совершил, никакой Петров крест уж не поможет. Но секунды шли, а брёвна всё не падали. Наоборот, одно с другим сцепились, будто связанные, с треском и скрипом поднялись стоймя, встряхнулись так, что Юрке на голову налетело иголок, щепок, трухи да сухого мха. И стали одним большим непонятным существом, Деревянным — не то ожившим могильным холмом, не то замертвевшим переломанным и срощенным обратно дубом. И такая от него исходила тягостная колдовская сила, что впору было мертветь всему вокруг.

Юрка рот открыл, забыл, что от медведя теперь хорониться негде — единственная преграда между ними встала и ушла. А Деревянный тем временем закачался из стороны в сторону, двинулся на медведя, замахал ветками-корягами так, что и сам медведь сперва опешил. Но жажда крови, видать, была сильнее. Медведь заревел, поднялся на задние лапы, стал вровень с Деревянным, да и принялся полосовать его наотмашь длиннющими когтями.

Вкруг них как будто даже лес затих, засмотрелся. Дрались два исполина — мшистый и пушистый, — мяли бока, валили друг друга с ног, сыпали мощными оплеухами, рвали шерсть и кору. Медведь ревел что было мочи, Деревянный только тихо скрипел, словно прогнившая половица. Юрка боялся глаз отвести, только полз потихоньку по траве, как был сидя, к краю поляны — поближе к деревьям, к убежищу. К спасению.

Медведь сдался первым. Ругнулся на своём, насилу перевернулся, встал на лапы и потрусил обратно в чащу, потряхивая раскроенной головой и оставляя за собой на земле кровавый след. Деревянный продолжал стоять, но шатко, вот-вот рухнет, как вдруг повернулся — медленно и трудно, как створы огромных старых ворот. И в тот момент Юрка готов был поклясться, что разглядел в случайных линиях древесной коры, в небрежно сваленных в кучу ветках, листьях и грибах настоящее лицо. И глаза. Тёмно-карие глаза, которые очень по-человечески глядели из узких щёлок-трещинок.

Это длилось всего несколько мгновений. Деревянный вдруг смутился, отвёл взгляд, попятился к лесу, захромал на левую сторону. Юрка это про себя назвал ногами, хотя в целом было трудно понять, что у него что, где и как крепится. Очнулся, подхватился с травы, весь мокрый и перепачканный — но живой! — бросился к Деревянному со словами:

— Куда, э? Постой. Сильно досталось? Давай посмотрю.

Деревянный застыл, будто в нерешительности, проскрипел-покрутился туда-обратно, значит, огляделся по сторонам. Чуть согнулся, словно бы голову повесил, если представить, что вот это воронье гнездо сверху — голова. Осел грузно и громко, земля под ногами мелко затряслась, с ближайших сосен облетели сухие иголки. Юрка приблизился ещё и передёрнул плечами. Колдовская сила даже с оберегом давила на грудь и гнала прочь. А Деревянный с ней уж сколько живёт...

— И, это... Спасибо за помощь, — выдавил наконец Юрка. — Если б не ты, то... Ну, всё.

Слова шли с трудом. И вовсе не от недостатка искренней благодарности — её-то через край. А вот как её выразить и донести до такого вот деревянного чуда-юда? Понимает ли он человеческую речь? Защищал ли он в бою самого Юрку или свою территорию? А может, это совсем и не проклятый человек, а новый вид лесной нечисти? Вон какими аурами мощными лучится. Всяко бывает.

Юрка мельком оглядел его сверху донизу. Медведь постарался на славу: тут и там из глубоких царапин в грубой бугристой коре сочилась живица. Особенно много таких ран оказалось на уровне лица и условных ногах — тех корягах, что лежали на земле. Юрка достал две единственные склянки, какие были в котомке. Капнул на пробу сначала целебным отваром, потом живой водой. Моргнуть не успел, как кора впитала и то, и другое, но затягивать порезы не торопилась. Обвёл ладонями целительный круг — и тот растворился, будто не было.

— Знаешь, что? Ты приходи ко мне домой, я тебя по науке подлатаю. Понял? Чародейская изба такая. В лесу стоит, в версте от северной опушки. Запомнил? Ну, ты хоть кивни, не знаю, моргни, если понял.

Деревянный что-то тихо проскрипел, но Юрка не уловил ни посыла, ни интонации, ни даже источника звука: как он это сделал, чем? Что хотел сказать? А может, примерещилось, и это просто сосны стонут за спиной?

— Ладно, щас, погоди, найду хотя бы чем замотать это дело и вместе пойдём. Не помрёшь от потери крови-то? Сока... Что у тебя там. Щас, где-то я тут видел...

Юрка рванул на другой край поляны, где в овражке давеча плюхнулся в траву. Там на склоне наломал подсохших лопухов — как временная повязка такому крупному пациенту подойдёт. Долго искал что-нибудь длинное и прочное для перевязки, ушёл ни с чем. Решил: рукав и так разодрал, так можно его на бинты пустить.

Вернулся Юрка к месту, где оставил Деревянного. А на поляне — пусто. Юрка заозирался, походил туда-сюда, уж думал, может, снова заблудился, вышел не там. Нет, точно то место. А Деревянный пропал, словно и не было его. Как будто споткнулся Юрка на бегу, упал, головой о землю ударился, да и привиделось ему всё это в дурном сне. Только сорванные лопухи по-прежнему сжимал в руке. И с растрёпанных волос сыпались труха и сухой мох.

* * *

Юрка задумчиво брёл к лесному озеру. Промокшая грязная рубаха противно холодила грудь и живот, в разорванном рукаве гулял ветер, плечо саднило, в затылке чесалось, волосы падали на лицо. Правый шнурок на лапте порвался, отчего лапоть на каждом шаге норовил слететь. Петров крест продолжал о себе напоминать сосновыми иголками. День не задался почти с самого начала, и Юрка угрюмо размышлял о том, считать ли это предвестником неудачи всей его затеи с практикой или списать на обычную акклиматизацию.

Особенно было обидно за Деревянного. Вернее, за себя перед Деревянным. От души ведь хотел помочь, отплатить добром за помощь, а тот исчез, ничего не сказав. Не то чтобы до этого разговор шибко ладно складывался, но да всё равно. Испугался? Не, он же сам себе мощага, медведя поборол, и колдовства в нём немерено. Не привык к людям? Наверное, раз сидел в овражке, пока Юрка не прибежал, не разбудил. Да и то, с кем тут общаться-то, кругом одни лешаки да пауки. Так Юрка шёл от мысли к мысли, от тропки к тропке, только спиной всё время чуял чей-то взгляд. Отмахивался, убеждал себя, что в этом спятившем лесу вечно что-то да мерещится.

Лопухи он так и не бросил. Сначала рассеянно нёс в руке, потом стал отмахиваться ими от безумного гнуса, который так и норовил залететь в глаз или в рот, присосаться к коже — тем назойливее, чем ближе он подходил к лесному озеру. И карта была не нужна, довольно было глянуть под ноги: травы и кусты стали гуще, ручьи под ними — заметнее, воздух — свежее, звуки — звонче. И совсем скоро Юрка выбрался из чащи, сощурился от яркого дневного света, прикрыл глаза ладонью.

Светлое и широкое, озеро неровной кляксой раскинулось под кучевыми облаками, отражая в лёгкой ряби скучный пейзаж. Опушка держалась на почтительном расстоянии, от леса до пологого берега была без малого сотня шагов. Вдоль воды тянулись куцые заросли тростника, камыша и рогоза. Озеро, хоть и просторное, хорошо просматривалось в любую сторону, а ближе к центру из воды торчало несколько крошечных островков — травянистых клочков земли, на каждом из которых поместится от силы одна кикимора или две русалки. В том, что озеро обитаемо, Юрка не сомневался ни секунды.

И — воздух. В нём угадывалось что-то такое, что могло бы остаться незамеченным для обычного человека, но не для почти дипломированного чародея-лекаря. Юрка подошёл к самой кромке берега, приложил одну руку к земле, другой отогнал прибившуюся тину и ряску, опустил в холодную воду. По коже пробежали колючие искры проклятия, мелькнул уже знакомый образ — туманная лиловая аномалия опутала и озёрные владения. По воде шла заметная рябь, хотя стоял полный штиль. Юрка кончиками пальцев ощутил, как что-то под водой тревожит её, расталкивает, будто нарочно раскачивает, чтобы выплеснулась через край.

Он походил туда-сюда вдоль берега, не нашёл ничего подозрительного, что могло бы быть источником этой жуткой лиловой силы. «Надо искать на дне», — понял Юрка, в очередной раз поёжившись от чьего-то пристального взгляда в затылок. Оглянулся по сторонам — никого, да и прятаться тут негде, всё озеро как на ладони. Как пить дать, этот кто-то сидел в воде. И, может, даже знал что-нибудь о лесной хвори.

Юрка выбрал место на берегу, где поровнее, ещё раз потрогал воду. Теплее не стало. И хотя поверхность тут и там была плотно затянута ряской, сама вода вроде бы казалась чистой. Юрка сел в траву, задумался. Нырнуть в одежде — она постирается, но домой придётся идти насквозь мокрым. Или придётся сидеть и ждать, пока высохнет. Оставить одёжу на берегу — значит, мокрым влезть в сухое и задубевшее от засохшей грязи. Так и так перспективы не очень.

И Юрка выбрал третье. Быстро выскользнул из рубахи, скинул лапти, размотал портянки, снял порты, остался в одном обереге. Кинул всё это в илистую воду и ногами-руками кое-как помесил бельё. Ещё неизвестно, как долго он провозится с озером и его обитателями. Может, за это время лёгкий хлопок успеет просохнуть сам.

Аккуратно разложив мокрую одежду на камнях чуть поодаль от берега, Юрка опять задумался: как быть с травами? Оставлять с таким трудом добытый запас без присмотра не хотелось, да и эликсиры могли бы пригодиться. Но на пояс или на шею не повесишь — промокнет насквозь. Махнул рукой, оставил у одежды только лопухи, взял котомку в зубы и пошлёпал по мягкому скользкому илистому дну в озеро.

От холодной воды сначала поджались пальцы на ногах, потом съежились внутренности, а за ними как будто и мозги тоже. Кожа покрылась колкими мурашками от макушки до самых пят, ступни неприятно утопали в тягучем вязком иле, но Юрка, сжав кулаки, упрямо шагал дальше, на глубину. Когда новой волной облизнуло бёдра, резко сел-встал, окунувшись сразу до горла. Оттолкнулся и поплыл к одной из кочек посреди озера, старательно задирая подбородок, чтоб не замочить котомку.

Почти сразу его с головой накрыла тревога. Потемнел воздух вокруг, потяжелела и загустела вода, шею и плечи облепила тина, то и дело под водой его касались тонкие длинные стебли, того гляди опутают, свяжут, утянут на дно. Или ещё хуже — защекочат до смерти. Опять, бестолочь, не додумался на берегу пошептать, а ворожить посреди озера несподручно: руками надо грести, рот занят котомкой. Юрка стал сильнее взбрыкивать под водой ногами, чтобы хоть как-то отогнать тени, которые подбирались всё ближе, дышали всё холоднее, окружали всё плотнее...

Травяная кочка была уже совсем рядом, рукой подать. Юрка только и успел, что выплюнуть котомку, бросить её на суше, открыл было рот для защитного заговора, как обе ноги вдруг схватило чем-то плотным, сильным, гладким, да как дёрнет вниз — Юрка так и ушёл под воду с открытым ртом, чуть не наглотался. Вовремя захлопнул варежку, зажал рукой нос. Подтянул колени к груди, приготовился отбиваться — и понял, что его давно никто не держит. Кругом только мутно-зелёная темнота и сбоку — огромный камень, валун, макушка которого торчала над водой обросшей кочкой.

Юрка с силой рванулся вверх, к свету, вынырнул с глубоким тяжёлым вдохом, закашлялся. А чуть только отплевался, поднял голову — да и замер, чуть обратно ко дну не ушёл. По ту сторону кочки из-под ярко-рыжей чёлки на него смотрели огромные синие глаза. Больше любопытные, чем враждебные, но наученный давешней встречей с аукой Юрка решил наступать первым. Если это и впрямь русалка, не сносить ему и одной пары лаптей.

— Ну, чего уставилась? — рявкнул он жёстче, чем хотел. А сам украдкой на воде пальцами защитную вязь рисует. — Где эти твои прихвостни, по теням прячутся? Так вылезайте все разом!

— Мать моя селёдка! — красиво нараспев протянула русалка, очаровательно оскалив голубоватые резцы. В рыжих волосах качнулась белая кувшинка. — Какую рыбку к нам ручьями занесло. Издали думала, де́вица красная ненароком забрела. А это, гляди-ка, целый мо́лодец!

Едва Юрка довязал заговор, как русалка принялась раскачиваться из стороны в сторону на манер змеи, да затянула сладко-горьким, будто калина, голосом:

Новая сестрица
К нам пришла топиться,
Пуд зерна смолола,
Душу расколола.

— Замолкни! — гаркнул Юрка, лишь бы перекричать чаровной голос. Заозирался по сторонам, но ни с неба, ни из-под воды больше никто не появился. А русалка продолжала заливаться:

Я своей сестрице
Расплету косицы,
Обниму за плечи
Да задую свечи.

Русалка выплыла из-за камня, закружилась вокруг Юрки в лёгком плавном танце — вскинула руки, сникла к воде, повела хвостом, и ни капли брызг не подняла. Её короткие рыжие локоны едва прикрывали шею, а на облепленной тиной и водорослями груди мелодично постукивали бусы из улиточных раковин.

Принесёт сестрица
Лён да чемерицу,
Три венка подвяжет,
Грусть свою расскажет.

Заговор действовал, Петров крест на груди дрожал, но Юрка продолжал делать вид, что отчаянно противится русалочьей песне: заткнул уши руками — начал тонуть, одних ног не хватало удержаться на плаву. Схватился за траву на кочке, сорвал немного, быстро смотал два жгута и сунул в уши. А пока прикидывался, не заметил, как русалка подобралась совсем близко, ухватила за руки и закружила его за собой следом под новый куплет:

Приведёт сестрица
Молодца молиться.
За руку возьмётся —
Он уж не вернётся.

Защитные круги и заговоры будто и вовсе не пугали озёрную нечисть, ничего кругом не изменилось. Юрка не знал, чего и ждать. Готовился ко всему сразу, одним глазом косился на котомку: на месте ли, цела ли. И тут русалка расхохоталась в голос, да и окатила его с двух рук водой.

— Нагородил тут огород чародейский, фу, не продохну́ть. Чего, и впрямь думал, утоплю?

— А чего, нет, что ли? — не поверил Юрка, отплёвываясь. Снял с уха прилипшую водоросль, откинул подальше. — Ты как через мои обереги пробралась?

— Зла не желала, вот и всё, — пожала плечами русалка и снова рассмеялась. Сделала ещё круг вокруг кочки и ловко выпрыгнула из воды, уселась, поёрзав блестящими чешуйчатыми бёдрами цвета травы. — Давно у меня такого гостя не было. Ну, давай погуторим: откуда путь держишь, зачем пожаловал. Я Мила. А ты?

— Юрием меня зовут. За травами пришёл, ну и посмотреть, что в лесу делается.

— Беда в лесу делается, — вздохнула Мила. — Да и у нас в озере не лучше. Ни ершей, ни плотвички захудалой не осталось. Дышать нечем становится, словно кто костры по берегу разжёг, дымом озеро укрыл.

— А ты чего осталась, не ушла, если плохо?

