Work Text:
вадцать шесть серых квадратов плитки от раздаточного окошка до стола. Двадцать шесть шагов, если переступать с квадрата на квадрат. Ганс всегда переступал. Не из детской убежденности, что наступив на стык, можно потерять ногу, а просто потому что это давало ему ощущение правильности и четкости – хоть какой-то, раз ничего лучше жизнь не предлагает. Впрочем, он не то чтобы предпочитал соглашаться на предложения – скорее уж, брал сам, и только то, что ему нравилось. Но все сложилось так паскудно…
Пластиковый белый поднос – такой же, как у всех – стукнул о стол, привинченный к полу. Можно не сомневаться, они бы и стулья привинтили, чтоб ими не дрались, но тогда начались бы жалобы на то, что Ронда не вмещается в отпущенное ей пространство, а для Клемсона оно наоборот, слишком велико – этот тщедушный, похожий на грызуна человечек всегда довольствовался немногим. По крайней мере, так казалось на первый взгляд, пока он не брал тебя за горло… Ганс на своем опыте знал, как это бывает неприятно. Поначалу легкомысленно решил, что Клемсон – случайная залетная птаха в их блоке, но потом однажды проснулся с бритвой у шеи, и больше таких ошибок не совершал. Даже сейчас Клемсон – сидит, тише мышки, глаза шныряют по столовой, все цепко подмечают… Ронда вон никогда так не делала, хотя каким-то чудом умудрялась знать все и обо всех. Как только это ей удавалось – Ганс не знал. Видимо, нужно быть профессиональной разведчицей, чтобы это уметь, а ему не светит. У них тут такая милая душевная компания, что хоть плач: убийца на маньяке и военным преступником погоняет…
Подумав о маньяках, Ганс перевел взгляд на Савио. Тот, почувствовав внимание к своей особе, поднял голову и мерзко ухмыльнулся – это у него сходило за дружеский жест. Ганс ему кивнул – с этим парнем не стоит портить отношения. После того, как Альберту сместили, их… назовем это «жилищными условиями» – так вот, их эти самые условия оставляли желать лучшего. И не то чтобы Ганс не понимал почему. По большому счету ведь тут всем побоку, откинешь ты копыта до утра или еще протянешь с недельку. Они, такие, никому по ту сторону решетки не нужны. Ну, почти никому…
Ганс грел себя надеждой на возможное собственное отличие от всех прочих. Вернее, он раньше грел, а теперь просто тихо бесился, но прекратить думать об этом не мог. Сюда новости доходили с опозданием, и, тем не менее, он все равно услышал последние сплетни. Доктор Блоухол больше не представлял опасности для мирного населения (а звучит-то как: мирное! Население!.. Тьфу…). Его, что правда, привезли не сюда, а держали в каком-то там очередном «вилле» – городишке у моря, слишком маленьком для известности, слишком крупном, чтобы забыть нанести на карту. Обколотым седативными, не вяжущим толком вместе трех слов, и развлекающимся тестами для умственно отсталых. Это он-то, злой гений обеих Америк – сидит и складывает цветные кольца на палочки, строит пирамидки из кубиков и собирает головоломки из шести деталек. А толстая, безвкусно накрашенная сиделка, сюсюкает над ним и называет «Флиппи». Френсиса-то Блоухола – Флиппи…
При этой мысли Ганса захлестнула старая знакомая злость. При этих воспоминаниях в груди каждый раз затягивался тугой Гордиев узел, который не то что распутать – разрубить было почти невозможно, как ему самому казалось. Он вынужден был приложить усилия, чтобы не стиснуть вилку изо всех сил, иначе она бы сломалась. А этот жест – да и сам звук – запросто могли бы спровоцировать мордобой. Просто потому что тут все подспудно были готовы к подобным фокусам. Собственное заключение в это безрадостное местечко Ганса так не злило, как эта история с Блоухолом. Он сам-то что, знал, на что шел. Знал, чего ждать от Шкипера. Гансу нужно было спокойное место, где можно пересидеть, перекантоваться, зализать свежие раны, и чтоб кормили бесплатно. Чтобы датское посольство не могло дотянуть до него свои холодные лягушачьи лапы. И Шкипер такое место ему нашел. Не санаторий, конечно, но могло быть и похуже. А вот Блоухол… Не приходилось сомневаться, чья это идея – засунуть его в безызвестный «вилль», в тамошний филиал психбольницы Аркхем. Засунул-то Шкипер, кто бы спорил, но идея… нет, идея определенно была не его. Когда речь идет о таком кадре, как Шкипер, ставить рядом с его именем понятие «идея» было бы довольно неразумно. Да тот и сам об этом знал. Потому и завел себе специального парня, который эти идеи ему генерировал. Бесперебойно, в режиме «двадцать четыре на семь». Сердиться на Шкипера за то, как он обошелся с доктором Блоухолом – это все равно, что сердиться на молоток, за то, что кто-то долбанул им тебя по пальцам. Нет. Ганс отлично знал, кого ему благодарить... и по чьей вине у него под ребрами эта закрученная кольцами, одно в другом, ноющая тяжелая досада, от которой хочется временами разбивать костяшки о стену до крови.
