Work Text:
Не терять волну, не идти ко дну
И вставать с колен (когда сил нет)
Целюсь в облака, позабыв про страх
(Шелест утренних звёзд)
[Операция Пластилин — Шелест утренних звёзд ]
Майк подкинул хвороста в костерок, и пламя с жадностью приняло ветки, разгораясь с хрустом. Сентябрьские ночи ещё легки и хранят отголосок летнего тепла, но земля уже дышит первой прохладой осени. От почвы веет сыроватым, яблочно-прелым, она медленно готовится к грядущему зимнему сну, остывает неспешно. Нанаба потыкала кострище длинной, узловатой, словно костлявый палец, веткой, и угольки радостно зашкворчали, огонёк запел бодрее. Сумерки только-только снизошли на прогретую рассеянными лучами землю, становилось чуточку зябко. Шесть фигур, завёрнутые в тёмную зелень плащей, подались ближе к источнику тепла.
Звякнула фляжка, и в жестяные кружки полился домашний сидр. Майк раздобыл его в селении под Каранесом, и на поверку он оказался прямо-таки хорош — кисло-сладкое, хмельное золото освежало горло и делало голову лёгкой и дарило краткое, но приятное чувство безмятежности. Кружки с мятыми боками пошли по кругу, остаток Майк плеснул себе и, вытряхнув последние капли сидра, убрал флягу обратно в вещмешок. Сидеть вот так в сумеречной тишине среди сонных руин форпоста, чувствуя на руках и лице тёплое дыхание костра, потягивая сидр и время от времени обмениваясь ленивыми фразами было до странного уютно. Полузабытое, отнюдь не солдатское чувство. Как будто вернулся домой, в родные пенаты, и вот-вот откроется калитка с привычным скрипом, впуская тебя туда, где всегда рады и всегда ждут, несмотря ни на что. Только вот, пожалуй, никому из здесь сидящих кружком некуда больше возвращаться. Да и ждать их некому. Разведка давным-давно стала им вторым домом, а то и вовсе стёрла и без того зыбкие воспоминания о первом. Армия тебе и семья, и жена, и судьба.
Ханджи, словно учуяв общий меланхоличный настрой, повела носом по воздуху — и раскатисто чихнула от взвившегося от угольков озорного пепла. Небрежно утерев нос рукавом куртки и заработав надменно-презрительный прищур Леви, она резким движением поправила очки на переносице и провозгласила:
— Ну, чего скисли? Вечерочек-то какой! Прямо сказка…
Майк хмыкнул в кружку, делая глоток. На усах остались едва заметные капельки сидра, которые он шустро смахнул, прежде чем ответить. Голос звучал раскатисто и приглушённо, словно эхо далёкой грозы:
— И то верно. Сто лет так не сиживали. Этот, — Майк с усмешкой покосился на Эрвина, — всё над бумажками пухнет, мало коротышка его гоняет. Слышишь, Эрв, ты так верней не в титаньей пасти помрёшь, а умом от кабинетной работы тронешься.
Смех Майка звучал грубовато, словно говор бурливой горной речки, ему вторил треск горячих поленьев и хруст хвороста, да хихиканье Ханджи с Нанабой. Леви, который начал задрёмывать, встрепенулся было как петух на насесте и мигом ощетинился:
— П-ф-ф, а то ж. Как ни крути, усатый прав. Глаз да глаз за тобой нужен, Эрвин.
И с теми словами ткнул Смита острым локтем в бок. Эрвин лишь безмятежно сощурил глаза; последний стакан сидра явно был лишним — обманчиво лёгкий, но настойчивый хмель дал в голову, и командор чувствовал, как буквально в считанные минуты обмякает весь у костра, в объятиях тёплого плаща, с ершистым Леви под боком. Эрвин снисходительно махнул рукой, словно отгоняя потянувшегося к свету мотылька, и молвил, не спеша роняя слова:
— И пусть. Вон Ханджи… — Эрвин подавил зевок и глазом не моргнув, — Ханджи моё место займёт. Она справится. Правда же, майор?
Ханджи фыркнула громко и хлопнула себя ладонями по бёдрам, то ли с досадой, то ли с воодушевлением. Моблит странно глянул на неё — того и гляди, выкинет какую-то штуку. Но Ханджи неожиданно серьёзно заявила, в голосе прорезались непривычные ноты, звуча, как ласковый материнский укор:
— Вот уж дудки, Эрвин. Грех тебе такое говорить, командор. Возьми себя в руки! — И, расправив плечи, посмотрела вверх и добавила уже знакомым весёлым тоном, — Ох, вы гляньте, какая там красота!