— Так дом родной всё-таки. И отца одного оставлять не хочу, совсем сгниёт Виктор в этой своей ди-пер-сии.

— А? — нахмурился Юрка. — Не понял. И кто такой Виктор?

— Отец мой, местный водяник. Тоской зелёной мается, горюет не пойми о чём, хвоста со дна не кажет.

— Может, депрессии?

— Может, и ди-пре-сии. Он такой с тех пор, как в лесу однажды побывал, встретил там кого-то. Не признаётся, только грустит и вздыхает, пузыри по воде пускает. Знахарь один заезжий его смотрел, назначал чегой-то, да вот — где сели, там и слезли. Шарлатан.

— Знахарь, говоришь, заезжал? — оживился Юрка. Он так долго просидел в воде без движения, что начал мёрзнуть, клацать зубами, спина и руки покрылись гусиной кожей. Он вылез из воды по пояс, опёрся на кочку, как смог, потёр руками плечи. — И где он теперь? Что, тоже изучал? Это у вас от неё, от лесной болезни?

— А ты чего это всё допытываешься? — сощурилась Мила, дёрнула плечом, брякнув ракушками. — О себе ни полслова, зато вопросов целый пестерь. Сам-то не шпион ли?

— Да лекарь я! Приехал лес ваш проклятущий лечить.

— А-а, лекарь. Ну давай, лечи. А я посмотрю.

— Ч-чего? — стушевался Юрка, булькнул обратно в воду по самый подбородок, почему-то только сейчас застеснявшись наготы. — Зачем это?

— А всё одно делать нечего. Сестрицы давно разлетелись по разным морям-прудам. Кто замуж выскочил, кто так, по обмену уплыл. Один несчастный дядька-сом остался, да и тот тронной подушкой больше прикидывается. Скукота-а! Хоть посмотрю, как ты тут своё колдовство колдовать будешь. Коли умеешь.

Мила перевернулась на живот, подпёрла ладонями подбородок, распахнула блестящие глаза и взаправду стала смотреть. Пристально так наблюдать, что теперь Юрка станет делать.

— Я не колдун, — буркнул Юрка, но мысленно отвесил себе подзатыльник. В самом деле, чего раскис? Да ещё перед русалкой, она круглый год живёт без одежды, и ничего. А для нечисти человечья одежда — чуждый и непонятный предмет, этому ещё на первом курсе по видологии учат.

Он достал из котомки флакон с живой водой, обвёл себе пальцем на груди круг для лягушачьего дыхания*, вдохнул поглубже и, вытянувшись в струнку, ушёл на глубину. Без специальной оптики разглядеть что-то под водой было трудно: кругом только тени да зелёная муть зацветшей воды. Где дно, непонятно, под ногами — темнота и водоросли, над головой — то же самое. «Эх, сюда бы батискаф», — с досадой подумал Юрка. Как-то в общежитии видел такой в наработках у экологов, искали добровольцев на испытания. Юрка бы и согласился, да уже вещи собирал в Заповедный лес.

Мила сказала правду: в пустой толще вод не мелькнуло ни одного живого существа, ни малька, ни жучка, ни даже мелкой рыбёшки. Но ощущение, что за ним кто-то следит, не проходило. Юрка старался двигаться по-лягушачьи в тон новому кожному дыханию, проплыл чуть вглубь, потрогал танцующие стебли водорослей. Пальцы обожгло острыми иглами, хотя в ладонь лёг лишь гибкий пучок длинных листьев. Неудивительно, что озеро опустело, всё живое пропитывалось проклятьем лесной аномалии и не выдерживало: кто мог — ушёл, остальные растаяли, лишённые жизни и сил. Если ничего не сделать, и эти стебли скоро рассыплются в прах.

Шептать под водой было опасно, и Юрка выводил целительные круги руками. Он плавал туда-сюда, щупал воду и редкую растительность в попытках найти источник этой аномалии. В озере она ощущалась сильнее и ближе, чем на суше, колючие искры чужеродного колдовства больно отдавались в пальцах, но Петров крест помогал не пускать её силу дальше в тело.

Когда вокруг стало особенно темно и тяжело дышать, Юрка откупорил флакон и позволил живой воде смешаться с озёрной, хорошенько размешал её руками. И к своему удивлению увидел, как посветлела в этом месте вода, разошлась зелёная муть и водоросли потянулись к пробившемуся до них свету. Но эффект исчез так же быстро, как появился. Юрка понял, что одним котлом живой воды тут не обойтись — всё равно что вычерпывать воду из прохудившейся лодки с течью: рано или поздно всё равно потонет, если не заткнуть саму течь.

Он уже начал подниматься на поверхность, когда заметил знакомый зелёный хвост, мелькнувший впереди. И погрёб за ним следом больше из любопытства, чем из реальной необходимости. Мила говорила, что будет наблюдать за его работой, а сама просто уплыла? Странно. Плыл он не в пример медленнее, поэтому совсем не удивился, когда за следующим же камнем потерял её из виду. Огляделся и вдруг услышал нечто. Звук, вроде песни или разговора, искажённый и приглушённый целым озером, но явно идущий снизу, со дна.

Юрка осмотрел камень со всех сторон, случайно задел его рукой, как вдруг кожа полыхнула огнём, да так, что он чуть не вскрикнул, рискуя выпустить весь оставшийся во рту воздух. Он отшатнулся от проклятого камня, ощупал руку. Ладонь ныла и пульсировала острой болью. Аномалия точно была где-то рядом. Если не корень, то по крайней мере один из её плодов, который хотя бы можно изучить.

Стараясь держаться на отдалении и не касаться рубленой каменной поверхности, Юрка обплыл его вокруг, ничего не нашёл. Спустился ниже, почти к самому дну, и там, среди качающихся чернеющих водорослей увидел пробивающийся тусклый свет. Провал в камне выглядел узким, но всё-таки входом в подводную пещеру, излучал голубоватый свет и холод. Юрка понял, что коченеет, руки и ноги слушались с трудом, замерзающие пальцы мёртвой хваткой держали пустой флакон, но он не мог позволить себе просто взять и уплыть.

Протиснувшись внутрь пещеры сквозь каменистый зев, Юрка мысленно присвистнул. Внутри оказался целый тронный зал, даже больше их бальной комнаты в Академии. Зал щедро освещали бело-голубые кристаллы, очень похожие на сияющие осколки льда. В центре, на троне из трав, корней, драгоценных самоцветов и чьих-то костей восседал водяник Виктор. Юрка никогда раньше их не видел, но этого бы сразу узнал любой: сине-зелёная кожа, длинные белые волосы до самого дна, вместо ног — гладкий рыбий хвост с чудаковатыми плавниками-отростками, в чешуйчатой руке — посох с рыбьей головой в навершии, а в глазах — вселенская тоска. Рядом с водяником туда-сюда металась Мила и что-то говорила, размахивая руками.

А сверху, со сводчатого потолка над ними струился лиловый туман. Такой густой и чужеродный, что отравлял не только воду и жизнь в ней, но даже сам голубоватый свет, который здесь ещё оставался. Юрка вертел головой и не мог понять: почему? Откуда исходит туман внутри потайного камня? Почему эти двое не обращают внимания на отраву, неужели не видят? А главное — как долго они ещё протянут в этом озере?

Юрка выбрался из своего убежища в водорослях и потихоньку проплыл выше, ближе к каменному своду, где туман был гуще. Петров крест на груди трясся, как бешеный, стучал по груди, растеряв все сосновые иголки — скоро отдаст последнюю силу и станет не полезнее медной побрякушки. Юрка негнущимися пальцами откупорил флакон, запустил внутрь воду, перемешанную с лиловыми завитками ядовитого тумана, закрыл поплотнее.

И только было обернулся, собрался звать Виктора наверх для беседы, как вдруг его обхватило длинной скользкой водорослью, скрутило от колен до плеч так крепко, что застонали рёбра. Виктор лениво глядел Юрке прямо в глаза. Рядом хмурилась Мила, скрестив руки на груди. Юрка бы и рад крикнуть что-нибудь в оправдание, да всё его ворожейство словно нарочно в один момент закончилось, и тугая водоросль выдавила из лёгких последний воздух.

Виктор даже бровью не повёл, с той же кислой миной взмахнул плавником на локте, и Юрку подхватило водным вихрем, всосало в водоворот и потащило прочь из пещеры, напоследок больно приложив плечом о каменный вход. Крутило и кувыркало так, что заложило уши, горькая вода залилась в нос и в горло, даже зацепиться было не за что, чтобы попытаться выбраться. Юрка прижимал к себе крепче Петров крест с флаконом и тщетно вспоминал хоть один заговор или знак на такой случай жизни. Но почему-то ни один лектор не упоминал, что можно вот так по глупости — или просто невезению — попасть в немилость к озёрному владыке.

Мир перестал опрокидываться и подскакивать, когда Юрка уже почти смирился с неизбежным. Голова кружилась, тошнота скреблась в желудке, но дышать вроде бы получалось привычно, носом. Юрка осознал, что ноги всё ещё болтаются в холодной воде, животом он лежит на суше, держится за клочки травы и бездумно скользит взглядом по знакомому угловатому орнаменту на грубой ткани. Котомка. Надо же. А мог бы и на дно Юрку упрятать, чтоб захлебнулся, или забросить в облака, чтоб разбился. А так будто бы просто выставил за дверь незваного гостя. Обидно, но не смертельно.

Юрка аккуратно положил флакон к травам, закусил котомку клацающими зубами и торопливо поплыл к берегу. Он совсем продрог, по рукам и ногам то и дело проходили судороги, больше всего хотелось выбраться из воды, одеться в сухое и выпить кружку чая с мятой.

Он кое-как догрёб до берега, на четвереньках выбрался на отмель, запутался в прибрежной тине и водорослях, насилу отряхнулся. Воздух как будто ещё больше остыл, небо потемнело, затянутое тучами, ветер всколыхнул волну мурашек по коже. Опять налетело комарьё — совсем не волшебное, но явно очень голодное. Юрка обхватил себя за плечи и скорее выскочил на сушу к камням, где оставлял одежду.

А одежды-то и след простыл. Юрка выронил котомку. Он мог бы и в этот раз погрешить на топографию и головокружение: ну, перепутал берега и похожие камни, приплыл не туда, бывает. Но нет — нетронутые листья лопухов и пара лаптей на земле молчаливо вопили о давешней краже. В затылок больно прилетело чем-то маленьким и твёрдым. Юрка обернулся. К ногам упала светлая улиточная ракушка, в которую был воткнут обмотанный мокрой тиной камешек.

— Мила! — крикнул он. — Эй! Вобла ты вяленая, верни одежду!

В воде неподалёку от травяной кочки показался и звонко шлёпнул по воде рыбий хвост, подняв целый веер брызг. Наверное, чтобы незваный гость и не подумал возвращаться. В небе прогремело. На холодный нос и пылающие уши упали первые капли.

— А как же, мать его, иначе?!

Надеяться согреться и просохнуть под таким ливнем — даже с чародейством — было попросту глупо. Идти по лесу в чём мать родила — ещё глупее. Но выбора оставалось мало. Юрка попробовал приладить на поясе лопухи, подвесить их на водоросль или тростниковый стебель. Жалкая вышла попытка. И без того потрёпанные лапти в дождевой воде размокли до совершенной непригодности.

— День-балдень просто... — проворчал Юрка, повесил на пояс котомку, схватил лопуховые листья и пошагал домой как был — нагой, босой, чуть не загрызенный, едва не утопленный, искусанный гнусом и стукнутый об камень. Чего ещё не хватало для полного счастья.

* * *

— Апчхи!

Юрка кулаком вытер нос и наконец толкнул дверь не родной, но такой сейчас дорогой сердцу избы. Крупно поёжился от охватившего чувства тепла, лёгкости и безопасности. Всё-таки Петров крест истощился, почти перестал защищать от лесной болезни. Юрка одним рывком сорвал нитку с оберегом, бросил в таз в сенях, сполоснул в умывальнике лицо и шею, тщательно протёр закоченевшими пальцами руки и ступни. Ногам, конечно, досталось больше: идти несколько вёрст по мокрой земле, корням, иголкам и сучкам — удовольствие не для всякого. Ссадин и заноз собрал — не сосчитать, зато на счету был каждый болючий шаг, словно по углям шёл.

Юрка с наслаждением растёр всё тело полотенцем до красноты и жжения и только затем вошёл в горницу. Мельком глянул на печь: Потька спал, прикрыв нос хвостом, даже ухом не пошевелил. Миска с водой опустела. Юрка бросил на стол котомку, достал обе склянки. Наскоро облил себя целебным отваром — комариные укусы и ссадины на ногах горячо вспыхнули и вмиг успокоились, исчезая. Из плетёного короба под лавкой Юрка достал новую одёжку, а внутрь спрятал флакон с отравленной водой. Решил, что не стоит искушать судьбу ещё раз: Потька, может, и учует неладное, но хотя бы найдёт не сразу.

Наконец Юрка оделся, налил в миску свежей воды, поставил на печь. А сам принялся скручивать и развешивать добытые травы по стене. Нашептал на них защиту от чужих рук и — на всякий случай — лап.

За окном давно стемнело, ветер стучал незакрытыми ставнями, в небе раскатисто гремело, ливень не унимался. То ли водяник так сильно осерчал, что из-за одного неугодного чародея решил затопить весь лес, то ли водяник и вовсе был ни при чём, и гроза пришла на лес естественным путём — по воле ветра, а не местной нечисти. Юрка зажёг свечи, достал из-под свитков чудо-книгу и сел писать отчёт о первых днях пребывания в Заповедном лесу.

Много исписал, дважды доливал чернил в медную чернильницу. Вывалил на пергамент всё, что пережил с той минуты, как вышел за ворота Академии и сел в Тихонову телегу. Конечно, всё это не годилось в официальный отчёт для директрисы, но и Юрка не собирался никому отдавать своё сокровище. Чудо-книга досталась ему от деда, который взял с него слово обращаться с вещью бережно, но не хранить в вате на дне сундука, а пользоваться.

Секрет чудо-книги был в том, что она всегда оставалась талмудом, тяжёлым и громоздким, весом около трёх безменов*. Зато в ней никогда не заканчивались страницы. И, кроме своего собственного, никакое другое колдовство на неё не действовало — нельзя её было увеличить или уменьшить, поджечь или утопить, порвать или запачкать. «Неубиваемый дневник», — как его любил называть Юрка. «Какое-никакое наследство», — как часто повторял дед, сокрушаясь, что не может подарить внуку на поступление в Академию ничего более ценного.

Так что на официальные отчёты Юрка потом повыдергает цитат и данных, а пока в чудо-книгу он писал всё подряд, что лежало на душе. Все свои приключения, чаяния, разочарования и удивления. Писал до тех пор, пока скрип пера не стал медленным, сухим, неверным, пока огонёк свечи не стал плыть перед глазами. Сам не заметил, как заснул под вой ветра и грозный перестук дождя.

Ему снилось, будто вокруг избы собралась вся лесная нечисть, позвала его на крыльцо да набросилась. А когда Юрка сбежал от них обратно в дом, то через окна и из печи полезли к нему мёртвые деревья, живые болотные кочки, русалки в медвежьих шкурах да тритоны с белыми волосами. Хватали его за руки, за волосы, тянули в разные стороны, трясли за плечи, кусали за пятки — всю ночь терзали без сна и жалости.