Чертов сноб. Так бы и врезал по этой остроносой роже, да жаль, далековато за ней переться. А навестить его тут, в Хобокене, лейтенант Ковальски совершенно определенно не торопится. Скорее всего и думать забыл, где Ганс и что там делает. Не его это, лейтенанта, дело, ему бы контакты на гравипушке паять, а все прочее его не колышет. В свое время Ганс сам занимался примерно тем же – ходил за Шкипером след в след, подавал ему идеи, и паял контакты на его оружии. И его, в общем, все устраивало – он, можно сказать, почти любил Шкипера. Не так, как любят свою очередную пассию (впрочем, тогда Ганс бы еще подумал над этим) но почти как родственника. Шкипер был чем-то простым, понятным и надежным. Гарантом спокойного и даже уютного будущего. По меньшей мере, пока не нашел себе кого-то получше, с большим количеством идей и лучшим навыком пайки контактов…
Ганс потер лоб. Вспомнил, зачем тут сидит. Вернее, ему напомнили – Лулу толкнула его локтем в бок, и он ей кивнул благодарно. Лулу молодец. Держится, пожалуй, лучше всех них тут вместе взятых. Даже за собой следит, вон, заколка с легкомысленным цветочком в волосах, а волосы причесаны… Не то, что Ронда. Той совершенно пополам, как она выглядит. То ли профессионально отбитая брезгливость, то ли настоящее равнодушие. Зато с ней можно поговорить о Френсисе. Ничего доброго, конечно, она об этом парне не скажет, но Гансу это и не надо. Так он, по крайней мере, чувствует, что Блоухол реален, что он настоящий, не придуманный им персонаж, и кто-то еще кроме Ганса его видел и имел с ним дело… Он был уверен, что они с Рондой и в одной камере ужились бы – если бы их не разделяли по признаку пола. Держать вместе всех заключенных без разбора – нет, так тут не развлекались. Впрочем, некоторым все равно удавалось улизнуть после отбоя из камеры и потихоньку наведаться в соседнее крыло – если дать на лапу кому надо, на такие вещи смотрят сквозь пальцы. Знал бы Шкипер, что творится в этом «исправительном заведении» – за минуту бы поседел. Но Шкипер не знал. Оно и к лучшему. Хватит с них и того, что он со своими орлами (тоже еще, «орлы»… пингвины они нелетающие… и Шкипер главный!..) выжили с руководящего места Альберту. Она, конечно, баба была с приветом, но при ней было чисто. А не вот это вот все.
