Work Text:
Усянь сидит на мостках рядом с дядей Цзяном, опустив ноги в озеро. У самых его щиколоток в темной воде плывет растущая луна, и он боится шевельнуться, чтобы не разбить ее на осколки. Смотрит на острые белые звезды, слушает шелест камыша и рогоза по берегам и мерное дыхание дяди Цзяна, приваливается щекой к его рукаву. От рукава пахнет благовониями, от озера — мокрыми стеблями травы.
— А ты сразу понял, что госпожа Юй — твоя судьба, дядя? Как только она тебе написала? Сразу-сразу? — спрашивает он.
Каждый заклинатель знает: стоит только обрести золотое ядро — и все, что ты напишешь на своей коже, увидит тот, кто тебе предназначен. К кому тянется красная нить твоей судьбы. Поэтому подростки, едва ядро вспыхивает в груди, хватаются за кисть, потому так отчаянно стараются — не опоздать, не заставить свою судьбу ждать.
Усянь узнал об этом только сегодня, и эта мысль его ошеломляет. Однажды он тоже возьмет кисть, напишет — и ему ответит кто-то замечательный, в этом он уверен. Вот только… дядя Цзян и госпожа Юй, кажется, не очень-то счастливы. Усянь хотел бы, чтобы его судьба ему улыбалась, а не бранила дни напролет… но, может быть, это у взрослых как-то иначе бывает?
Дядя Цзян улыбается бледной луне.
— Да, — отвечает он мечтательно, но невесело. — Я понял сразу. И ты обязательно поймешь.
— А если я напишу, а мне никто не ответит? — это волнует Усяня еще сильнее, и он запрокидывает голову, вопросительно глядя дяде Цзяну в лицо.
— Рано или поздно пара находится почти для всех, А-Ин.
Это «почти» все равно его тревожит — но уже не так сильно.
Совсем рядом плещет рыба, и Усянь подскакивает и вытягивает шею, словно надеясь ее разглядеть в темноте. От его ног по воде бежит серебристая рябь, потом он вдруг прыскает.
— Что?
— Я подумал, — Усянь хихикает, — а что, если она намажется, как девчонки мажутся, — он преувеличенным, но очень точным жестом изображает, как девушки подводят брови, одни небеса знают, где он это подсмотрел, — а это все как на мне появится!
Дядя Цзян улыбается, но отвечает серьезно:
— Посланием становится только то, что мы сами хотим им сделать. Иначе ни одна заклинательница не прикасалась бы к женским шкатулкам.
Усянь смеется снова и болтает ногами в воде, взбивая пену на волнах.
— Но ведь смешно же было бы! Правда, дядя?
Тот кивает, как кивает его идеям всегда.
Подождать приходится почти год, прежде чем Усянь, запершись в своей комнате, берется за кисть и, закусив губу, выводя каждый иероглиф так старательно, как не делает этого на занятиях, пишет на предплечье:
«Здравствуй! Извини, если я долго и тебе пришлось ждать, я правда старался быстрее!»
Он ждет ответа, затаив дыхание, но его судьба — если у нее тоже есть золотое ядро, если она вообще уже родилась — молчит.
Под окном один из его шиди орет:
— Усянь! Купаться пойдешь?
Усянь вздрагивает и бросает кисть так, словно его застукали за шалостью, торопливо одергивает рукав. Если он пойдет купаться — тушь смоется, и его судьба — если она еще ничего не прочла — так и не увидит ни слова.
Но потом он напишет еще, — легко решает Усянь и кричит в окно:
— Щас, иду!
Он плавает весь день напролет, пока голова не начинает кружиться от солнечных бликов на зеркале озера, от запаха лотосов, от плеска и блеска, от брызг. Опирается на мостки, перед тем, как выбраться из воды, — и видит на руке черную полоску туши. В первый миг Усянь думает — она не смылась, вот странно! — а потом понимает: это незнакомый почерк.
Его судьба старше него — у нее твердая рука и каллиграфия такая красивая, что, наверное, такой пишет только дядя Цзян важные письма.
«Здравствуй, — отвечает она. — Мне пришлось немного подождать, но это не страшно. Значит, у тебя только недавно получилось создать золотое ядро?».