К утру нечисть повалила Юрку на пол и накинула на него медвежью шкуру. Стало так жарко и душно, что не получалось даже вдохнуть. Юрка стал задыхаться, попытался выбраться, скинуть с себя шкуру, и — проснулся. Распахнул рот, глотнул воздуха, сколько смог, насилу разлепил глаза. И увидел перед собой влажный розовый нос. Потька сидел на столе и внимательно смотрел.

— Что, уже утро? — прогундосил Юрка, поморщился. Шея ныла так, будто он всю ночь пролежал на левой щеке. Глянул в окно, а там только серые тучи, и не поймёшь, который час. Потянулся, разминая руки, и заметил накинутую на плечи шерстяную шаль.

— Ну как, ухарь, мягко на столе-то спать? — фыркнул Потька, постукивая хвостом.

— А ты, я смотрю, совсем поправился, коли снова ёрничаешь, — хмыкнул Юрка, осёкся и чихнул так, что в открытой чудо-книге всколыхнуло страницы, а на весах попа́дали гирьки. Хлюпнул носом и понял, что нос-то и не дышит, будто винными пробками заткнут.

— И где успел? — вздохнул Потька. — Только что же приехал, а уже, вон, в лихорадке.

Юрка хотел было возразить, но чихнул сначала раз, потом другой. Передёрнул плечами и понял, что его действительно знобит. Лицо горело, голова казалась чугунной, а по телу бродил холодок.

— За это нечисти вашей спасибо, — проворчал он. — Милка, вобла неблагодарная, одежду вчера стянула.

— Так ты до самого озера дошёл? — Потька без малейшего почтения разложенным на столе бумагам прошёлся по ним до края стола и несколько раз лизнул Юрке нос шершавым языком. Пробки не исчезли, но дышать сразу стало легче. — Ну, сказывай, где был, что видел.

Юрка рассказал. Не так рьяно и красочно в выражениях, как писал вчера в чудо-книгу, но достаточно подробно, чтобы подчеркнуть: пострадал ни за что. Потька слушал с интересом, хотя и не выказывал должного сочувствия. Сверкал глазами, жмурился, кивал кое-где.

— Занапрасно ты на Милку бранишься, — сказал он. — Ты сам к ним в тайное жилище забрался, без спросу там хозяйничал, вот тебя и выгнали. А то и вовсе она, может, не со зла подшутила. Сызмальства любила такое озорство.

— Сызм... чего? — опешил Юрка. — С какого ма́льства, она же это... ну, русалка.

— Так она же не утопленница. Ты совсем, что ли, не различаешь? — разворчался Потька, вздыбил шерсть на загривке. — А ещё учёный, тоже мне, чародей. Родная дочь она водянику, кровная. Потому и не могут они уйти: без своего водоёма помрут быстрее, чем от лесной хвори. Бестолочь!

Юрка опять чихнул, подобрал под себя ноги, закутался плотнее в шаль. Если это правда, значит, они уже несколько лет живут под лиловым туманом. И держатся. Мила даже весёлая была, так и не скажешь, что болезная, как её отец, да и всё их озеро.

— Ну, положим, ты без одёжки домой пришёл, — продолжал ругаться Потька. — А дома-то мог сразу лекарство сделать, горячего напиться, пропариться как следует? Непутёвый, одно название что лекарь, а сам — сапожник без сапог!

— А чего это ты на меня разорался? — возмутился Юрка, вскочил из-за стола. — Да если бы не я, ты бы уже где-нибудь в огороде под яблоней червей кормил! Так ведь от тебя и спасибо не дождёшься. Пропариться... Баню-то сначала построй, умник! И за... а-апчхи!

Потька распушил хвост, спрыгнул со стола, рассыпав бумаги, сиганул за дверь, в сени. Юрка тоже дулся, пока собирал записи, раскладывал утварь на столе по местам. Но обиды хватило ненадолго. В очередной, юбилейный раз чихнув, Юрка вздохнул и смирился: Потька прав, так глупо простыть из-за собственной невнимательности — надо постараться. Да, забыл, лекарства себе не навёл, закутаться не дотумкал, чая не заварил, даже воды не нагрел, как собирался. Сам дурак, вот и получил. А домового ни за что обидел.

Юрка набрал в ступку стеблей да ягод — колдовскую адамову голову, горсть брусники и мяту с ромашкой, — стал растирать и подумал: «Сначала выпью настой, и сразу после пойду просить прощения. Если выживу». Слабость наваливалась всё больше, у Юрки закружилась голова, перед глазами вспыхнули чёрные и цветные круги. Он гадал, не попал ли сам вчера под влияние лесного проклятия, но упрямо продолжал готовить лекарство, пока внезапно свет вокруг не померк окончательно.

В себя Юрка приходил медленно и мучительно. Болел затылок и правая кисть, тело всё ещё колотило в лихорадке, щёки горели, из носа текло. Постепенно он начал вспоминать, что случилось: стоял у стола, толок травы, готовил зелье... И — провал. Должно быть, потерял сознание и упал, ударился головой. Всё логично. А вот как он оказался на печи и кто её растопил — уже не складывалось. Юрка через силу перевернулся со спины на бок под тяжестью укутавших его тёплых шалей и покрывал и чуть не опрокинул локтем глиняную кружку с чем-то горячим и ароматным внутри.

— Очухался? — раздалось снизу ворчливое, но вроде бы не враждебное. Сам Потька на печку лезть не торопился. — Я уж хотел будить. Пей, пока не остыло. Да слезай, лечить тебя будем.

Горло саднило так, что спорить не хотелось. В кружке оказался свежий чай с брусникой, ромашкой и мятой. Юрка бы не удивился, если бы Потька просто залил кипятком то, что осталось в ступке от незаконченного зелья, но хуже чай от этого не стал — горячее варево блаженным согревом потекло по больному горлу, пустому желудку, расслабило дрожащее тело. Допив, Юрка с большой неохотой выбрался из своего уютного кокона.

— Не пойму я, как ты это делаешь, — сказал он, неуклюже слезая, чуть не падая, с печи. — У тебя же... ну, лапы? Как ты меня на печь втащил, как огонь разжёг, как воды набрал?

— Я тебе кто, мышелов? — вздёрнул нос Потька, махнул хвостом. — Я домовой.

— Объяснил, — хмыкнул Юрка и огляделся. Что-то в горнице изменилось. Пустое ведро из-под воды теперь стояло у печи. Рядом — корзина с углями и золой. А сама топка была выложена светлой соломой. — Это чего такое?

— Раздевайся, — вместо объяснений велел Потька.

— А? Зачем? Я же только согрелся...

— Говорят тебе, раздевайся и лезь внутрь. Настой, чугунок и веник уже там.

Юрка с сомнением заглянул в горнило печи, которое теперь больше походило на очень узкий и низкий вход в хлев.

— Я в детстве читал сказки, ни в одной из них Иванушка на такое не соглашался.

— Больно ты бредкий для хворого, — недовольно дёрнул хвостом Потька и уселся рядом с корзиной. — Не полезешь — так можешь сразу себе стелить в огороде. Больше я за тобой ходить не стану. Ишь птица, погляди-ка на него.

Дед, конечно, рассказывал, как они когда-то давно мылись в русских печах, но дальше баек дело не заходило, а сам Юрка с ним ходил в обычную баню, хоть и воображал временами, каково это может быть — оказаться внутри настоящей печки. Ну, вот и представился случай выяснить.

Делать нечего, разделся Юрка, поёжился от того, как на нём столкнулись и смешались воздух горницы с идущим от печки ровным теплом. Полез на шесток, чуть не сверзился, поехав руками по колкой соломе, кое-как вскарабкался, встал на четвереньки. Пока лез в горнило, дважды ударился о печные своды.

— Да пригни ты голову, непутёвый, пригодится ещё, — ворчал снаружи Потька. — На живот ляг и ползи.

— Да узко тут, — жаловался Юрка, потирая макушку.

— Трое взрослых чародеев в этой печи когда-то парились под гармонь, роженица с повитухой помещались. А одному заезжему тщедушному ухарю тесновато?

Юрка помолчал, подумал. Скривился. Лучше б и не пытался представлять. Но сделал, как велено: на пузе по-пластунски нырнул в печное горнило, а внутри и впрямь места — на троих бы хватило. Сел по-турецки, огляделся. Вкусно пахло прелой соломой и чем-то мятно-терпким. Света снаружи попадало мало, но Юрка разглядел рядом горячий чугунок с водой, бадью с ароматным травным настоем и в ней — веник с мылом. Снаружи закрылась печная заслонка, и всё кругом затихло.

Сначала Юрка сидел в темноте, ждал, пока привыкнут глаза. Потом прилёг на живот, затем на спину. Вроде было не жарко, не душно, но пот так и полил градом с лица, с шеи, с плеч и всего тела. Повертевшись ещё немного, Юрка уже не мог бы сказать, с какой стороны влез. Умылся из бадьи настоем, часть даже проглотил, прислонил ступни к одной из стенок печи. Горячо прогревало, до самых косточек, и так Юрке стало хорошо и спокойно, что он прилёг да и задремал. Будто в утробе у матушки, которой совсем не помнил: темно, тепло, сытно, безопасно... Последней мыслью в голове мелькнуло: «Как это так Потька заслонку-то лапами закрыл?..»

— Эй, ухарь, — окликнул Потька. Юрка открыл глаза. — Пора, пересидишь, опять сомлеешь.

Юрка осторожно приподнялся, сел. Поворошил рукой солому, кирпич под ней обжёг ладонь. Мыться в печке оказалось так же здорово: веником сильно не размахнёшься, но, если намылить, можно натирать им кожу, как мочалкой; испаряющийся отвар из бадьи грел нос и горло; чугунок сохранил воду горячей, чтобы можно было смыть пот, соль и мыло.

Из печи Юрка вылез не в пример ловчее, вроде даже сил в теле прибавилось, голова прояснилась. Только из носа по-прежнему текло.

— Сморкайся, сколько влезет, — сказал Потька и отошёл в сторонку, чтобы брызги и мыльная вода не замочили шерсть. — Это хворь из тебя выходит. А теперь вот ведро, иди на двор и охолонись.

Юрка покосился на него и понял, что спорить бессмысленно — всё одно нагоняй получит. Взял ведро, вышел в дождь, набрал воды из колодца и там же на грядках с воплем опрокинул на себя. От тела повалил пар, как будто из ковша плеснули на раскалённый камень. На удивление, холоднее не стало, озноб совсем прошёл, несмотря на порывистый ненастный ветер.

В сенях он тщательно вытер ноги и снова насухо растёрся свежим полотенцем, оделся в чистое. И вошёл в горницу словно бы заново родившимся. На столе, прямо поверх свитков и пергаментов, его уже ждал другой чугунок, с горячими щами.

— Ну, спасибо тебе, домовой-хозяин! — от души поклонился Юрка с порога. — Выручил. Если бы не ты, и правда б неделю провалялся. Или того хуже.

Потька не дошёл до стола, замер посреди горницы с поднятой лапой, уставился на Юрку, задумчиво помахивая хвостом, точно не был уверен, к кому тот обращался. Наконец кивнул и в два прыжка оказался на лавке рядом с миской. Сказал:

— Иди обедать, остывает.

Прибрав после еды посуду, Юрка снова принялся за работу. Достал флакон из короба с одеждой, разложил на столе реактивы, свечи, котёл, пробирки и реторты. Потька всё ходил вокруг да около, неодобрительно зыркал, но работать не мешал. Юрка и сам понимал, что принёс частицу больного леса в чародейскую избу, которая от этой самой болезни защищала своё нутро и её обитателей. Но другого пути изучить и понять аномалию Юрка не видел.

До самой ночи он варил и испарял, разделял и смешивал, толок и взвешивал. Извёл на эксперименты почти весь флакон, продымил горницу так, что впору было открывать настежь окна и двери. А выяснил только одно: проклятие это рукотворное, но такое старое, что из своей изначальной формы давно превратилось во что-то другое — могучее, обширное. И — вполне вероятно — разумное.

Юрка сидел над книгами до тех пор, пока свечи на столе не стали гаснуть одна за другой. Искал, читал, сравнивал, закладывал, снова читал, опять сравнивал. Рукотворные проклятия — самые простые для объяснения, куда проще и понятнее природной магии, которую творит, к примеру, та же лесная нечисть. А во что такие старые заклятия могут развиться, похоже, мало кто изучал и записывал. Бесполезные тома складывались в высокую неровную стопку на краю стола. Последнюю Юрка швырнул на лавку, когда Потька объявил:

— Пора спать, утро вечера мудренее. Отпусти думку, авось за ночь прорастёт.

И Юрка снова послушался, хотя спать совсем не хотелось. Он влез на ещё тёплую печь, нырнул под оставшиеся там с утра шали и покрывала, свернулся калачиком. И долго не мог заснуть, так и эдак вертя в голове загадку лилового тумана. Какое-то время спустя к нему забрался Потька, пушистым боком улёгся рядом. Юрка потянулся погладить его по загривку, почесать чуткие уши. Потька только вздрогнул хвостом и успокоился. Так вместе и задремали где-то глубоко за полночь.

* * *

Проснулся Юрка от того, что в дом кто-то постучал. Вернее, стучали давно и, видимо, долго, но терпеливо и с передышками. Потька беспокойно носился по горнице от окна к двери и обратно, пытаясь высмотреть или вынюхать, кто же такой странный к ним пожаловал. Юрка тоже почуял необычное — знакомая колдовская аура будто просочилась сквозь защитную магию избы и теперь раздражала нервы, дёргала за чувствительные чародейские струны.

Юрка спрыгнул с печи, прислушался к себе: от вчерашней лихорадки не осталось и следа, будто и не было её вовсе. Отдёрнул занавески, глянул в окно: наконец-то дождь перестал, утро выдалось светлым, ярким, почти что солнечным. Юрка быстро размял шею, плечи, два раза присел и пошёл открывать. Кого бы там ни принесло, стоило хотя бы выйти поговорить. Тот, кто пришёл с войной, не стал бы стучаться в дверь.

Сперва Юрка никого на крыльце не увидел — лес да лес кругом, зелёный двор, заросшая дорожка и каменный забор. Не поленился даже, дошёл до калитки, поглядел по сторонам. Ждал, что промочит порты до колен, но трава сплошь была сухая, как и земля под ногами, будто и не лило вчера целый день без остановки. Почва словно и не напиталась вовсе, пропустила влагу насквозь, как песок.

Юрка развернулся идти обратно в дом, да чуть не сел посреди двора — у крыльца стоял и смотрел на него Деревянный. Точно нарисованный на холсте, он так ловко слился с пейзажем, что от двери-то его и не заметить было. А теперь он вроде как отделился, сделал шаг, сошёл с холста. Явился. Нашёл всё-таки.

— Здрасьте, напугал-то как! — развёл руками Юрка и направился к нему сам. — Я уж думал, опять лешаки свои шутки шутят. Какими судьбами, с чем пожаловал? Тоже расколдовываться?

Деревянный что-то проскрипел на своём, потоптался на месте, осторожно прижимая к себе обе верхние коряги. Руки, что ли, лечить пришёл? Юрка приблизился к нему и присмотрелся. С удивлением отметил, что не такой уж он и большой. Тогда на полянке казался огромным, наверное, потому что Юрка больше по земле ползал да от медведя прятался. А так всего на одну пядь* выше самого Юрки, но голову всё равно приходилось задирать, чтобы смотреть в глаза.

— Блин, всё равно не понимаю. Ты, может, жестами как-нибудь?..

Деревянный что-то длинно просвистел и отогнул одну из рук-коряг, скрипуче вытянул перед собой. На коряге сидела серая земляная жаба с подозрительно знакомыми и огромными печальными глазами.