Её острый палец взметнулся к небу, сплошь усеянному звёздной крупой. Пять пар глаз послушно устремились ввысь: чернильная синь простиралась над головами людей — необъятный простор. Можно глядеть на звёзды сколь угодно долго, пока досадно не заноет шея, жалуясь на неудобное положение. Но несмотря на скрипучую костную боль, нет никаких сил бороться с манящей небесной далью. Чем дольше смотришь вверх, тем ярче ощущение, что свысока что-то глядит на тебя в ответ. Что-то неизмеримо громадное, старое как мир, вечное.
Первой нарушила хрупкую тишину Нанаба, потянувшись и закидывая руки за голову, молвила:
— Помню, в детстве… В нашей деревне девчонки по звёздам гадали.
— На суженого? — с задором оживилась Ханджи, мигом сбросив мечтательный флёр. — Что-то такое слышала… Но вроде же обычно в полнолуние гадают?
Нанаба покачала головой и улыбнулась, вспоминая:
— Кто как, везде по-разному принято. Наши гадали по звёздам. Не только, — она шутливо оттолкнула приобнявшего её Майка, который щекотнул её колючей щекой, сунувшись с поцелуем, — на женихов. Вообще, на всё подряд.
— Странно как-то… — задумчиво протянул Моблит. — Игра такая, что ли?
— Звучит знакомо, — вдруг отозвался Эрвин. Он отставил кружку на землю, расплескав последние капли сидра себе на сапог. Хорошо, что Леви не заметил пока. — Только у нас по-другому было.
— А как? — озадаченно спросил Майк, притираясь щекой к Нанабиной макушке, как громадный кот. Он точно очнулся от тёплой полудрёмы и теперь осоловело щурил глаза, глядя на Смита из-под взлохмаченной чёлки. Нанаба улыбнулась и прижалась к его сильному телу.
Эрвин приосанился, отчего Леви, слегка прильнувший к его боку, недовольно заелозил на поваленном бревне, служившем им вместо скамьи. Он бросил на Смита взгляд, ясно говоривший: «Ну начало-о-ось…», но Эрвина уже потихонечку несло:
— На исходе лета, пока стояло тепло, а школа ещё не началась, мы с соседскими ребятами часто убегали за пролесок, к подсолнечному полю. К августу оно уже стояло пустым, и можно было улечься на согретую за день землю и хоть всю ночь напролёт сверлить глазами небо. Считать звёзды. А ещё…
Эрвин вдруг отбросил свою извечную серьёзность и собранность, на губах проступила невесомая улыбка, блеск пламени отразился в глазах, от воспоминаний ставших ещё ярче. Он выпрямился сильнее, обхватывая Леви за плечи, тот покачнулся, потеряв опору в виде горячего командорского бока. Эрвин же, по примеру Ханджи, указал на небо пальцем и, вконец растеряв свой начальственный лоск, стал вслух мечтательно перечислять созвездия.
— А во-о-н там, — он провёл в воздухе линию от одной незримой точки к другой, товарищи с приоткрытыми ртами проследили за этим движением, — вон там, глядите, Орёл.
Ханджи тихонько присвистнула, и они с Моблитом на пару повторили движение Эрвинова пальца по воздуху, Майк с Нанабой, кажется, уже мыслями были где-то очень далеко — Нанаба практически дремала, утопив лицо на широкой груди Захариуса. Майк же невидяще глядел на небо, россыпь звёзд казалась ему поистине бесконечной и совершенно непостижимой.
— А тут видно Лебедя, — продолжал Эрвин, водя пальцем по небу. На губах играла мягкая улыбка.
Майк что-то прошептал проснувшейся Нанабе, указывая в небо, и она с увлечённым видом принялась слушать Эрвина. Ханджи с Моблитом громким шёпотом обсуждали какую-то свою теорию, вернее Ханджи вещала, широко размахивая руками, а Моблит то и дело вставлял уточняющие вопросы и мотал на ус какие-то теории Зоэ. И только Леви сидел на краешке бревна, нахохлившись, как пичуга и странно смотрел на Эрвина. Он вовсе его не узнавал, не привык видеть его таким…
— …ребёнком, — вслух произнёс Леви, и головы товарищей разом повернулись к нему. Эрвин замолк на полуслове, он как раз начал рассказывать про Козерога.
— Да уж, Эрвин, ты сущее дитё, — с ленцой сообщил Леви, так, словно он констатировал нерушимый факт. Как то, что солнце встаёт на востоке, человечество окружают три стены, а Эрвин Смит, значит, большой ребёнок. — Всё в звёзды свои не наигрался?