Ганс сидел спиной ко входной двери – сам когда-то выбрал для себя это место, в качестве, так сказать, жеста доброй воли. Из всех присутствующих у него самая уважительная выслуга лет, военный опыт и еще бес знает что. Короче, кому там сидеть, как ни ему? Не Клемсону же… И не Лулу, будь она хоть сто раз молодец. Поэтому, когда дверь открылась, и все головы повернулись в ту сторону, Ганс замешкался. Он увидел лица своих товарищей по заключению, видел, как у них поползли вверх брови, округлились глаза. Кое-кто облизнулся (Савио, фу, прекрати), а кое-кто поджал губы (да, Лулу, это о тебе). Но сам Ганс вывернул шею последним – еще не зная, но очень желая выяснить, что там за чудеса происходят. И они правда происходили, эти чудеса. Если бы еще сегодня утром ему сказали, что он будет свидетелем подобного зрелища – он бы рассмеялся этому человеку в лицо. Такого не бывает на свете, просто потому, что подобное невозможно. Однако вот, теперь он сам, собственными своими глазами видит это «невозможно» перед собой. Два метра «невозможности» в оранжевой тюремной робе, которая, хоть и самого большого размера, и сидит мешком – а запястья и щиколотки все равно не закрывает. Нечего было расти, как не в себя, страдай теперь…
За спиной у Ганса присвистнула Ронда. Не стесняясь, совсем не по-женски так присвистнула, скорее изумленно, чем оценивающе, но Гансу захотелось к ней присоединиться. И тоже присвистнуть, но оскорбительно, как свистят при виде появления на сцене новой стриптизерши.
– Тихо! – немедленно гаркнул охранник.
Он, крепкий малый, на чьих плечах форменная рубашка чуть ли не трескалась, выглядел внезапно забавным и не доросшим рядом с высоченным новеньким, и, очевидно, знал об этом. И это его определенно бесило. Вместе с самим новеньким.
– Соблюдать порядок! Ты! Пошел! – последнее было уже новоприбывшему.
Под конвоем раздражительного охранника тот последним получил поднос – Ганс сообразил, что его наверняка специально доставили ровно к обеду, чтобы не нудил потом, что у них тут не распределительный блок, а карцер. Впрочем, карцер тут тоже был, и весьма впечатляющий. Ганс туда пару раз попадал за драки, и – если только все происходящее не сон – попадет еще разочек. Кулаки зачесались с новой силой. Недаром он сегодня вспоминал, как хотелось расквасить эту рожу… есть все же какая-то справедливость на свете, раз этот шанс небеса милостиво ему предоставляют. На задворках рассудка тот благоразумный голосочек, который играл роль второго пилота, пока основной Ганс весь выкладывался в эмоции – так вот, он настойчиво советовал убедиться, что все происходящее реально, неоспоримо, несомненно, и совершенно определенно вещественно. Потому что пока еще у Ганса не было ни одной здравой идеи о том, как лейтенант Ковальски мог загреметь в Хобокен. Ковальски! В Хобокен!! К ним!!! Как это, вообще?!
– Эй, – окликнул он новенького, едва конвоир скрылся за дверью. Те, кто дежурили на постах и приглядывали за заключенными, были не опасны, можно и рот открывать. – Эй, иди к нам, красавчик!..
«Красавчик» обернулся на голос, совершенно для Ганса неожиданно послушался и правда подошел. Наемник опешил. Да что там, кто тут не опешил, вот разве что Лулу, глядящая на Ковальски с ледяным презрением. Этой амазонке плевать с горы крутой на гендерные правила поведения. С ее точки зрения, если человек не сумел вывернуть ей руку в драке, во внимание его и брать не стоит. А то, что какие-то там «моральные принципы» – она всегда произносила эти слова, словно беря их в кавычки, как в щипцы – не позволяют профессиональному военному применять силу к ней, девушке, ее не трогало. Сам дурак, что тут еще скажешь.
Но Ганс – тот совершенно не ожидал, что старый враг подчинится.
– В тебе что, – вслух заметил он, – неискоренима привычка делать все, что тебе говорят?..
Ковальски пожал плечами и опустился на свободное место между Клемсоном и Рондой.
– А смысл убегать? – отозвался он. – Вы тут старожилы. Захотите достать – достанете. Предложение всегда рождает спрос, а избегание рождает преследование.