— А так хорошо начинался день, — жалобно скривился Юрка, свёл брови к переносице. — Георгий, ты ли?

— Квак, — вздохнула жаба.

— Ладно, чего уж, заходите оба. — Юрка толкнул входную дверь и оглянулся на Деревянного. Сказал: — Береги голову, или что у тебя там... Тут проёмы такие, что и мне приходится кланяться с порога.

Деревянный зашёл в избу на удивление ловко: косяк не задел, в сенях ничего не опрокинул, Гошу с коряги не уронил. Юрка смотрел, как сноровисто тот складывается в своих деревянных сочленениях, как аккуратно обходит домашнюю утварь, как уверенно, не осматриваясь, идёт по избе, и в голове одно за другим зрели подозрения, которые он пока не мог выразить словами. Но чародейское чутьё подсказывало, что это неспроста.

Юрка вёл гостей в горницу и по пути внушал поникшему Гоше:

— А я говорил, что гарантий не дам. Говорил?

— Говорил, — покорно булькал тот.

— Понимаешь, что и в этот раз может не сработать?

— Понимаю.

— И что?

— И всё равно. Лучше уж так, чем... квак.

Юрка взял жабу в ладони, подхватил под рыхлое пузцо. От шишковатой сухой кожи пальцы кололо всё тем же проклятием. И тут Потька оказался прав: как принёс Гоша в себе колдовство, так с собой же и забрал, только внешний облик ненадолго вернул. Юрка усадил его на лавку у стола, спросил:

— И что, надолго хватило хоть? До опушки-то успел дойти?

— Только до опушки и успел, — опустил сплющенную голову Гоша. — И как будто по затылку кто-то хрястнул. Очухался — а у меня опять четыре лапы и вид ещё краше прежнего... Хотел в болоте утопиться, а там меня вот этот подобрал.

Гоша поднял глаза на застывшего у двери в горницу Деревянного. Юрка обернулся тоже. Значит, не за себя пришёл просить, а за найденную заколдованную жабу. Вот же ж... Юрка закусил щёку изнутри. О многом его хотелось расспросить, как-то научиться общаться, изучить его, в конце концов, но почему-то присутствие Гоши нервировало. Юрка махнул Деревянному, сказал:

— Да ты садись куда-нибудь, будь как дома.

Тот, будто только этого и ждал, обогнул печь и отошёл в самый пустой угол горницы. Он явно старался опуститься на пол аккуратно, но бухнуло всё равно громко, так что под ногами ощутимо задрожали половицы, в окнах зазвенели стёкла, у печи — посуда, а на столе у Юрки — склянки и пробирки. Деревянный тут же виновато отвёл глаза, съёжился, подобрал к себе всё, что мог, и затих. А Юрка, чтобы не смущать ещё больше, закатал рукава и принялся за новое зелье.

В этот раз он решил не мудрить со сказочными способами снятия проклятий, взялся варить нормальное зелье от давней порчи, по всем правилам, по лекарской науке. Помнил, что колдовство на Гоше лежало едкое, пахучее, а если так быстро вернулось, значит, и впрямь давнее, успело въесться, врасти в душу человеку, который вроде как уже и привык видеть себя таким, обращённым.

Юрка выбрал самые сильные из давеча собранных трав: две головки белых бессмертников, колючий стебель чертополоха, тирлич-траву и щепотку кукушкиных слёзок. Набрал в котёл свежей одомашненной воды, поставил на огонь. Закинул туда травы по одной. Наклонился к Гоше с тонким ножиком в руке, сказал:

— Потерпи, будет больно.

Гоша не успел даже глаз открыть, вздрогнул, а Юрка уже сделал крошечный надрез на его шишковатой коже где-то ближе к голове. Собрал на лезвие несколько капель тёмно-красной крови, капнул ею в пробирку и в котёл. Над пробиркой стал шептать заговоры, питать её своей силой, чародейской волей. Добавил из соседней колбы ускоряющую закваску. В пробирке пыхнуло, хлопнуло, вспенилось, едва не вылилось через край. Юрка быстро опрокинул пену в котёл и стал мешать поварёшкой посолонь густеющее варево.

И так он увлёкся любимым делом, что вынырнул, только когда пришла пора ждать, пока состав дойдёт. Потянулся, прогнулся в спине, хрустнув шеей, скрутил туловище, разминая поясницу, да так и замер, обернувшись к углу горницы, где сидел Деревянный. Глазам не поверил, протёр кулаками, думал, надышался своими же реактивами, померещилось чёрт-те что.

Так нет же — Потька взаправду ходил вокруг Деревянного кругами, тёрся длинной шерстью о грубую кору, даже успел когти поточить о заросший мхом сухой древесный бок! А потом запрыгнул к нему на спину, вскарабкался на плечи, спрыгнул на ноги-коряги, потоптался да и устроил там себе лежанку. Сам Деревянный застыл, словно боялся случайным жестом спугнуть или зашибить, только тёмными глазами-щёлками продолжал смотреть кругом — на Потьку, на Юрку, на Гошу, на всю горницу.

Юрка тоже смотрел и никак не мог взять в толк: значит, на него самого Потька в первый же вечер с когтями кинулся, а тут вон чего! Только что не мурлыкал на коленях к пришлого про́клятого гостя. Нет, точно неспроста такое диво тут случилось.

Да так глубоко задумался, что чуть-чуть не прозевал закипевшее зелье. Дунул-плюнул в котёл, сказал ещё один заговор, потушил огонь и подобрал с лавки жабу.

— Ну что, готов купаться? — в шутку спросил Юрка.

Но Гоша, как видно, шутить не умел или не был настроен, только тяжело вздохнул и закатил глаза.

— Так и знал, что однажды меня поймают и сварят...

— Вот же зануда, — буркнул Юрка и осторожно опустил жабье тело в котёл.

Первые секунды ничего не происходило. Затем котёл мелко задрожал, запрыгал на месте, внутри что-то загудело и завыло. По столу раскидало горелку, пустые колбы, остатки трав, через край котла полилось буроватое зелье. Громыхало и завывало всё громче, Потька встрепенулся и куда-то слинял, Деревянный поднялся с пола, встал в полный рост.

Как вдруг — бабах! — в котле оглушительно взорвалось, и снова, как в прошлый раз, горницу заволокло едким дымом снятого проклятия. Когда Юрка откашлялся и разогнал руками зелёные клубы, перед ним стоял вновь расколдованный Гоша. Только на этот раз — с котлом на голове, из которого по плечам и груди стекали остатки зелья.

— Эм-м, Георгий? Отзовись, — негромко попросил Юра, в глубине души опасаясь помогать ему освобождаться. А вдруг там недорасколдованная жабья голова осталась?

Гоша взялся за оловянные ручки, приподнял котёл, застрял. Повозился, повертел шеей, кое-как выбрался. С носа и ушей у него тоже капало, некогда зачёсанная острая чёлка теперь размокла и грустно поникла вместе с Гошей.

— Как самочувствие? — Юра очень старался быть вежливым, убрал на место котёл, заглянул Гоше в лицо. Тот вытер рукавом нос и глаза, отрешённо кивнул:

— Большое спасибо. Я пойду.

И вышел из горницы, не поднимая головы и не проронив больше ни слова. Юрка в замешательстве стоял и думал, не зря ли отпустил его тогда и сейчас. Может, надо было понаблюдать, будет ли средство действовать как должно, сколько продлится его эффект, правда ли выдохнется и ослабнет со временем... Из размышлений его выдернул тихий скрип за спиной.

— Извини, — с неловкой улыбкой почесал в затылке Юрка. — Не думай, не забыл. Как ты после той встречи с медведем? Вижу, живой. Ну, сегодня-то дашься мне в руки?

Деревянный опустил взгляд, стушевался. Юрка даже растерялся, ничего же такого не имел в виду. А Деревянный отогнул вторую руку-корягу, которую всё это время держал у тела. На ней аккуратной стопой лежала его, Юрки, одежда — рубаха, порты да портянки, в которых он тогда до самого лесного озера дошёл.

— Это... как?! — вылупился Юрка, не веря глазам. Схватил рубаху, встряхнул, осмотрел со всех сторон, а она будто новая совсем — чистая, выглаженная, рваный рукав зашит. — Ты, что ли?

Деревянный тряхнул верхушкой, словно головой покачал, скрипнул по-особенному, то ли хмыкнул, то ли громко выдохнул:

— Хм-м...

— О, а это я понял! — обрадовался Юрка. — Это сейчас было «нет», да? Ну, вишь, значит, можно как-то общаться. Только вот...

Он осёкся и увидел, что поверх портов лежала аккуратно сложенная подсушенная водоросль. Жёлтая, широкая, плотная, похожая на длинное птичье перо — царская алария. В книгах говорилось, что она помогает от дремотности, придаёт жизненных сил и может даже пробудить от многолетнего сна. Стало быть, с морского дна подарочек.

— Мила расстаралась, — вслух подумал Юрка. — Как вообще смогла достать морскую траву, сидя в своём болоте... Извиняется, что ли?

Он совсем не ждал, что Деревянный кивнёт и скрипнет на сей раз согласно:

— Угм.

Юрка моргнул, отмер и развеселился:

— Ха-ха-ха, молоток! Так мы теперь задушевные беседы можем вести! — Он забрал с коряги одежду, сложил на лавке, осторожно опустил водоросль на стол. — Ну чего, попробуем тебя тоже расколдовать?

К его удивлению, Деревянный отшагнул назад, закачался как будто грустно, бессильно опустил руки-коряги.

— Хм-м...

— Да чё нет-то? Не веришь мне? — вспыхнул Юрка. — Сам же видел, с Гошей вышло дело. Пусть ненадолго, так хоть поговорить нормально успеем. Давай, а?

Деревянный свистнул-вздохнул и промолчал. Юрка не стал ждать, пока тот передумает, метнулся к столу, собрал в глиняную плошку все остатки зелья, в котором только что купался Гоша, и принялся втирать их в бугристую кору. Пускай, оно было замешено на чужой крови, но испытать-то стоило. На глазах бурые густые капли без следа впитались в дерево брёвен и коряг. И — ничего. Юрка снова вернулся к столу, набрал трав, которыми лечил Гошу в первый раз, хорошенько растолок в ступке, нашептал заговор и вылил на Деревянного. Тот продолжал стоять посреди горницы заколдованным изваянием.

Юрка начал злиться. Как же так, не обессилел же он от единственного сготовленного за день зелья! Стал читать заговоры и заклинания, какие вспомнил: на излечение от болезни, на проявление невидимого, на возвращение сути, на разрушение брони, на вызов духа-покровителя. Руны, знаки, узоры и круги вспыхивали и гасли под его пальцами, искры летели во все стороны, грозя прожечь половики. И всё без толку.

— Хм-м-м... — прогудел Деревянный.

Запыхавшийся Юрка уронил голову на грудь, сел на пол, скрестил ноги, облокотился на колени. Вздохнул глубоко и горько, сказал в воздух:

— Теперь и ты думаешь, что я бесполезный?

— Хм, — тут же отозвался Деревянный.

Юрка, усмехнувшись, поднял взгляд, махнул рукой рядом:

— Садись и ты, хоть так погуторим, раз уж теперь можно.

Деревянный будто в сомнениях покрутился на месте, глянул на дверь, но всё-таки сел следом, снова заставив всю избу тихонько вздрогнуть.

— Откуда ты, как тебя зовут? — начал было Юрка. И сам же себя оборвал: — А, ну да, чего это я... Может, ты писать умеешь? — Деревянный только развёл руками-корягами. Яснее не стало, умеет или нет, но всё одно не сможет. — М-да. Пока я на «да» и «нет» гадать буду, мы тут зиму на полу встретим.

Деревянный же, напротив, оживился. Проскрипел что-то непонятное, глянул на Юрку с надеждой. Тот старательно хмурился, но как с Академии не умел читать мысли, так и сейчас вдруг не научился. А Деревянный взял, приподнял правую руку-корягу, да и уронил на пол с громким бухом.

— М-м, ты же мне что-то про имя подсказать пытаешься? — сощурился Юрка.

— Угм.

— Оно — тяжёлое?

— Хм-м...

— Оно — короткое?

— Угм.

— Оно... хм, я коротких тоже мешка два могу подобрать.

Деревянный ещё раз уронил руку-корягу, так что половицы задрожали. Из сеней в горницу высунул морду Потька.

— Э-э, тебя зовут Бух? — наобум брякнул Юрка. Деревянный в третий раз аккуратно грохнул по полу. Юрка задумчиво потёр подбородок. — Или Бук?

Деревянный застыл, как будто не знал, отвечать «да» или «нет». Юрка удивлённо поднял брови, уточнил:

— Что, неужто близко, но не совсем?

— Угм.

— Тогда, может, Дуб? Граб? Клён! Погоди, или Кедр... Вяз?

Деревянный дождался, пока Юрка возьмёт паузу и проскрипел, почти простонал, дольше и выразительнее обычного:

— Хм-м-м-м.

— Так, ясно, совсем не туда, — нахмурил лоб Юрка и вспомнил, откуда начал угадывать. — Если Бук был ближе, то... Давай подбирать от него. Бак? Бок? Бык?

Краем глаза Юрка заметил, что Потька с интересом наблюдал за их разговором — беседой слепого с глухим, которые всё же наловчились как-то понимать друг друга. Юрка перебирал гласные, называл имена, а Деревянный отрицательно качал верхушкой.

— Бек? — объявил Юрка очередную догадку.

— Угм, — помедлив, согласился Деревянный.

— Отлично, нашли! Бек. Бек. Бек. — Новое имя каталось на языке, точно орех — легко, округло и твёрдо. — Бре́вноБе́к. А, как тебе? Ну, понял? В смысле, ты же весь из брёвен сделан, причём, как будто даже из разных пород.

Деревянный помедлил и ссутулился, словно бы обиделся. Или расстроился. Так забавно, Юрка бы рассмеялся, если бы в один миг ему не стало до жути неловко.

— Ладно-ладно, я понял, — торопливо уступил он. — Никаких брёвен, просто Бек. Идёт?

Бек вдруг засвистел так мелодично, что впору было заподозрить блок-флейту у него за пазухой. Доволен. Юрка и сам разулыбался — наконец-то нормальный контакт с местной фауной! Ну, может, не совсем местной. Подозрения никуда не делись, наоборот, укрепились ещё сильнее, но знать хотя бы его имя или — куда вероятнее — прозвище уже было большим облегчением.

— А я Юра. Так ты дашь мне осмотреть твою, эм-м... поверхность? Кору-кожу? Сильно тебя медведь тогда подрал?

Бек отрицательно хмыкнул, но с пола поднялся. Юрка принял это как разрешение. Попытался всмотреться в неровные линии тёмной коры и понял, что не хватает света. За окном, оказывается, уже давно сме́рклось. Юрка взял со стола одну из свечей, зажёг и осторожно поднёс её к деревянному телу Бека. Из-за грубого плеча показалась морда вездесущего Потьки — опять забрался к тому на спину и теперь тёрся лбом о мшистые желваки и грибные наросты.

Юрка ясно помнил, как из трещин в коре сочилась прозрачная живица, как тут и там зияли тёмным раны от мощных медвежьих когтей. Но теперь, как ни старался, не мог найти даже шрамов. И не понять, что его так бережёт от чужой силы: колдовство, которым полным-полна его аура, или оторванные от земли-матери мёртвые брёвна, которым из всех бед на земле теперь страшен, должно быть, один только огонь?