Эрвин глядел на Леви растерянно, словно молодой яблочный хмель не успел ещё покинуть его белокурой головы, и ему приходилось с трудом ворочать извилинами, чтоб постичь такие простые и даже обидные, в какой-то мере, слова. А Леви смотрел в ответ: спокойно, на лице лежала печать извечной усталости, будто он родитель, отчаявшийся вбить в своё чадо хоть чуточку разума. Внезапно рядом с ним, толкнув бедром в бедро, оказалась Ханджи и с нескрываемым недоумением вопросила:
— Эй, коротышка, ты чего такой кислый? Точно лягушку проглотил.
Её лицо — продолговатое, неказистое, носатое, с лохматой чёлкой над очками — осенила улыбка, в которой отразилось всё разом. И добрая искра, и толика насмешки, и какая-то почти братская нежность. Ханджи заглянула Леви в глаза, словно пытаясь высмотреть в их пасмурной глубине причины столь резкого выпада.
— Ты, что, когда пешком под стол ходил, разве не мечтал ни о чём? А?
Ханджи шутливо дёрнула его за рукав, но Леви коротким движением отвёл её руку и ответил, ни одним мускулом не дрогнув:
— В крысиной норе шибко не размечтаешься. Забыла, очкастая, откуда меня наш Эрвин выудил? А?
И, отзеркалив её интонацию, Леви потянулся за кружкой, чтоб опрокинуть в себя остатки сидра. Ханджи, обведя блеснувшими во тьме глазами всех сидящих вокруг костерка, заявила как ни в чём не бывало:
— Ворчишь ты, Леви, как дед, почём зря. Мечтать, чтоб ты знал, — она назидательным жестом поправила очки, — всем доступно. И неважно, откуда ты и кто ты, ничего нет зазорного в том, чтобы не терять частичку детства.
Теперь и Эрвин, и Майк с Нанабой смотрели на Ханджи во все глаза. Моблит чуть улыбнулся ей, словно молчаливо давая добро говорить дальше. Хотя и знал прекрасно, что уж кого-кого, а Ханджи Зоэ хлебом не корми, дай только тему для разговоров.
— Вот ты, Майк, — внезапно развернулась Ханджи к Захариусу. — Ты кем хотел стать в детстве?
Майк сперва опешил слегка, но, помолчав с полминуты, вымолвил:
— Когда я мелким был совсем, напротив нашего дома, в цоколе, была пекарня. Держал её один человек, добрый и щедрый, — Майк задумчиво смежил веки, вспоминая, — и до чего же было радостно бежать по утрам к нему за свежим хлебом. Конечно, потом от мамки по шее доставалось, что хлеб весь обкусал, пока его домой нёс.
Майк совсем по-мальчишески смутился и после краткой паузы продолжил:
— Но никак ведь не удержаться. И мне страшно хотелось, когда вырасту, раздобыть денег, чтоб завести свою пекарню. Чтобы изо дня в день там пахло так же — теплом и домом.
Нанаба неожиданно всхлипнула, тонко-тонко, едва слышно и теснее прижалась к Майку. Ханджи улыбнулась ему ласково и ободряюще, а затем уж было открыла рот, чтоб спросить следующего, но голос подал осмелевший Моблит:
— А я думал всю жизнь, так мне казалось тогда, что буду помогать отцу с матерью в нашей лавке. — говорил Моблит неторопливо, — они, сколько себя помню, торговали скобяными товарами. Я рос среди всяких нужных вещиц и невольно научился подмечать кругом мелочи, важные детали. Так и выучился рисовать…
Он вздохнул, обняв себя руками. Ханджи заинтересованно навострила уши, и Моблит продолжил:
— Но как-то занесло меня в армию. И, знаете, — Моблит поднял горящие глаза, уставившись в упор на своего командира, — ничуть не жалею, что я здесь. Всегда хотелось чувствовать себя нужным.
Эрвин с Майком уважительно кивнули, Нанаба потрепала в край смущённого Моблита по плечу. А Ханджи пересела от Леви и схватила Моблита за руку, крепко, чуть не до хруста, сжимая её в своих узкопалых ладонях. И столько было восторга на её лице написано в этот миг, что даже Леви приподнял бровь — всего чуть-чуть, но позволил себе крохотную эмоцию.
Затем Нанаба поделилась со всеми, что, имея пятерых братьев и отца, ужасно хотела такую же большую семью. Но братья, как подрастающие птенцы, один за другим покидали гнездо и все в итоге оказались в армии — кто в гарнизоне, а кто в разведке. Нанаба, сорванец-девчонка, подалась следом за самым старшим, Бруно, и в итоге дослужилась под началом Майка до лейтенанта.