Гансу захотелось обернуться к своим старым товарищам по заключению и осведомиться светски: этот тип, он всегда так выражается? Заставить его почувствовать себя лишним, заставить его стыдиться себя, всей этой ситуации, их общества… но, увы. Наемник слишком хорошо знал ответ на свой вопрос, и все они тут его знали. Все они имели дело с Ковальски, и также имели представление о том, что от него можно услышать. Поневоле Гансу вспомнилась молодость – учеба в политехе, попытки влиться в поток прочих технических умников, вечная спешка, недоученные к утру темы, и все прочее, что заставляло его чувствовать себя пропущенной ступенью эволюции. Да. Если на свете и был человек, которого он, Ганс Паффин, действительно ненавидел, то сейчас он сидел напротив. И меланхолично копался вилкой в овощах, брезгливо отодвигая вялую зелень на край тарелки.
– За что ты сюда попал? – пророкотала, словно из бочки, Ронда. Глубокий ее грудной голос был под стать оперной диве, а не ей, неряшливо выглядящей необъятной туше в центнер весом. Ковальски пожал плечами, дескать, с каждым могло случиться.
– Да бес с ней, с причиной, – перебил ее Ганс. – Мне интересно, как это Шкипер допустил. Что же он станет без тебя, такого незаменимого делать, а?..
Ковальски оторвался от изучения даров хозяйственного тюремного двора и поднял глаза на говорящего. Эмоций в его взгляде было не больше, чем у снулой рыбины. Очки бликовали в неживом свете столовских ламп.
– По большому счету, – заметил он, и сразу стало ясно, что кроме этого «большого» есть еще счет малый, но о нем оратор предпочитает не распространяться. – Шкипер – законопослушный гражданин. Это означает, – добавил он, как будто кто-то тут мог не знать, что же именно это означает, – что, сталкиваясь с нарушением юридических и правовых норм, он действует согласно инструкции.
Гансу потребовалось некоторое время, чтобы переварить эту громоздкую конструкцию.
– То есть, – снова подал голос он. – Ты что-то натворил, и он тебя за это упек сюда? Сам?!
Ковальски кивнул равнодушно. Ну да, так дело и обстоит. Неужели кому-то непонятно? Но Гансу было не понятно. Он многие годы подпитывал свою ненависть соображениями о том, что этот человек занял его место, вытеснил с законной позиции, и что теперь именно он стрижет купоны, то есть, пардон, получает все преференции от близкого общения со Шкипером. В частности – право быть не как все прочие люди, и ничем за это не рисковать. Держать дома лабораторию, собирать оружие, тестировать на людях свои изобретения… Но нет, видимо, и тут нашелся некий предел, за которым по недосмотру не повезло оказаться лейтенанту. Впрочем, какой он теперь-то лейтенант…
– Что это ты натворил? – неприязненно осведомилась Лулу. – Не то чтобы мне было интересно, но все же лучше знать.
– Синтезировал наркотики, – сообщил им новоприбывший, по-прежнему сохраняя вид полнейшего спокойствия. На миг Гансу даже показалось, что они все – просто компания приятелей, встретившаяся в уикэнд в кафетерии, и вот, пришел последний опоздавший и рассказывает, почему задержался… А потом до него дошло.
– Ты… что? – поднял вверх брови Ганс. – Повтори!
– Синтезировал наркотики – послушно повторил Ковальски, и добавил, очевидно, для того, чтобы точно все поняли. – Химически создавал их в домашних условиях.
– Вам что, так мало платят?
– Не для продажи.
– Себе?! – Ронда определенно была поражена.
– Холмс тоже баловался кокаином, – примирительно поднял маленькие ладони Клемсон. – Не будем осуждать человека за…
– Зато теперь будешь гнать не в одно рыло, – грубовато перебила его Ронда. – По адресу пришел.
– Не-а, – внезапно развязно отозвался Ковальски. – Не буду.
Ганс, только было успокоившийся, снова ощутил прилив раздражения. Что этот парень вообще себе думает? Понимает ли, куда попал?.. Или перед тем, как загреметь сюда, он успел дунуть косячок, и ему море по колено?..
– Что ты вообще себе думаешь? – словно бы подслушала его мысли Лулу. – Ты понимаешь, куда попал?
– В Хобокен, – дал справку Ковальски.