Бек недолго стоял смирно. В одну минуту вдруг развернулся и пошагал к выходу.

— Эй, постой! Ты куда? — бросился ему наперерез Юрка. — Я же ещё не всё спросил.

— Хм-м. — Бек недвусмысленно глянул на окна в горнице и снова обернулся к двери.

— Ну, подумаешь, поздно! Ещё даже луны в окошко не видать. Только начали же разговор...

Бек тихонько скрипнул что-то утешительное, протянул ему руку-корягу. Юрка, не задумываясь, крепко её пожал. На том и разошлись. Потька же так и просидел у Бека на плече до самой калитки, только там спрыгнул и вернулся в дом.

— А чего это ты к Беку так прильнул? — почти ревниво спросил Юрка. — Я думал, ты не жалуешь всех про́клятых. Разве не учуял? Этот-то явно тоже под колдовством ходит.

— Он знакомо пахнет, — бросил Потька и запрыгнул на печь, уселся на краю, подобрав под себя лапы. — Ставь кашу, ужинать пора.

Последние Юркины подозрения испарились как утренняя роса под солнцем, оставив после себя твёрдую, словно камень, уверенность в собственной правоте.

* * *

Они не уговаривались, но Юрка ждал с самого утра. Откуда-то точно знал, что Бек придёт, вернётся в дом, который так хорошо знает, где его приняли и поняли. Юрка занимал себя сотней разных дел, чтобы только время прошло побыстрее: готовил завтрак, прибирался в избе, читал книги, вычёсывал гребнем Потьке шерсть, даже до огорода дошёл, высадил на грядке несколько корешков и семян. Вернулся в избу и сел варить зелья, настои, отвары. А ближе к обеденному часу в дверь раздался заветный стук. Юрка так и подорвался с места, едва не побил склянки со свежими снадобьями.

— Ну и где ты ходишь? — с порога упрекнул он, схватил Бека за руку-корягу и потащил скорее в дом. — Поседеешь раньше, чем тебя дождёшься. Я же новых зелий наварил.

— Хм-м?

— Как зачем? Надо же докопаться, кто это тебя так и как тебя того... обратно.

— Угм.

— Я тоже так подумал. Да ты проходи, садись. Обедать будешь? А что ты обычно ешь? А ты ешь вообще? Для еды же вроде желудок нужен...

Разговор ткался чудны́м, но гладким полотном. Даже Потька с печи уставился на них двоих, склонив голову, дёрнул ухом. Один скрипит, другой вопит, и оба друг друга слышат. Будто нутром чувствуют, что другой сказать пытается, ещё немного — и слова им вовсе перестанут быть нужны.

В один момент Бек вдруг протянул Юрке на руке-коряге веточку. Маленькую, тонкую, но здоровую и крепкую, даже с плотными зелёными листками. Тот сначала подхватился, засуетился, осмотрел Бека со всех сторон:

— Это от тебя, что ли, отвалилась? А откуда, я на тебе таких и не помню.

— Хм-м, — ответил Бек и качнул веточку на руке.

Юрка послушно взял. И в тот же миг перед глазами полыхнуло белым, словно само солнце взорвалось и разлетелось на множество сверкающих осколков. Совсем ненадолго, Юрка только моргнул — и видение исчезло, но в память врезалось крепко.

— Ух ты, — выдохнул он, разглядывая веточку в руке. — Из неё аж наружу сочится... Это ты её так напитал?

— Угм.

— Эй, ты чего? — зашипел Юрка, когда в ногу вдруг вцепились кошачьи когти.

Взбудораженный Потька возник как из-под земли, вспрыгнул на лавку, сунулся Юрке под руку, размашисто и нервно стуча хвостом. Обнюхал веточку, приложил к ней лапу. Вздыбил шерсть на загривке и фыркнул:

— Наша природная сила в ней тоже есть. Злая, мощная.

— Да ну, колдовство нечисти? — усомнился Юрка. Обернулся к Беку, спросил: — Правда, что ли?

— Угм.

Юрка сел изучать веточку подробнее. Колдовал над ней, совал в огонь и в кипяток, ломал и залечивал. Та ни на что не отзывалась, хранимую внутри силу не отдавала и не тратила, даже чтобы залечить свою же сломанную часть, словно бы срослась с обеими магиями своими живыми тканями, стала не вместилищем для них, а единым целым с ними. Для Юркиной идеи такая штука не годилась, да и сама задумка была ещё сырой. Юрка задумался, взвешивая всё, что узнал.

Не просто так Бек принёс ему эту ветвь. Не просто в ней так смешались две магии с двух разных сторон этого мира. И это их странное сочетание не просто так показалось Юрке знакомым. Он наклонился под лавку, достал из короба флакон с остатками отравленной озёрной воды, капнул в плошку, сказал Потьке:

— Можешь проверить, есть ли ваша сила здесь?

Потька неохотно тронул воду лапой, обжёгся о лиловый яд, тут же отдёрнул, старательно стряхнул с неё капли и сел зализывать ожог. Проворчал только:

— Хоть отбавляй.

Юрка даже не удивился, кивнул сам себе, поднялся с лавки, ткнул пальцем в Бека и заговорил:

— Ты пытаешься мне помочь вылечить лес от лиловой аномалии.

— Угм, — кивнул Бек.

— Ты тоже пытался его вылечить с помощью этой ветки, но как-то сам оказался проклят.

— Угм...

Юрка вдохнул поглубже и сказал главное:

— Ты — тот чародей, который жил в этой избе и пропал сто с ли́шком дней назад.

— Угм-м.

— Вылитый басурманин, ты подумай, — усмехнулся Юрка. Бек озадаченно скрипнул. — Не обращай внимания. А ну-ка, хозяин-домовой, открой тайну: как его зовут?

— Почём мне-то знать? — поднял честные глаза Потька.

— Как так? Он у тебя в доме жил-ворожил, а ты не знаешь?

— Так он работал, а не лясы с домовым точил, — сощурился Потька и продолжил умываться.

Юрка махнул на него рукой и подсел обратно на лавку, поближе к Беку.

— Ты, наверное, и сам пытался снять с себя проклятие?

— Угм... — поник верхушкой Бек.

— Мне кажется, я придумал, как мы можем с этим лиловым туманом сдюжить. А справимся — может, он и вас с Гошей насовсем отпустит? Ежели в его следах смешались обе магии, так давай клин клином-то и вышибем. Вещь нужна, амулет, навроде твоей ветки, которая смогла бы обе силы в себе удержать, но из которой их обе можно было бы и достать.

— Хм-м.

— Смастерим, в Академии приходилось лепить похожее. Я о другом хотел сказать. Ты больше не монстр из больной чащобы, ты теперь — потерявшийся чародей. Оставайся жить здесь, что тебе по лесу мыкаться? Тут хотя бы средь своих да под крышей будешь. С амулетом кой-чем поможешь, да и просто веселее вместе. Ну, согласен?

Бек помолчал, бегая взглядом с Юрки на Потьку и наоборот. И с общего молчаливого одобрения, решился:

— Угм.

И работа закипела. Несколько дней Юрка трудился над рисунком амулета. Бек где-то раздобыл и приволок в дом медный котёл для переплавки. А ещё то и дело носил из леса свежих трав, полезных ягод и кореньев — и наотрез отказывался говорить, где он их добыл или кто помогал ему их собирать. «Ну не корягами же, в самом деле!» — думал Юрка, но допытываться не хотел. Потька больше хлопотал по хозяйству, готовил еду да привычно ворчал на молодёжь.

Постепенно Юрка разузнал о Беке больше. Например, что в новом обличии он и питаться стал по-новому, вместо человеческой еды ему требовалась только вода да солнце. Потому он часто выходил на двор, стоял под открытым небом, а Юрка выливал на него по два-три ведра колодезной воды.

Про наложенное колдовство тоже выпытывал:

— А правда, что вас, заколдованных, из леса не выпускает?

— Угм.

— То есть, если вы с Гошей и впрямь от лесной аномалии натерпелись, то и другие чародеи где-то здесь обращёнными ходят? Если живы ещё...

Бек развёл руками-корягами — может и ходят где-то, да только на них ни клейма, ни грамоты не висит, чтоб издалека-то узнать.

В другой раз зашёл разговор о семье. Юрка описывал деда и вдруг осёкся на полуслове:

— Слушай, Бек, а как же твои родные-то? Небось, с концами потеряли, когда это всё случилось. — Бек сгорбился, грустно прогудел. — Эх, и не понятно, куда писать... А может, наставникам сообщить? Ты случаем не из Академии Барановской? Нет? Жаль. Я думал, может, пересекались с тобой там когда-нибудь. — Бек таинственно промолчал, только глазами-щёлками сверкнул. — Значит, тебя сюда прислал Фельцман?

— Угм.

Юрка почесал в затылке и закатал рукава, чтобы снова приступить к работе.

— Сложнее, конечно, у меня там нет знакомых, но, если время терпит, я у Лилии могу навести справки, она им напишет. Наверное... Если опять гордость костью в горле не станет...

Лишь по ночам Бек наотрез отказывался оставаться в доме. Только одного ответа Юрка и смог от него добиться: что сам Бек после превращения не спит вовсе и не хочет скрипами никого в избе будить. Юрка тогда даже заподозрил, что Бек ночами превращается обратно в себя — или в кого-то пострашнее ходячего бревна. Вздумал однажды за ним проследить.

Дождался, значит, темноты, потихоньку слез с печи, чтобы Потьку не разбудить, устроился на лавке под окном, откуда хорошо было видно, как Бек вышел в огород да сел между грядок, коряги свои в кучку сложил. Ждал-ждал Юрка, так и заснул, не дождавшись ни чудес, ни кошмаров. А наутро пришлось с Беком и Потькой толковать, отвечать, пошто сам на лавке оказался. Наплёл Юрка с три короба, чуть не заврался: что, мол, не спалось под утро, сел читать про то, как две магии между собой помирить-то внутри вещи. Сошло с рук, но с тех пор он зарёкся друга проверять — друг же всё-таки.

С подсказками от Бека Юрка закончил рисунок амулета быстрее, чем думал, и принялся за оболочку. Нужно было осторожно и правильно обратить медный котелок в совершенно новую форму. Вместе решили, что амулет лучше делать в виде сферы — идеальная форма без углов и граней вернее удержит внутри даже сильные потоки несовместимых энергий.

Не было только кузнечного инструмента, которым можно было бы безопасно обработать раскалённый до жидкого металл: ни щипцов, ни тигля, ни мехов для доброго огня. Юрка долго ломал голову, как же заставить медный котелок принять форму ёлочной игрушки, всё ходил по избе, присматривался, искал, что могло бы пригодиться. Несолоно хлебавши вернулся в горницу, сел за стол, наткнулся взглядом на сборище пробирок и склянок на углу стола. Взял одну из колб — с длинным узким горлом и сферой в полтора вершка* в основании, — повертел в руках и остался доволен. И в один миг придумал, что и как нужно сделать. Созвал всех, рассказал свой план.

— Чугунок и колбу эти я подготовлю, чтобы не лопнули раньше времени от такого жара. Бек, удержишь чугунок? Надо будет потихоньку лить расплавленную медь, куда скажу. Справишься, не обожжёшься?

— Угм.

— Потька, ты умеешь вещи по воздуху двигать — будешь держать вот эту колбу на весу, чтобы ничего не касалась и ничего не прожгла.

— Я вроде к вам в няньки, — уж тем более в помощники, — не нанимался! — возмутился было Потька, но Юрка точно знал главную домовячью слабость.

— Верно, ты прав. Но тогда уж не взыщи, коли мы по скудоумию и криворукости своей совершенно случайно спалим тебе избу. Согласен?

Работу начали тотчас же. Дров набрали так, чтобы хватило на три закладки, приготовили у печи. Бек принёс с колодца два ведра воды и наступил на медный котелок — этого хватило, чтобы тот разломился на части и мог влезть в их самодельный тигель. Юрка подготовил нужные травы, густо протёр со всех сторон чугунок и колбу огнестойким маслом, им же смазал руки. Сложил в печи поленья, разжёг, раздул, заговорил их на особый белый жар и щедро бросил в огонь три пучка полыни, чтобы плясал шибче. И даже не успел толком задвинуть кочергой поленья дальше, в горнило, а с пода уже полыхнуло колдовским жаром, от которого в горнице сделалось жарко и душно.

— Только окна-двери не открывайте, — на всякий случай предостерёг Юрка. — Лишний ветер может натворить дел. Потом проветрим.

Бек стоял чуть в стороне от пыхающей огнём печи и внимательно наблюдал. Потька спрятался под столом и тоже не спускал глаз с творимого в горнице бесчинства. Юрка уложил в чугунок остатки котла, бросил туда же разрыв-траву, чтобы медь стала ещё податливее и мягче. Ухватом осторожно отставил чугунок в горнило печи, закрыл заслонку. И пошёл снимать вмиг пропотевшую насквозь рубаху.

— Фух... Ну, теперь понятно, почему кузнецы вечно голые работают. Даже не представляю, как тебе сейчас жарко в этой меховой шубе, — кивнул он фыркнувшему Потьке. — Бек, ты как?

— Угм.

— Вот и славно. Тогда за дело.

Все дрова извёл Юрка, треть ведра воды выпил, пока медь в чугунке расплавилась как следует, забулькала. Пока ждал, ходил по избе, читал защитные заговоры. Как настало время, Юрка поставил целое ведро с водой посреди горницы и стал командовать, кому куда встать и что делать. Распушившийся и заторможенный от духоты Потька сел у ведра, взглядом подвесил над ним стеклянную колбу. Юрка открыл заслонку печи. Бек аккуратно достал руками-корягами чугунок, внутри которого пыхтела раскалённая янтарная жидкость.

— Давай, потихоньку, — велел Юрка. Бек наклонил чугунок.

Расплавленная медь нехотя текла, быстро остывая и густея на воздухе. Всё ж таки русская печь — не кузнечная. Едва медь коснулась колбы, капнула в воду под ней — зашипело, засвистело, подняло густые белые клубы пара. Юрка торопливо крутил колбу, наматывая на неё жидкую медь, словно карамель на палочку. Правой рукой крутил, левой выводил колдовские знаки, читал один заговор за другим, зачаровывал самые внутренности будущего амулета, чтобы сильный вышел, плотный да крепкий.

Юрка скомандовал второй раз, и помощники разом отошли: Бек в обнимку с чугунком отступил к дальней стене, Потька отпрыгнул под стол и вдруг вовсе исчез из виду. Оставшись без контроля, колба с медью упала в ведро, подняв целый веер брызг. Юрке окатило голую грудь, и он насилу удержался, чтобы не вздрогнуть, не отвлечься: амулет ещё не доделал. Он обеими руками вцепился в медный шар под водой, сцепив зубы, вытерпел его медленно остывающий жар и прочитал последнее заклинание — принадлежности. Из ведра вспыхнуло янтарно-жёлтым светом. И всё затихло.

— Живой ещё, ухарь? — раздалось за спиной откуда-то с печи.

Юрка достал из воды руки, осмотрел. Без масла точно сжёг бы до костей, а так ладони только раскраснелись, будто он миску только что сваренной в мундире картошки начистил.

— Да чё мне сделается, — хмыкнул Юрка и вытащил их творение из ведра за горлышко. Стряхнул лишнюю воду, положил на стол, придержал медную сферу, взял с весов гирьку побольше, да и разбил колбу одним ударом на мелкие кусочки.