— И вот, — мягким тоном закончила Нанаба, — вот она, моя большая семья.
Под её уверенным и тёплым взглядом дрогнули уголки губ даже у Сильнейшего — Леви спрятал тень улыбки в капюшоне плаща. Но и он бы не стал отрицать, что Нанабины слова его тронули.
Эрвин, конечно, никого не удивил, сказав, что по образу и подобию отца хотел стать учителем. Хотя во взгляде его, подёрнутом уже не обманчивым туманом хмеля, а заострившемся, точно под влиянием какой-то силы, читалась такая тяга, что даже Леви нахмурился. Эрвин, повествуя о детстве, по крупицам собирая картинку, был словно в то же время здесь и где-то далеко, за пределами зримого мира. Где-то там, где шепчут свои тайны звёзды. Пожалуй, именно так истолковал для себя его взор Леви. Когда дошла до него очередь, он на миг скривился, привычно цыкнув сквозь зубы — без тени злости, просто… Что им, выросшим под крышей, у очага, в любящих семьях, до его детства: полуголодного, поры, когда он ножом орудовать научился прежде, чем читать? Леви медленно обвёл взглядом товарищей, уже слегка сонных, пригревшихся у костра, словно младенцы у матерей за пазухой.
— Иногда, — хрипло начал Леви и сделал паузу, чтоб глотнуть воды из кожного бурдюка, что лежал с краю от бревна, — я таскался прямиком к лестнице на Поверхность. Их немало было, этих лестниц, да только путь-то наверх заказан. Таким как я оставалось одно: исподтишка глазеть, как гвардейцы туда-сюда снуют по ним. Но однажды... мне тогда было…
Леви застыл на секунду, что-то прикидывая в уме, а затем вернулся к рассказу:
— Лет десять мне было, наверное. Вот я и нашёл одну из заброшенных лестниц, она как будто росла посреди какой-то пещеры, вся разрушенная уже, негодная для подъёма. Я тогда ещё один слонялся, — Леви стиснул зубы, будто силясь не вспомнить, не произнести что-то, — и подолгу мог сидеть там, прямо в той пещере, на камнях и пялиться ввысь сколько влезет. Мелкий был да глупый…
Леви горько усмехнулся и молвил:
— Редкие птицы залетали в Подземку через этот зазор, но ни одна не вздумала там остаться. Всех наверх тянуло, дураков поискать надо, чтоб хотели остаться в темноте да гнили. И я сидел там и смотрел часами на этих птиц, как они кружат легко и свободно по жалкому клочку неба. Я-то и не знал в те дни, сколько же тут, наверху, простора. Они летали там, как в окошке, а я завидовал страшно. И поклялся тогда, — грустно хмыкнул Леви, — что любой ценой выгрызу себе путь наверх.
Всё будто замерло, стоило Леви закончить. Ханджи с отвисшей челюстью сидела подле Моблита, не заметив даже, как выпустила его руку из своей цепкой ладони и теперь комкала полы плаща. Майк, Нанаба, Моблит — глядели на Леви серьёзно, без тени веселья, им и впрямь доселе было невдомёк, почём на самом деле жизнь в Подземном городе — этой тёмной изнанке столицы. Лишь Эрвин, оказавшийся вдруг особенно, почти непозволительно близко, тронул тёплыми пальцами запястье Леви, надёжно укрытое от чужих глаз плащом. Проследил большим нить пульса, сжал кожу с нежностью, будто без слов говоря: «Я здесь». Леви, чувствуя, как горят кончики ушей от этих внезапных откровений, нахмурился, но руку Эрвина не оттолкнул, напротив, словно ища близости, тронул мизинцем в ответ, куда дотянулся. Живое тепло плоти успокаивало, сухая горячая кожа, вся в тонких шрамах и мозолях заземляла. Никто не проронил ни слова, только костерок продолжал напевать свою песню, редкие искры взмывали вверх, тая в густеющей темноте.
Тишину, однако, нарушил Эрвин. Деликатно, с мирным любопытством спросил:
— Ну а что насчёт тебя, Ханджи? Ни за что не поверю, что тебе ни о чём не мечталось.
Ханджи мигом оживилась, сбрасывая секундное оцепенение, как ящерица откушенный хвост. Оправа очков сверкнула, отразив взвихрившееся пламя, и взгляд её пытливых глаз скрыла вспышка света.