Видимо, решил Ганс, сказываются годы, проведенные бок о бок со Шкипером. Понятия «риторический вопрос» для этого парня просто не существовало. Он отвечал на все, что произносилось с вопросительной интонацией, отвечал вдумчиво и совершенно серьезно. Как сейчас, например, будто читал прямиком из энциклопедии.
– Город в округе Хадсон, Нью-Джерси, США. По переписи 2010 года в США, население города составляло 50 005 человек. Город является частью Нью-Йоркской агломерации.
– Ты загремел за решетку, – пришла ему на помощь Ронда, поняв, что иначе толку не будет. – И тут хватает ребят, которые за дозу удавятся или удавят. Или тех, кто не прочь склеить ласты тихо и приятно. Так что готовься к новому витку карьеры.
– Я же сказал: нет.
Какое-то время Ганс наблюдал, как тот ест – с таким видом, словно ему совершенно фиолетово, что жевать, тюремный паек или кусок картонки.
– Интересно, – наконец протянул он, – а как ты собираешься противиться…
– Это мне интересно, – тут же возразил ему новенький, – как вы меня заставите.
– Знаешь, способов, вообще-то, хватает…
– Да? И какие же? Я весь внимание.
– Ковальски…
– Нет, правда. Какие? Запугать? Избить? Пытать чем-то? Шантажировать? Изнасиловать? Ходить следом и клянчить?
– Примерно. Возможно, даже в том же порядке. Ты один, нас много, все такое. Ты же умный парень, смекаешь, что к чему.
– Подводя итог, – Ковальски провел вилкой черту по частично пустой уже своей тарелке, как бы и правда подводя его, этот итог, – ничего по-настоящему действенного. Это всего лишь манипуляции с телом, а мне, в общем-то, нет разницы, что там с ним произойдет. Боль я терпеть умею, на унижение мне плевать, моральную травму тоже не получу, так что нервный срыв вам не светит. Залезть ко мне в голову и заставить думать по-другому у вас не получится никаким образом. Так что, полагаю, способов воздействия на меня у вас нет.
«Ах ты, скотина», – подумал Ганс почти восхищенно. Как блефует!.. Высший пилотаж, надо запомнить, пригодится. Способов у них нет, вы послушайте только… Конечно, будь у Ганса хоть пара ампул того же, чем пичкают Блоухола – они бы тут поспорили куда более темпераментно. То, что касается содержимого черепушки, Ковальски бережет и ковырять ложкой там не позволит ни за что. Вкатить бы ему пару кубов, да поглядеть, как слюни пускает… Впрочем, Ганс что-то такое слышал – кажется, в практике этого типа был случай с полной потерей когнитивных способностей, но тогда обошлось, вернулся в норму, экспериментатор долбанный…
– Это ты сейчас такой борзый, – заметила Лулу между тем. – А через недельку посмотрим, что запоешь…
– Через неделю, через месяц, – пожал плечами тот. – Вам быстро надоест.
– В любом случае, тебя всегда можно убить, – жизнерадостно сообщил Савио, до того следивший за перепалкой молча. – И сожрать твою печень, пока еще будешь трепыхаться…
– И тогда плакала ваша надежда получить желаемое, – кивнул ему в ответ Ковальски, словно только и ждал, когда речь зайдет об убийстве. – Зарежете курицу, которая могла бы – если бы хотела – нести вам золотые яйца.
– Ты намекаешь на то, что нам надо заставить тебя этого хотеть?.. – навострил уши Клемсон, но бывший лейтенант только отмахнулся.