Осторожно достал из осколков амулет, поднял к глазам, осмотрел. Как и положено, после последнего заклинания на гладком медном боку появился его, Юрки, чародейский знак. Теперь этот амулет слушался только его воли. Бек скрипуче подошёл к столу, наклонился. Юрка показал ему медную сферу и знак.

— Угм, — одобрительно кивнул Бек.

— У тебя же там ещё осталось? — спросил Юрка, заглядывая в чугунок, который тот всё ещё держал с собой.

Сделать из остатков меди надёжную крышку для амулета и запечатать её заговором было ерундовой задачкой. Какой-то час ручной работы, Юрка всегда такую любил. Пока занимался, Потька ворчливо приводил печь и горницу в порядок, а Бек сидел рядом и наблюдал.

— У меня деда — лучший плотник в округе, — рассказывал Юрка, грея остатки меди уже в своём, маленьком котле. — С детства приучил руками работать. Так что даже в Академии всегда лучше получалось что-то такое — настоящее, вещественное, что можно потрогать и понять. Не то что все эти телекинезы, телепорты, телепатии.

— Угм, — тихонько соглашался Бек.

Амулет вышел аккуратный, ладный, но увесистый — почти весь котелок лежал на ладони в виде шарика, меньше куриного яйца. Юрка отмотал бечёвки в три нужных длины, связал из трёх кусков косицу, вплёл в неё колдовских трав, заговорил их вместе, чтоб крепче и надёжнее держали непростую ношу. Обвязал амулет, повесил на шею. Тяжеловато, но сносно.

Юрка не стал ждать последнего момента, решил его сразу и испытать. Поднёс руку к амулету поближе, позволил своей силе перетечь от пальцев в медную ловушку, совсем немного, на пробу. Потеплел амулет, тихонько запульсировал. Велел Юрка силе обратно вернуться, и она послушно потекла обратно, из ловушки в ладонь.

— Работает... — выдохнул Юрка. — Работает, Бек! Веришь, у нас получилось! Потька, где ты там?

— Всё не угомонишься, ухарь? — Потька возник на дальней от стола лавке и сел вылизывать шерсть от обилия чужих запахов. — Не спалил избу, так решил энергиями её изнутри разнести?

— Хватит тебе бубнить, поможешь испытать амулет?

— В лес иди испытывать, варвар.

— Вот ты вы́жига! — поразился Юрка. — Для доброго дела жменьку силы пожалел? Я же обратно верну.

— Сам-то тот ещё остолбень, даром что способный. — Потька почесал за ухом и стал прохаживаться по лавке туда-сюда. — Тебе лесная нечисть нужна, больше с природой связанная, чем с домом. Ты хоть знаешь, как просить их будешь?

Юрка задумался. Оглянулся на Бека, тот только развёл руками-корягами.

— А чего, ты же там среди них свой был, — удивился Юрка. — Нет? С Милой же, вон, как-то договорился.

— Амулет только тебе подчиняется, — напомнил Потька. — Значит, тебе и на поклон к нечисти идти.

Юрка в одну секунду припомнил весь свой опыт общения с жителями Заповедного леса и как-то вдруг засомневался в осуществимости своего плана.

— Батюшки, во что я такое ввязался?..

* * *

Ближе к послеобеденному часу они наконец вышли за порог. Сначала Юрка долго и мучительно слушал Потькины наставления о том, как правильно напроситься во владения каждого из лесных и озёрных хозяев. Потом не менее долго и мучительно их повторял — доказывал Потьке, что всё запомнил и ничего не перепутает. Снаряжался в дорогу так основательно, будто шёл не в лес, а на битву: рассовал в две котомки все целебные и защитные зелья, какие только остались, туда же собрал дары для нечисти, заговорил всю одежду — от лаптей до лоскутка для волос — на прочность и цепкость, кроме амулета повесил на шею ещё несколько наскоро скрученных оберегов из заговорённых трав и корней.

А у самого порога Юрка взял да и уговорил Бека пойти с ним. Строго говоря, даже не уговаривал, просто предложил. И Бек с готовностью согласился. Прежде только завернул к колодцу, чтобы Юрка вылил на него ещё пару вёдер воды — впрок. И они вместе отправились туда, где Юрка впервые встретился с местным аукой.

Лес было не узнать. Некогда высокие и тенистые деревья вдруг по-старчески согнулись, надломились, растеряли с ветвей всю зелень, теперь засохшие порыжевшие листья хрустким ковром укрывали землю и тропы. Раньше птичьи голоса было слышно хотя бы издалека, теперь же всякие звуки стихли вовсе. Лес оглох и онемел. Настолько, что застоявшийся воздух меж стволов не шевелил ни ветер, ни эхо.

Словно попав в застывшее безвременье, Юрка глядел по сторонам и не мог поверить, что всё это случилось за те несколько дней, что он отсиживался в своей уютной и безопасной чародейской избе. Болезнь леса давила теперь куда сильнее, чем в первую Юркину вылазку, он ощущал это даже сквозь все свои защитные заговоры и обереги. Больше не нужно было даже прикладывать ладони к земле, чтобы увидеть насквозь пронизавший лесные жилы ядовитый лиловый туман.

— Бек, ты как?

— Угм, — довольно бодро ответил Бек, но Юрка всё равно остановился, перевесил ему на пояс, зацепив за сучок, одну из своих котомок с зельями и поделился оберегом — снял с себя один и повязал ему на руке-коряге.

— На всякий случай.

Юрка ещё надеялся ближе к болотам увидеть более живую и здоровую рощу, как в прошлый раз. Но легче всё не становилось, лиловый туман не рассеивался, не вернулось ни эхо, ни даже хруст веток и сучков под ногами. И вроде бы всё кругом знакомые места: болотистое перелесье, поросшие осокой кочки, поляна с овражком средь редких деревьев, кучки мха с землёй и палыми листьями...

Бек замер первый, то ли углядев, то ли почуяв неладное. За ним следом и Юрка замедлил шаг, присмотрелся — и впервые, кажется, растерялся по-настоящему. В лохматых кучках он узнал кудлатые бороды десятка маленьких лешаков. Они с братьями лежали вповалку в жухлой траве под деревьями, раскинув тонкие руки-веточки, с запрокинутыми серыми лицами и закрытыми глазами. Юрка беспомощно глядел то на одного, то на другого, пока не додумался поднять голову. А там, на ветке, лицом вниз лежал, свесив тощую руку, такой же безжизненный, будто высохший вместе с листвой, аука.

Долгую минуту Юрка стоял и молчал — не знал, что сказать, не мог выдавить ни звука. Но его мысль в эту минуту заработала особенно усердно. Наконец его будто огрели хлыстом по спине, он метнулся к дереву, полез на ветку. Крикнул Беку оттуда:

— Собирай мелких, тащи всех на поляну.

А сам принялся снимать с дерева ауку. Ожидал, что провозится, не дай бог, уронит, но когда-то круглощёкий и пухлый аука словно бы сдулся, съёжился и теперь казался вдвое меньше, чем раньше, так что даже тщедушный Юрка сумел закинуть его к себе на плечо и осторожно спуститься с ним на землю. Они с Беком собрали всех, кого нашли, на поляне с овражком на краю.

— Угм-м, — скрипнул Бек.

— Да, я тоже чувствую, — кивнул Юрка. — Посмотри в округе, может, найдёшь ещё кого-нибудь, а я пока попробую разбудить этих.

— Угм.

— Надеюсь.

Бек торопливо скрылся в роще, тихо позвякивая флаконами в котомке, а Юрка принялся рисовать в воздухе над лешаками защитные символы, пробуждающие знаки и исцеляющие круги. Цветными сполохами наполнилась поляна от Юркиного колдовства, стал дрожать и теплеть медный амулет на груди, впитывая по капле из каждого произнесённого заговора и сотворённого заклинания.

Колдовал он, казалось, целую вечность, мучительно всматриваясь в серые землистые лица. Наконец зашевелился сначала один лешак, потом вздохнул рядом с ним другой. Зашевелились земляные кучки, кое-как встали на ноги, помогая друг другу, Юрка тоже кой-кого придержал, посыпался с них мох, труха и листья. Один аука остался лежать бледным ликом к небу.

— Вы знаете, что с ним? — изо всех сил сдерживая дрожь в голосе, спросил Юрка лешаков. — Чем его поднять?

— Худо, друг-лекарь, худо, — глухо прошелестели лешаки друг за дружкой. — Плох совсем, плох. Воды бы, воды...

— Воды, воды... — соображал Юрка. — Так у вас же здесь ручьёв хоть бочкой черпай? Болото кругом.

— Пересохли ручьи, ушла вода, — сухой листвой зашуршали лешаки. — Ушла вода...

— Так.

Юрка достал из котомки флакон с живой водой, приподнял ауке голову и стал его поить — какая-никакая жидкость, а так, может, ещё и изнутри подлечит. Увидел, что вокруг глаз у него залегли такие тёмные круги, будто он и впрямь носил пенсне, как их историк в Академии. Понял, что сам затаил дыхание, когда в груди сдавило, а вдохнуть боялся, чтоб рука не дрогнула. Наконец аука в его руках вздрогнул, пошевелился и стал жадно глотать снадобье, схватился за флакон ослабевшими руками. Вздохнули они оба глубоко и хором: Юрка — от облегчения, аука — от пробуждения.

Аука открыл тёмные раскосые глаза, увидел Юрку. Узнал. И задрожал лицом, запрыгал губами, вот-вот расплачется. Оглядел поляну, протянул руку к рассохшимся деревьям, обернулся к живым братьям-лешакам. И снова посмотрел Юрке в глаза, так пристально и долго, будто молча умолял о чём-то. По бледным щекам покатились слёзы.

— Ну ладно, будет уже киснуть, — буркнул Юрка, совершенно не представляя, что делать с хнычущей нечистью посреди умирающего леса. К такому его Академия не готовила. — Лешаки сказали, тебе воды надо? — Аука мелко и часто закивал. — Да и им бы тоже не помешало. А раз ручьи куда-то вдруг повывелись, значит, идём к озеру, там напьётесь.

Лешаки зашелестели, переговариваясь, окружили ауку, дружно обнялись. Юрка посмотрел на всю эту низкорослую ватагу и стал снимать с себя травяные обереги. На всех, конечно, не хватит, но если разделить... Он выдёргивал из оберегов по веточке и с защитным заговором втыкал их лешакам, куда получалось: за ухо, в бороду, за щепку на груди, в мох на плече. Кто знает, убережёт ли такая припарка от лилового тумана. Но всё лучше, чем совсем ничего.

Они все вместе помогли ауке подняться на ноги, хотя сам стоять тот пока не мог. Юрка встал к нему спиной, присел, сказал:

— Залезай, донесу. Но не привыкай, здоровым я тебя по лесу таскать больше не стану. Держись только крепче.

— Угм-м-м, — одобрительно прогудело позади.

— Бек, ты вовремя! — не оборачиваясь, сказал Юрка. — Привёл кого ещё?

— Хм.

— Бери мелких, кого унесёшь, и все вместе тащимся к озеру. Понял?

— Угм.

Юрка для баланса тоже взял на руки одного — должно быть, самого непоседливого. Он, как дитё, всё тряс ножками, вертел головой по сторонам, что-то шептал и шуршал одёжкой из земли и листьев, щекотал бородой Юркино лицо. Аука же, наоборот, сидел на закорках тихо, смирно, только ворот рубахи под ним понемногу намокал. Рядом с ними шёл Бек, весь усиженный лешаками, как пень — грибами. Один сидел у него на макушке, двое — на плечах, по одному Бек держал на руках-корягах. Остальные брели следом, стараясь не отставать.

Юрка шагал в сторону озера, всей душой надеясь, что правильно помнит дорогу. Заблудиться и впрямь было запросто, старых ориентиров почти не осталось: земля под лаптями сплошь сухая, потрескавшаяся, словно и не было здесь никогда ни ручьёв, ни болот, трава и кусты одинаково засохшие и потемневшие, ни единого комара или мошки мимо не пролетело.

— Мы точно к озеру-то идём? — спросил он шёпотом лешака, которого держал на руках.

— Точно, точно, — опять заёрзал тот, указал рукой-веточкой вперёд и чуть вправо. — Опушка там, опушка...

Юрка взял правее и через несколько минут действительно вывел всех из рощи на берег озера. Или нет... Как раз самого берега-то почти и не осталось. От прежней сотни шагов от опушки до воды уцелела лишь тонкая кромка суши у самого леса, там, где было повыше. Всё остальное, насколько хватало глаз, оказалось затоплено водой — ещё более зелёной, мутной и неспокойной, чем раньше. Небо над озером было затянуто тяжёлыми грозовыми тучами. Влажный воздух загустел так, что становилось трудно дышать.

Лесная нечисть попрыгала с рук на землю и бросились к воде, когда Юрка гаркнул им что было сил:

— Не сметь! — Лешаки замерли, пугливо сбились в кучку. Аука, крупно вздрогнув, расцепил руки и сухим мешком приземлился рядом с ними. А Юрка полез в котомку, бормоча под нос: — Баламошки бестолковые, кто же отравленную воду-то пьёт? Совсем, что ли, одичали, пока в лесу своём замертво валялись?

В своей котомке живой воды больше не нашлось, он заглянул в ту, что висела на поясе у Бека. Забрал все три оставшихся флакона, один из них убрал к себе — про запас. Подумал и взял ещё одну склянку с противоядием. Спросил:

— Ты в порядке?

Бек не ответил. Юрка вскинул взгляд и увидел, что тот смотрит куда-то на озеро, где посреди водной ряби виднелись два силуэта. Юрка мог бы догадаться, кто это, но сначала хотелось убедиться, что не впустую спасал лешаков.

Он выбрал небольшую заводь поближе, велел лешакам окопать её, чтобы отделить от остального озера, а сам пошептал над водой, вылил в неё зелья. Убедился, что заводь очистилась, и только тогда разрешил пить. Бек принёс ауку к остальным, и Юрка с облегчением и гордостью, увидел, как лесные братья напитываются влагой, силой и зеленью, крепчают на глазах.

— Ну, теперь пошли к этим. — Юрка кивнул Беку на озеро.

— Угм.

— Только ты дойдёшь ли? Там на полпути озеро начнётся, глубоко будет.

Бек не ответил, только хрипло прогудел — если постараться, можно было вообразить, что это он так засмеялся. Юрка усмехнулся тоже:

— Конечно, уважаемый БревноБек, только после вас!

Так и вышло — до края затопленного берега они брели в воде выше колена, а где началась глубина, Бек плавучим бревном упал набок, подождал, пока Юрка заберётся верхом, да и погрёб руками-корягами так проворно, словно всю жизнь только так и двигался. И тут начался дождь. Пока ещё редкий, больше противный, чем мокрый, но Юрка всё равно стал грести руками, чтобы хоть немного быстрее добраться до места.

Даже сквозь шелест дождя, звона капель и всплесков воды от гребков Юрка отчётливо расслышал горькие рыдания. Водяник Виктор склонился над бездыханным телом дочери, которое лежало поперёк кочки, и бормотал что-то невнятное, то воздевая руки к небу, то утыкаясь заплаканным лицом в траву. В его бессвязных причитаниях Юрка разобрал проклятия всем стихиям, чародейскому роду и два повторяющихся имени. Похоже, кроме Милы, он оплакивал ещё какого-то Юри.

Мила выглядела такой же посеревшей и выцветшей, как лешаки, когда Юрка только-только их нашёл. На сей раз он оказался более подготовлен к зрелищу, хотя в голове продолжала биться мысль, что он мог не успеть: поблёкла некогда сочно-зелёная русалочья чешуя, потускнели ярко-рыжие волосы, обескровленные бледные губы были приоткрыты, и...