— Мечталось, — начала она, и голос её звучал совершенно особо: бархатной волной разливался над ночной поляной, — конечно, мечталось. Ещё как! Если б только было можно, я бы самой первой вышла за эти стены…
Нанаба тихо ахнула, маскируя эмоцию неловким зевком, Майк накинул на неё свой плащ и прижал чуть крепче. Моблит, склонив голову к плечу, приготовился слушать историю, которую слушал уже наверняка не в первый и даже не во второй раз. А Леви с Эрвином молча кивнули в унисон, но каждый чему-то своему. Ханджи, окончательно воодушевившись вниманием, сползла едва ли не на самый край бревна и продолжила:
— Я росла, пожалуй, в самом захолустном городке, какой только можно вообразить.
Леви на это почти что фыркнул, но Эрвин аккуратно пожал ему руку в складках плаща, и тот проглотил возмущение. «Не мешай слушать» — говорил этот жест. Ханджи не обратила на это ни грамма внимания, ведя свой рассказ дальше:
— Отец мой, простой плотник, был добр настолько, что все диву давались. А вот мать была иной, она всем заправляла в доме, чуть что — доставалось мне по первое число. Наш домик стоял на отшибе, и как же меня вечно тянуло куда-то удрать! То в лес слушать и угадывать птиц по голосам, то на пруд ловить бородавчатых жаб, то из крапивы и осоки делать повязки для больных дедовых костей, то искать на погосте бродячие души…
Послышались короткие смешки, но сразу стихли. Ханджи увлечённо плыла по волнам памяти:
— Меня, чего душой кривить, местная ребятня сторонилась. Одним матери прямо запрещали со мной даже приветствием обменяться, не то что дружить, другим я казалась настолько погружённой в свой странный мир, что им куда проще было окрестить меня блаженной, нежели попытаться найти общий язык. И знаете, что?
Вся компания, включая клюющего носом Леви, дружно покачала головами. Ханджи поправила очки и приосанилась:
— Чихала я на них! Пока передо мной, тогда ещё девчонкой, расстилался неведомый мир, такой простой, и в то же время сложный, я была самой счастливой на свете. В сумерках, забравшись на старую голубятню, я любила представлять, как стены, о которых я только слышала о взрослых, но ни разу не видала сама, рушатся. И ветер развеивает их в пыль, а за ними…
Ханджи зажмурилась на краткий миг, будто воскрешая в уме особо яркий момент:
— За ними такой простор, что глаз не оторвать! И люди другие, и звери, и рыбы, и гады, и деревья, и цветы… Даже воздух пахнет иначе. И столько ещё неизведано, столькому можно ещё научиться. О, как мне хотелось найти способ, найти ключик к этому миру. Хотя он был всего лишь мною придуман…
Умолкнув, Ханджи потупила взгляд, изучая теперь свои сложенные на коленях ладони. Пальцы, что крючья, впились в белые форменные штаны, Ханджи вздохнула раз, другой и молвила снова:
— А потом мы узнали про титанов. Я росла, а наша улица редела всё сильнее: все мои одноклассники вступили в армию, самые отчаянные отправились в Разведкорпус. Никто не вернулся. Я хоть и не придавала тогда особого значения терзаниям душевным, но всё же была не столь глупа: понимала, что смерть идёт по пятам за каждым из нас. И такая злоба меня обуяла к титанам… Самой было страшно. Я росла, а злоба медленно превращалась в вопрос «Почему?». И я, чувствуя этот до отвращения приятный зуд под кожей, когда тебя так и манит новая загадка, сама оказалась здесь. Сначала, конечно, в кадетке, а затем, наплевав на всех и вся, особенно на тех, кто крутил у виска и пророчил мне скорую смерть в пасти титана — в разведке. Потому что не могу жить без ответов, мне они порой даже нужнее воздуха…
— И ду́ша, — вполголоса прибавил Леви с усмешкой.
Ханджи только отмахнулась и подытожила:
— Если стены падут, а мы с вами, друзья мои, вполне можем стать тому свидетелями, знайте: я стану первым человеком, который совершит путешествие по всем землям и опишет всё, что повидал.
Майк присвистнул уважительно, Моблит с Нанабой от души похлопали, улыбаясь чуточку озадаченно, Эрвин кивнул, ловя искристый взгляд Ханджи, а Леви, сложив руки перед грудью, только цыкнул в своей манере, не давая однозначно понять, было то одобрением её речей или порицанием.
Ночь, ещё не растерявшая летнюю скоротечность, истаивала мягко, как масло на тёплом хлебе. Шёпот ветра, спутавшего ветви старых клёнов и ясеней, возносился к небу, где звёзды, эти крохотные плевочки, которые кто-то прозвал жемчужинами, шелестели друг другу свои секреты. Занималась осень восемьсот сорок девятого, и никому из шестерых боевых товарищей невдомёк ещё было, что готовят им годы грядущие.