– «Нет» означает «нет», а не «да, но не сразу», – просветил он их. – Не вижу никакого смысла что-то скрывать от вас, потому что в таких местах все равно все новости расходятся быстро, не скажу я – узнаете из другого источника…
Ганс понял, что теряет над собой контроль. Из другого, падла такая, источника, ну ты глянь… Смысла он не видит, герой недоделанный, наркодилер хренов, чтоб ему… Если все то, о чем он только что трепался, правда – грех будет этим не воспользоваться, и не проверить, потому что на слово верить Ковальски дураков тут нет…
И Ганс взорвался. Он всегда гордился этим своим умением: вот только что он сидел так спокойно и доброжелательно, а в следующий миг – пуф! – и мир перевернут с ног на голову, а на пол крошится штукатурка со стен. Сначала он толкнул к Ковальски свой уже опустевший поднос, и когда тот отвлекся от неожиданности – перевернул стул, хорошенько его пнув. На пол с грохотом посыпалась посуда. Повскакивали люди. Засвистела охрана. Но Ганса было не остановить: он легко перепрыгнул завал из предметов и наконец-то осуществил свою давно и тщательно лелеемую мечту, мечту многих последних лет – сжал кулак и от души врезал Ковальски по лицу. Он надеялся, что сломает тому нос – это было бы неплохо. Очки отлетели и печально звякнули об пол. На них, скорее всего, можно ставить крест. Добро пожаловать в реальный мир, слепошарый зануда.
Ковальски, впрочем, потерей своей оптики не очень смутился – пропустил первый удар, но от второго увернулся, и кулак Ганса врезался в пол рядом. Но зато третий снова попал куда надо, хоть и смазано, сбоку. Ганс знал, что он сильнее. Знал, что придавит к полу своим весом, и к тому моменту, как к ним подоспеет охрана, измочалит противника до того состояния, когда медблок будет его единственным шансом. Отобьет на хрен почки, выбьет глаз, переломает эти тонкие длинные пальцы – Ганс умел доставлять неприятности. Раньше было никак нельзя, потому что Шкипер верным цербером караулил своих людей. А связываться с ним себе дороже. За каждый синяк на них он потом ответит тебе втройне, даже если сама команда ни сном, ни духом об этом знать не будет. Но теперь Шкипер далеко, а Гансу никто не помешает… Впрочем, десерт вроде глаз или рук он оставил на будущее – не в первый раз он втаптывает эту сволочь в пол, и не в последний точно. Пока с него хватит и просто морального удовольствия – гештальт закрыт, тонкое лицо лейтенанта в крови, пол вокруг в ней же…
Затем вдруг появилась вспышка боли в затылке, и Ганс запоздало сообразил, что выпустил из поля зрения руки врага, а тот ухитрился что-то подцепить и ответить любезностью на любезность. И, пользуясь тем, что Ганс оглушен, пинком сбросил его с себя. Ганс приземлился как положено, а не растопырив руки-ноги, спружинил, вскочил, готовый на этот раз пнуть уже посерьезнее, но к его удивлению Ковальски тоже поднялся. Это обстоятельство Ганса немного… дезориентировало. Он точно знал, что бил не в четверть и даже не в полсилы. После такого и более крепкие парни лежат на полу и тихо отдают концы, или хотя бы теряют сознание. Но точно не встают на ноги, словно просто споткнулись об ковер. И уж тем более не встают такие, как Ковальски – тонкие в кости, тощие и легкие… На следующую мысль времени уже не достало – удар прилетел оттуда, откуда Ганс его не ждал. То есть ждал, конечно, но не теперь… Лопатками он встретился с полом и даже проехался по нему немного, пока зрители торопливо убирали ноги. Только сейчас Ганс сообразил, что в столовой царит ужасный шум – до этого словно не замечал ничего, как если бы уши ему заложило ватой. И вдруг – гомон голосов, крики, смех Ронды (вот же засранка, ну…), сигнал тревоги, свист охранников, их же ругань – они никак не могли пробиться к клубку из ненависти на полу, мешал бардак. Да и слишком быстро для них разворачивались тут события…
Ковальски навис над ним, и внезапно – непонятно почему – показался Гансу похожим на Блоухола. Тонкое лицо, тонкий нос и тонкие губы, но больше всего – взгляд. Взгляд человека, который знает больше, чем знаешь ты. То, на что Ганс всегда покупался, когда имел дело с «Доктором Зло» их континента. Эти воспоминания неожиданно и совершенно непрошено завели его – мысль о Блоухоле, о его лице и его губах отдалась давлением в паху. Не хватает теперь только чтобы Ковальски это просек – впрочем, это для него слишком сложно, он никогда не замечает людей, которых он интересует. А Ганса, тем паче, он и не интересовал, все дело только в ассоциациях…
– Ты забыл спросить, – прошелестел Ковальски тихо, – что делает этот мой наркотик. И не нахожусь ли я под его действием прямо сейчас.