— Так она же живая ещё! — воскликнул Юрка и кинулся с Бека в воду, оттолкнул Виктора, подплыл к ней ближе, нащупал пульс. Под пальцами дрожало тихо и слабо. Склонился ухом к губам и почуял — дышит. — Что ж ты, болван, раньше времени-то воешь?

— Ни одно моё средство не помога-ает! — навзрыд голосил Виктор, путаясь руками в длинных волосах. — Так уж и не поможет больше ничего-о! Дочь моя...

— Замолкни! — огрызнулся Юрка и выбрался на узкую кочку, как сумел.

В промокшей насквозь рубахе и портах тут же стало холодно и промозгло, дождь усилился, начал заливать водой лицо. Дрожащими пальцами Юрка с трудом раздёрнул узел своей котомки, достал зелий и снова принялся ворожить. На одну Милу ушло гораздо больше заговоров, чем на всех лешаков, вместе взятых. Юрка порадовался, что оставил флакон живой воды, но одного его не хватило. Пришлось влить ей ещё несколько целебных зелий и натереть кожу бодрящим отваром. Только после этого, когда Юрка уже начал было отчаиваться, Мила наконец вздохнула и открыла глаза.

— Чем это так... воняет? — словно спросонья пробормотала она.

Ахнувший Виктор ещё даже не успел опомниться и обнять дочь, как с берега до них донеслось звонкое и протяжное:

— Ау-у-у-у!

— О, и этот прорезался, — хмыкнул Юрка.

Стоило водянику утереть слёзы, как дождь над головой вдруг перестал, как не бывало. А вот тучи в небе расходиться не торопились. Юрка сидел и гадал, что же это за вздорная погода такая, которая не пойми как слушается — или не слушается — озёрного хозяина, а Виктор уже обнял Милу, расцеловал ей руки — и уплыл. Только хвост над водой мелькнул в направлении берега.

— Образцовый отец, ничего не скажешь, — развёл руками Юрка. — Сам ведь только что тут убивался...

— Влюблённых не судят. А, это ты, Юрий-лекарь? — заметила его наконец Мила. Она соскользнула с кочки, ушла на глубину, сделала оборот и вынырнула снова. — И знакомые полешки здесь с тобой, привет!

Бек, как был лёжа на воде, покачал рукой-корягой.

— Полегче? — спросил Юрка

— Не знаю, что ты сделал, но я и впрямь уже прощалась с отцом и с белым светом. Спасибо тебе!

— На-ка тогда. — Юрка снял с шеи последний оберег, повесил его на грудь подплывшей Миле. Заговорённый пучок трав тихонько стукнулся о бусы из улиточных ракушек. — Поноси, пока не окрепнешь как следует.

Они втроём вернулись к затопленному берегу, где водяник уже сидел в чистой заводи, любовно обнимал всеми плавниками румяного ауку, а лешаки водили рядом хороводы.

— Юри, рассвет души моей! — распевал во весь голос Виктор. — Уж не чаял и свидеться больше! Без тебя этот мир так тёмен и холоден...

— Кхем-кхем, — прервал торжество Юрка, обращаясь главным образом к сидящей в заводи нечисти. — Вы уж не взыщите, что не напросился к вам во владения как полагается — не до того было.

— Юрий, друг мой! — воскликнул Виктор. — Да неужто это ты спас мою дочь и мою любовь! Вовек у тебя теперь в неоплатном...

— Я хочу сказать, — перебил Юрка, повысив голос, перекричать велеречивого водяника оказалось не так-то просто, — что рановато вы начали праздновать. Лесная хворь ещё здесь и густеет с каждым часом. Если мы ничего не сделаем, все сегодняшние чудесные спасения могут оказаться пустопорожними.

— Вы что-то придумали? — спросила Мила.

Юра рассказал свой план, показал медную поделку. И закончил речь главной просьбой, которую так долго репетировал перед Потькой. И которую в итоге сказал совсем не так:

— Вы поделитесь со мной своей магией природы, чтобы помочь очистить и вылечить Заповедный лес?

Юри с Виктором переглянулись. Мокрый и взъерошенный, но счастливый Юри приложил ладони к груди. Такой же счастливый Виктор учтиво поклонился. И они оба вытянули перед собой правую руку. Юрка снял с шеи амулет, поднял его повыше и тоже направил к нему ладонь. Так с трёх сторон в амулет потекла магическая сила — природная и рукотворная. Юрка с замиранием сердца следил за потоками, проверял амулет и молился, чтобы он нигде не ошибся.

Пока всё шло хорошо: амулет в руке нагревался, тяжелел, но не трескался. В какой-то момент Юрке пришло в голову, что он понятия не имеет, сколько той магии может вместиться в медный шарик и когда нужно прекращать его заряжать. Но ему и не пришлось это решать. За спиной раздался восторженный голос Милы:

— Ой, смотрите, какая очаровательная змейка! Неужто из леса приползла?

Юрка вскинулся. Он не видел в этом лесу вообще никакой живности, не считая его же нечисти, мерзкого голодного гнуса и одного странного медведя. Откуда тут могла взяться ещё и...

Белая змея появилась из травы на незатопленном водой краю берега. Выползла и замерла, покачиваясь туда-сюда, будто нарочно демонстрируя себя всем собравшимся. Юрка опустил руки, выпрямился. Они со змеёй смотрели друг на друга, и Юрка с тревожным осознанием узнал её огромные и печальные глаза. В этот раз — отчётливо подёрнутые дымкой лилового тумана.

— Бек, лови его, — тихо, стараясь никого не спугнуть, процедил Юрка.

Но они оба не успели. Змея бросилась Юрке в ноги, Бек бросился ей наперерез. Лешаки завопили, бросившись следом за змеёй, но больше врезаясь друг в друга. Неповоротливый Бек не успел остановиться, Юрка не успел набросить бечёвку амулета на шею. А змея и не думала ни на кого нападать — дождалась, пока амулет упадёт рядом, подхватила его зубами и скрылась в воде, уползла по дну затопленного берега в озеро, только её и видели.

— Это он! Это Гоша! — крикнул Юрка, поднимаясь на ноги. — У него амулет!

— Я догоню, — отозвалась Мила и кинулась в погоню.

— Я помогу, ждите у края берега, — велел Виктор, поцеловал в лоб на прощание Юри и отправился следом за Милой. И за его хвостом отступала вода, озеро постепенно возвращалось в свои изначальные пределы. Наверное, это и правда были горькие слёзы водяника.

Юрка с Беком уже посуху дошли до озера в компании лесной нечисти. Юрка ругал себя на чём свет стоит за безалаберность. Бек виновато молчал рядом. Надо было что-то делать, а не просто стоять на берегу и ждать под тучами рассвета.

— Так, спокойно, — сказал себе Юрка. — Амулет подчиняется только мне, он укреплён и заговорён. Значит, использовать или сломать он его не сможет, так?

— Угм.

— Зато закинуть на дно озера с концами — запросто! Ищи его потом. Вот же ж...

На плечо справа легла ласковая рука. Юри успокаивающе улыбнулся и кивнул ему на озеро. Ну, конечно, вот что надо делать!

— А ведь он прав, Бек, нам с тобой тоже есть чем заняться.

Он благодарно пожал Юри руку и скомандовал Беку спускать брёвна на́ воду. Просто так крушить озёрный пейзаж не хотелось, поэтому Юрка постарался вспомнить и вычислить, под какой же из кочек прятался тот про́клятый камень, который обжёг Юрке руку и в котором находился тронный зал водяника.

— Туда, — указал пальцем Юрка, и они с Беком оттолкнулись от берега. В тучах над головой раскатисто громыхнуло. — Значит, слушай. Требуется твоя грубая деревянная сила. Мне нужно, чтобы ты хорошенько расквасил тот камень, который под этой кочкой скрывается. До тех пор, пока не появится эта лиловая аномалия. Она там, точно. Ты не видел, она такие ручьи яда пускает там, внутри...

— Хм-м?

— А я?.. — Эту часть плана Юрка не продумал. — Я тебя в воде подожду. Или нет, я буду у тебя на спине сидеть. Тебе же нужно грузило, чтобы подводную часть камня разносить.

— Хм-м-м...

— Да я знаешь какой цепкий, во!

Они почти добрались до нужной кочки, когда у Юрки перед глазами мелькнула молния. Вспыхнула и погасла, но будто отпечаталась на ве́ках: если зажмуриться — увидишь снова.

— Ты это видел? — спросил он. Бек отрицательно хмыкнул. — Странно, показалось, что ли...

На месте Юрка забрался Беку на спину, как обещал, покрепче ухватился за края брёвен, обхватил ногами за пояс и мысленно похвалил себя за то, что не ленился в детстве лазать по деревьям, наловчился вот. Бек замахнулся в первый раз.

— Хм-м?

— Да точно эта, давай!

Ударил раз, ударил другой. В стороны летели куски земли, трава, каменная крошка. А рукам-корягам ничего не делалось, словно они сами были не деревянные, а каменные. Юрку на спине заметно трясло, а молнии у него перед глазами сверкали всё чаще. Он пригляделся, увидел, как из-под растрескавшегося камня потихоньку засочилась вверх лиловая дымка. Значит, не ошибся, всё правильно.

Бек продолжал методично разносить купол тронного зала Виктора, а Юрка в какой-то момент всё-таки не удержался и плюхнулся в воду. Бека в тот же миг вытолкнуло из воды, уложило набок: грести может, а подняться — уже нет.

— Ха-ха, прости, я не... — начал Юрка, и тут вдруг перед глазами сверкнуло особенно ярко. — Я что-то... не...

Тело почему-то потянуло вниз, словно он не в лаптях нырнул, а в железных башмаках. Со всех сторон его заволокло непроглядным лиловым туманом. Только спустя минуту Юрка понял, что он уже под водой. А ещё спустя мгновение — что он уверенно идёт ко дну.

Ощущения оказались знакомые — примерно так же он задыхался, когда его волокло Викторовым водоворотом на поверхность. С той только разницей, что сейчас эта сила его определённо хотела утопить. Юрка, сжав зубы, приказал себе успокоиться и собраться. Защитный знак первым, лягушачье дыхание — вторым. Руки слушались с трудом, лиловый туман опутывал их, точно водорослями, стягивал и мешал шевелиться. Юрка пытался ещё и ещё, пока не навалилась такая усталость, что глаза закрылись против воли.

Всё-таки он ошибся. В голову пришла запоздалая и заторможенная, но до смешного простая мысль, что Юрка сунулся в воду отравленного озера, в самое сердце аномальной червоточины без единого оберега на шее: медный амулет стащил Гоша, а все травяные обереги он раздал друзьям. А теперь, растратив все оставшиеся силы на неудавшиеся заклинания, он остался совсем беззащитным. На том и закончится его безрассудное приключение.

* * *

Юрка открыл глаза и попытался вдохнуть, но вовремя удержался — он всё ещё болтался в мутно-зелёной толще озёрной воды. Однако лиловый туман куда-то рассеялся, а рядом с ним, покачивая хвостом, дрейфовала Мила, придерживала его под спину. Юрка показал пальцем вверх. Мила кивнула, и они всплыли на поверхность. Там к ним тут же подгрёб явно взволнованный Бек.

— Что. Это. Сейчас. Было? — по слогам выдохнул Юрка, когда отплевался от воды и отдышался немного. Схватился за грудь, и под пальцы попался медный шарик амулета. — Вы его поймали?

— Мы... — замялась Мила, подбирая слова. — Мы забрали амулет — это уже здорово!

— Но?.. — подсказал Юрка, убирая налипшие на лицо волосы.

— Но сама змея уползла и... Ну, немного размножилась.

— Чего?! — Юрка заполошно и неуклюже засучил ногами, подплыл к Беку и забрался к нему на бок, подобрав ноги. — Серьёзно, что ли?

— Виктор там сдерживает часть на дне водорослями и водоворотами, но какие-то выбрались и на сушу.

— Зачем на сушу, мы же их тут... — Юрка наконец собрался с мыслями, посерьёзнел и сказал: — Бек, нам очень быстро надо закончить то, что начали. Юри, конечно, мастак наводить тень на плетень, но я не знаю, как долго он продержится со своей дружиной лешаков.

— Угм, — с готовностью ответил Бек и погрёб обратно к полуразрушенному камню.

На этот раз Юрка благоразумно остался в стороне, болтался по горло в озере, пока Бек крушил про́клятый камень, и уходил с головой под воду на особо сыпучих ударах. С амулетом на груди он чувствовал себя куда увереннее и сильнее, напитавшийся обеими магиями амулет подпитывал его, казалось, даже без прямого приказа. А когда камень на поверхности закончился, Юрка стал помогать с глубины, выводил руками знаки хрупкости и тонкости материи, пока Бек сверху месил его деревянными ногами.

В какой-то момент, когда Бек вместе с камнем опустился в воду почти по пояс, его вдруг встряхнуло, подкинуло и опрокинуло в воду. Юрке на глубине было хорошо видно, что оставшийся слой разлетелся под давлением самой лиловой аномалии. Вот почему она пряталась в такой громоздкой и неподвижной таре — она сама пыталась себя уравновесить, скрыть, заземлить. Слишком активная сама по себе, она бы себя не только выдала, но и скорее разрушила бы всё вокруг вместо того, чтобы долго и со вкусом тянуть жизненные соки из живых существ.

Всплывать Юрка не стал. Она была прямо перед ним — аномалия, которую он так долго искал. Может, даже не самый её исток, не сердцевина, но определённо — один из крупных и значимых её узлов. Она зияла рублеными краями, блестела ломаными гранями, точно разбитый витраж или треснутое зеркало. Она преломляла падающий на неё свет, искажала всё кругом. И щерилась голодной безликой пастью прямо Юрке в лицо. И наконец-то Юрка был готов к этой встрече.

Он придержал пальцами амулет и велел ему — поделиться силой. Тонкой ниткой паутины смешавшаяся в нём магия потекла от медного шарика к раззявленной живой ловушке. Юрка видел, как недоверчиво аномалия пробует его подношение, как оценивает его самого и его силу и как жадно она начинает засасывать её внутрь. «Попалась, — с удовольствием подумал Юрка про себя и снова коснулся амулета. — А теперь давай вернём всё, что она забрала у леса».

Никто из них не понял, как так получилось. Просто Юрка опять понадеялся, что не ошибся. А аномалия, должно быть, и сама не знала, что так можно. Связанные между собой две разномирные магии, отданные добровольно, смешались с силами, которые отняли силой. Чародейская магия выманила украденные чародейские силы, природная магия притянула похищенные природные силы. И теперь, встретившись и перемешавшись снова, по Юркиному приказу они все вместе потекли обратно — в амулет.

Если бы Юрка до сих пор сомневался в том, что аномалия разумна, то убедился бы в этом прямо сейчас. Её лиловые края вспыхнули гневом и яростью, её ломаные грани затрепетали, будто стеклянные крылья хищной феи. Она сжала бездонную пасть, пытаясь удержать своё при себе. Юрка спиной вперёд отплыл чуть дальше — нитка магии натянулась между ними, но не порвалась.

Взбешённая аномалия затряслась, взвыла, словно звала на помощь, безумной каракатицей стала распылять вокруг себя ядовитый лиловый туман, от которого даже в воде резало глаза. Юрка поплыл на поверхность, вынырнул из воды. Аномалия бросилась за ним, взмыла в воздух. Юрка мельком увидел, как за ними из глубины поднимаются Виктор и Мила, а с ними — целый рой шевелящихся белых змей.

— Мамочки... — пробормотал он и обрадовался, когда рядом вновь оказался верный и надёжный Бек. — Давай скорей к какой-нибудь другой суше. В воде с ней трудно...

Плавучий Бек живо доставил его к ближайшей травяной кочке, а сам остался на страже, примкнул к Миле с Виктором, которые продолжали отбиваться от небольшой армии белых змей. Юрка оглянулся на берег. С той стороны приближались ещё змеи. Юри с лешаками вроде были живы, но их бой на суше уже окончился. Своей аучьей способностью путать и водить кругами он смог выманить к себе часть змей, но сейчас все слуги лилового тумана кинулись на хозяйский зов. И бедный обращённый и размноженный Гоша теперь бросался на Юркиных друзей, окружал со всех сторон и, видимо, пытался сквозь них пробиться к самому Юрке.

— Всю украденную тобой силу в мир возвращаю! — заговорил Юрка, вскинул руки, обвёл знак поверх аномалии. Нитка текущей в амулет магии стала шире. — Всё спрятанное открой, всё забранное отдай, всё разрушенное исцели. Как сказал, так и будет!

Грудь стало прижигать, мокрая ткань рубахи в том месте разошлась, обуглилась. Значит, влилось в амулет больше, чем вылилось. А Юрка всё ещё не знал, какой вместимостью вышла его поделка. Нарисовал в воздухе защиту между собой и друзьями — если что, так хотя бы их не заденет. И стал шептать укрепляющие да сдерживающие заговоры на амулет. Только бы выдержал, только бы не лопнул раньше срока.

Аномалия и вовсе ошалела — заметалась, заискрила, попыталась взлететь, спрятаться за тучами. Да только поток между ними крепко держал в обе стороны — никуда им с Юркой было не деться друг от друга. А самому Юрке уже почти и дела не было до её безумства в небе. Он уже пожалел, что среди всех зелий не взял с собой огнестойкого масла, так ему медь обжигала грудь и руки. Но он продолжал шептать и ворожить, молиться и уговаривать амулет: «Только держись, ещё немного, уже почти...».

Рвануло, как всегда, без упреждения. Юрку откинуло чуть не на другой конец озера, он и сам не понял, была ли эта ударная волна воздушная или водная. Но уже летя по воздуху, как бескрылая птица, он успел увидеть, как из расколовшегося на сотню осколков амулета вырвалась ещё одна волна — ярчайшего света, осветившая, почти ослепившая мир своей чистотой и блеском. Как этой волной света стёрло лиловую аномалию с лица земли, будто и не было никогда. И как впервые на Юркиной памяти над озером Заповедного леса взошло солнце.

* * *

Юрка вылез из воды, ощупал себя, прислушался: вроде всё на месте. Подумал, что надо взять за привычку заговаривать одежду и ставить защитные чары перед тем как лезть в сомнительные авантюры. Решив, что накупался он на весь год вперёд, он снял лапти, размотал портянки, связал да закинул их через плечо и не спеша побрёл босым вдоль берега к окопанной заводи.

Озеро оказалось большим и тихим, было слышно, как том берегу его ищут. Торопиться совсем не хотелось, Юрка то и дело останавливался, заглядывал в воду, собирал травы, прикладывал ладони к земле и слушал. Лесные соки текли чистые, прозрачные, звонкие — приятно послушать. Деревья опушки тоже окрепли, зазеленели, как им и положено в июле. Опустив руки в озеро, Юрка услышал сильное волнение, но следов болезни не нашёл. Вода теперь была хорошая, в самый раз напиться лешакам.

— Эй, да он здесь! — вдруг услышал Юрка впереди. Мила сидела на одной из уцелевших кочек и махала рукой, но не Юрке, а оставшимся на другом берегу лешакам.

Встретились где-то посередине пути. Лешаки окружили Юрку шелестящей толпой, что-то визжали наперебой, он не понимал, но вежливо улыбался. Юри при встрече снова приложил ладони к груди, склонил голову. Юрка в знак взаимности неуклюже повторил то же самое. Мила высунулась из воды, плюхнулась животом на берег, рассмеялась. Все они выглядели здоровыми как никогда — так и лучились жизнью.

— Смотри, кто у меня завёлся, — пропела Мила, поглаживая сидевшую у неё на шее и плечах белую змею.

— Это же... — нахмурился Юрка. — Погоди-ка, это что, Гоша?!

— Да, представляешь, когда это страшное в небе исчезло, все змеи тоже испарились. Остался только он. Нравится? Красивый такой.

— Красивый... А где Бек? — Юрке стало невыносимо стыдно, что этот вопрос у него возник только теперь. Он огляделся по сторонам и не увидел самого рослого и заметного из всей из пёстрой гурьбы.

— А он... ушёл, — сказал один из лешаков.

— Куда?!

Все десять лешаков уверенно ткнули пальцем в десять разных сторон. Юрка потёр висок и вдруг поёжился от знакомого ощущения чьего-то пристального взгляда в затылок.

— Чушь, не ушёл он никуда! — воскликнул Юрка. Набрал воздуха и крикнул погромче, чтоб было слышно даже на другом берегу: — Слышишь, Бек? Я знаю, что ты тут! А ну выходи сам, не то найду — хуже будет!

Долгие несколько секунд ничего не происходило. И вдруг со стороны опушки заскрипело, застучало. Бек показался из-за деревьев и нехотя поковылял к озеру, сгорбившись и опустив макушку.

Юрка злился, но ругаться совсем не хотелось. Он и сам понял, что не всё прошло по плану, и ему было не меньше горько за то, что не смог сдержать слово.

— Бек, — начал Юрка, но голос подвёл, надломился о вставший в горле ком. — Бек, послушай. Я знаю, я обещал тебя расколдовать. И в этот раз не получилось, тоже вижу. Но я не брал слов обратно, ты слышишь?

Бек не поднимал глаз, и впервые за долгое время Юрка не понимал, не мог уверенно сказать, обиделся Бек или расстроился, не хочет видеть его или себя в таком виде? Лешаки обступили их двоих, сомкнув вокруг них кольцо. Юри тихонько отошёл к воде.

— Бек, да без тебя я не знаю, где бы я сейчас был. Валялся бы до дна выпитый, как лешак. Ну не молчи ты! Если обиделся, лучше тресни мне как следует. Есть за что. Или Потьке расскажи, какой я дурак и увалень, пусть замучает меня своими лекциями.

Позади раздался плеск воды, и Виктор произнёс нараспев заунывным, но вполне здоровым голосом:

— Мне жаль прерывать вас в столь трогательный момент. Но всё-таки не будете ли вы так любезны прояснить, не вы ли только что разгромили мой любимый тронный зал?

«Лучше момента нельзя и придумать!» — подумал Юрка и задиристо ответил:

— Это я ему велел. Так что все вопросы и претензии тоже ко мне. Направлять в виде челобитных в чародейскую избу в версте от северной опушки.

Юри бесшумно вошёл в воду и обнял Виктора, так что тот не смог больше ворчать:

— Хм, построю новый, ещё лучше прежнего. Хотя прежний так удобно располагался. А в новом пусть будут не рыбьи кости, а деревянные колонны. Как думаешь? Там хватит места на нас всех, Юри, ты только представь!

Юрка перестал слышать болтовню Виктора в тот момент, когда ему в спину ткнулся большой и твёрдый деревянный бок. Мало было способов, какими грузный и неповоротливый Бек мог бы проявить нежность, но, в конце-то концов, у самого Юрки пока что на месте было всё, что нужно!

Он обернулся и обнял Бека так крепко, что оцарапал корой себе щёку и посадил занозу на руке. И чуть не всхлипнул, когда на спину ему осторожно легли неловкие руки-коряги. Лешаки тихо завели хоровод, зашуршали одёжками из листьев и мха. Мила, шлёпнув хвостом по воде, обдала их брызгами и засмеялась:

— В самом деле, не всё ли равно, как ты выглядишь? Мне вот Гоша и заколдованным нравится, будем вместе в озере жить-поживать и дядьку-сома пугать. Да, мой хороший?

Она любовно погладила Гошу по белой змеиной голове, потёрлась носом о мордочку и смачно чмокнула в его чешуйчатый рот.

В тот же миг змея вспыхнула и рассыпалась искрами, как мелкими чешуйками. Ни едкого дыма, ни зелий, ни заклинаний — ничего не было. Но рядом с Милой на берегу теперь сидел живой Гоша — тот самый долговязый худой парнишка с зачёсанной наверх острой чёлкой. Только глаза теперь у него были удивлённые и неверящие.

— Чудеса, да и только, — лукаво протянул Виктор, приложив палец к губам и крепче обняв Юри.

— Мила... — вкрадчиво начал Юрка. — А это ты сейчас что такое сделала? Мне для отчёта по практике записать бы...

Мила расхохоталась совсем бессовестно и громко:

— Дурень ты, Юрий, а для таких убогих надо дважды повторять. Поцелуй любви от чего угодно расколдует. Ты, что ли, сказок не читал? Да смотри, аккуратно записывай, без ошибок. Пригодится. Правда, Гоша? Эх, а как же мы теперь дядьку пугать-то будем?..

Юрка снова обернулся к Беку, заглянул ему в глаза — удивлённые и грустные. Когда он ехал сюда на Тихоновой телеге, он и не чаял ничего, что с ним тут случилось. А пуще другого — не чаял найти такого друга, который вроде бы тоже чародей, но такой непохожий, вроде бы не говорит совсем, но почему-то его получается понять с полкивка. Друга, который и спину прикроет, и плечо подставит, и в нужную минуту подскажет и посочувствует.

Приподнялся Юрка на цыпочках, зажмурился да и ткнулся губами, куда достал. Всё одно лица-то у Бека толком не было — ни губ, ни носа, ни ушей. Вспыхнуло по-другому: зелёным, шуршащим, словно крона дерева. А когда развеялся в воздухе шорох листьев, Юрка открыл глаза. Перед ним стоял невысокий, но крепкий смуглый парень. С губами, носом и ушами. В плечах косая сажень, а в восточных тёмных глазах — луна и звёзды. И макушка — почти такая же лохматая, как воронье гнездо у БревноБека.

— Надо же, и впрямь вылитый басурманин, — улыбнулся Юрка. И тут же брякнул первое, что взбрело в голову: — Так как же тебя всё-таки зовут?

— Отабек.

* * *

Юрка битый час собирал по мешкам вещи. Но даже помощь Отабека почему-то не ускоряла процесс. Делов-то — покидал всё без разбору и готово. Но слишком уж о многом они не успели поговорить, чтобы сейчас вот так просто молча разъехаться.

— Представляешь? — увлечённо говорил Юрка, домывая привезённые из дома плошки. — И он мне, значит, рассказывает, что взаправду была какая-то Аннушка, которая эту порчу на лес навела — не поймёшь, не то случайно, не то со зла.

— Угм, — отозвался Отабек, вытирая посуду полотенцем.

— И как он её уговаривал эту порчу снять, и как сам пытался чем-то вывести, и как эта аномалия стала меняться, и как к нему в итоге-то и приклеилась...

— Угм.

— Нет, ну как тебе такое? Вроде как приклеилась к нему эта Аннушкина аномалия и не отпускала, заставляла разносить себя по всему Заповедному лесу. Потому, говорит, и удавиться пытался. Хах, представляешь? А мы его с тобой с того света вытаскивали.

— Угм.

— Да что ж такое, Бек! — Юрка сурово развернулся к нему и упёр руки в бока. — Ты опять за старое?

— Прости, — тихо и шероховато засмеялся Бек, сощурил свои глаза-щёлки. За это Юрка готов был простить и не такое. — Я и раньше не был любитель поболтать, а за время в деревяшке совсем отвык разговаривать.

— Давай привыкать обратно. Твой черёд, рассказывай, куда сначала отправишься?

— Много где надо дела поправить, — уклончиво ответил Отабек.

— Тихон приедет к полудню, отвезёт нас до города. А то поехали к нам? Я тебя с дедом познакомлю, проекты свои покажу.

— Обязательно приеду в гости, если ещё будешь ждать, — сказал Отабек, и Юрка снова порадовался, что хотя бы один из них сначала думает головой, а уже потом — жаждой приключений. — Но мне сейчас очень нужно повидать своих — обрадовать, успокоить. Потом в Университете восстановиться, отчёт написать, статью, может...

— Остальных пропавших чародеев найти, — подсказал Юрка, подсел к Отабеку на лавку. — Даже интересно... Объявим сбор всей нечисти и чудны́х зверей в лесу, поставим палатку с поцелуями! Милка поможет, опытная уже.

— Плату будем брать редкими травами и ингредиентами, — поддержал Отабек.

— Гарантий не даём, плату не возвращаем. Кто расколдовался — молодец, возьми с полки огурец!

— На часы посмотрите, трепачи, — проворчал из-под стола Потька, как всегда в настроении. — Тихона уж в окошко видать, а вы всё мешки никак не сложите.

— И Потьке надо в городе домовиху найти, — шепнул Юрка Отабеку. — А то житья совсем не даст в следующий раз. Мне тут ещё диплом писать по взаимодействиям разных видов магий.

— Что-нибудь придумаем, — улыбнулся Отабек и обнял его за плечи.

Юрка не смог удержаться, чтобы не улыбнуться в ответ. И в шестой раз пошёл собирать вещи по мешкам.

Notes:

(старославянские ругательства — наше всё 😂)
Прихиля́ли — пришли, прибыли
Бо́лдырь — пузырь, надутый
У́харь — бойкий человек, удалец
Сму́рый — тёмно-серый или тёмно-бурый
Ту́ес — бестолочь
Ерохво́ст — задира, спорщик
Гуто́рить — болтать, разговаривать
Песте́рь — плетёная из лыка корзина, короб
Моща́га — силач, молодец
Ма́льство — детство
Бре́дкий — говорливый, болтливый (от слова «бред»)
Посоло́нь — по солнцу, по часовой стрелке
О́столбень — дурак
Баламо́шка — полоумный, дурачок
Трепа́ч — человек, который много говорит попусту или враль
*В отличие от головастиков, взрослые лягушки не имеют жабр, поэтому на суше дышат модифицированными лёгкими, а под водой функцию дыхания выполняет кожа: кислород поступает напрямую из воды через кожу прямо в кровь.
*1 безмен ≈ 1,022 кг.
*1 пядь ≈ 23,153 см (расстояние между концами большого пальца и мизинца).
*1 вершок ≈ 4,445 см.

Actions

Kudos

SophieBlack, Cheburek_Belyashco, Vasily19NA95, Lyafel, licoricerabbit, Ligra, Tanuki_chan, kisshushbaby, GetsuSun, Daisjo, Kamili, PeterYeners, VetkaVereska, Soiran, dearfairywitch, Marinalesovskaya, Pomylovskiy865, Nelijeb, fzdzksqjuehtw, AnnaLise__K, PolarFox1313, Iniita, phu_opsis, Astartian, Alienia, Greenmusik, Panda13, Dinaida74, Stells_in, Jill_Morigan, Luthigern, Yasuhiro_Nightow_Team, Kleine_Schere, RecklessLondon, favmastria, Astroida, Louricas, Talina2010, Plastic_Mind, Hikari_Mutto, van_Goghs_ear, Neitent, Lindesimpino, dilyadidar, DochZmei, Talia60, neon_slon, Skakala, LinLioncourt, MMagg, and 11 more users as well as 16 guests left kudos on this work!

Archive of Our Own^beta

Actions

Work Header