И он исчез – слез с противника, и даже отошел на пару шагов, видимо, не желая, чтобы их растаскивала охрана. Ганс остался сидеть на полу – так было проще. Проще для того, чтобы охрана отвела в карцер не его, если уж на то пошло. Ковальски, стоя метрах в полутора от недавнего противника, вытер лицо, с силой проведя обеими руками, и убрал волосы ладонями назад, словно желая так и оставить их зачесанными.
– А я думал, ты свяжешь одно с другим, – заметил он, и это не было издевательством. Это не было даже шуткой. Он действительно так и думал.
– Что с чем? – мрачно осведомился Ганс.
– То, что я сказал вам, разумеется. – Ковальски пожал плечами и опустил наконец руки. Лицо его теперь было открыто – ни челки, ни очков, ни даже потеков крови. – Вы ничего не сможете со мной сделать потому, что я ничего не чувствую. Зависимость, привыкание – просто побочные эффекты. Я ставил перед собой цель прекратить этот эмоциональный террор, который меня в могилу сводил… И мне это удалось.
Ганс, не отрываясь, глядел на него. На человека, который ничего не чувствовал. Ничем. Ни душой, ни телом – просто рассудок, помещенный в физическую оболочку ради взаимодействия с элементами вселенной. Программа в теле андроида. Живая машина. Ни боли, ни удовольствия. Ни страха, ни сожаления. Ни слез, ни смеха.
– Так вот почему Шкипер… – запоздало, и скорее себе, чем кому-либо, протянул Ганс. – Не в твоем нарушении закона дело… Просто ты…
Ковальски смотрел на него без каких-либо чувств. Забавно, если припомнить, что он всегда старался вести себя именно так – сдержанно, неэмоционально. Никому даже в голову не пришло, что с ним что-то не так, пока он не сказал. А теперь, конечно, уже поздно. Что толку трепыхаться.
И Ганс внезапно понимает, что тугой узел, который был затянут внутри него так наглухо, начинает отпускать. Он больше не ненавидит Ковальски. Некого стало ненавидеть. Ковальски уничтожил сам себя, а то, что теперь стоит напротив – не более, чем сухой остаток, осадок в пробирке, концентрат знания. И голое это знание само по себе оказалось не тем, что Шкиперу было нужно. А все потому, что лейтенант Ковальски очень сильно хотел прекратить так неумело и остро реагировать на все на свете… Ну и вот. Дохотелся. Финал.
Ковальски так старался избавиться от этого, что перегнул палку. Ганс даже понимал его. У того внутри, возможно, был такой же узел, в котором он с годами лишь больше и сильнее запутывался, и, в конце концов, рубанул с плеча, отсек все, что было возможно, лишил себя не только этой ноющей боли внутри, но и счастья, и каких-либо чувств, всего, что вообще делало его человеком. Может быть, если бы Ганс был слабее, если бы у него вдруг не осталось ни одного видимого выхода, однажды он пришел бы к Ковальски, приполз на коленях, умоляя вколоть ему эту дрянь, которая позволила бы ему прекратить любые мучения, в которых копошится каждый живущий на этой Земле человек… но выход был. Да и сам Ганс не был слабым. Так он сам о себе думал.
Когда охрана все же добирается сюда, и начинаются муторные разборки, он уже полностью умиротворен. Ему спокойно, и он даже Блоухола чувствует отомщенным. Интересно, что сказал Шкипер, когда осознал, ЧТО натворил с собой его идеальный вышколенный лейтенант…
Впрочем, теперь это уже не важно. Ковальски в карцере. А когда выйдет оттуда – Ганс первым протянет ему руку. Еще никому и никогда не повредил персональный компьютер, а Ковальски сейчас максимально близко подошел именно к этой форме существования. Может, у него нет винампа и пейнта, но расчётные качества не затронуты. И для Ганса его персональный путь к свободе из этого каземата начинал становиться все более и более ясным…