Усянь мгновение смотрит на эту надпись, а потом выдыхает и с плеском уходит под воду. Пальцы у него разжимаются сами.
***
Он пробирается в кабинет дяди Цзяна и хватает его кисть, потому что это быстрее, хоть и строго запрещено. Наскоро вытирает влажную руку, но иероглифы все равно плывут и пляшут, когда он торопливо пишет:
«Да! У меня только получилось с ядром! Прости, я старался быстрее! Я — Вэй Усянь из Пристани Лотоса, в Юньмэне. А кто ты?»
Выходит ужасно, и Усянь думает стереть и переписать заново, чтобы его судьба не решила, что он совсем дурак неотесанный, но слова уже тают сами, и по его предплечью бегут легкие черные иероглифы.
«Вэнь Синь, — отвечает его судьба, и Усянь находит, что это прекрасное имя. Самое лучшее на свете. — Из ордена Цишань Вэнь. Сколько же тебе лет?»
«Только не смейся», — насупившись, просит он.
«Я не буду смеяться».
Усянь верит и пишет в ответ:
«Двенадцать. А тебе?»
«Я старше».
«Я быстро вырасту!»
«Я верю».
Усянь кусает губу, а потом неожиданно серьезно спрашивает:
«Ты меня подождешь?»
«Конечно. Я буду ждать тебя сколько нужно», — отвечает Вэнь Синь, и он вздыхает с облегчением.
Наверное, «старше» — это значит «намного старше», поэтому она не хочет сказать прямо. Может, Вэнь Синь тоже смущается того, что ей так долго пришлось его ждать. Может быть, она давно совершеннолетняя. Может быть, ей уже лет двадцать или даже немного больше, и Усянь кусает губу снова. Он не хочет показаться своей взрослой судьбе маленьким мальчиком.
«Я подарю тебе самую красивую шпильку, когда мы встретимся», — обещает он. Дядя Цзян ведь дарит госпоже Юй шпильки, и она бранится, но все равно их носит.
«Я буду ждать».
Вэнь Синь не смеется и тут, и Усянь с облегчением выдыхает. Значит, он все сказал правильно. Так ведь и положено говорить девушкам, которые твоя судьба? Ну, так же?
«Я никогда не был в Цишане», — начинает писать Усянь, за спиной у него стукает дверь, и он подскакивает и смазывает конец фразы, так и не успев спросить ее, видела ли она Юньмэн. В дверях стоит госпожа Юй и смотрит на него так, что Усянь пригибается, как под начинающейся грозой.
Стоя на коленях в зале предков, он смотрит, как на руке появляется: «А в других горах ты тоже никогда раньше не был, А-Сянь?»
От этого «А-Сянь» ему хочется улыбнуться, а еще — ответить. Ответить важно так, что у Усяня даже живот начинает болеть. Он оглядывается по сторонам в поисках чего-нибудь, чем можно писать, но вокруг — только строгие таблички предков семьи Цзян, сизый дымок от благовоний…
Пыль в углу, пропущенная кем-то из слуг, приводит его в восторг. Усянь, не вставая с колен, переползает туда, слюнит палец, макает в пыль и выводит на руке огромное грязное «Нет».
«Как жаль! А что у тебя за странная тушь?»
«Грязь», — поясняет Усянь важно, гордый своей изобретательностью. Думает и добавляет: «Наказали».
Он ждет с замиранием сердца, и ответные черты появляются у него на руке очень быстро, он смотрит, как по коже скользит одна тонкая линия за другой, и пытается понять, что это за слово, но тут же соображает: это и не слово вовсе! А-Синь рисует!
У него на руке — баран, наверное, горный, который стоит на задних копытах, забавно раскинув передние, и хохочет во всю морду. Усянь смеется в голос, разглядывая его. Снова мусолит палец, черный уже, и пририсовывает барану со своей стороны торчащий хвостик-палку.
«И много у тебя там грязи?»
Усянь осматривает свои запасы пыли и с сожалением признает: мало. Обычно в зале предков убираются хорошо.
«Нет».
«Хочешь, тогда я буду писать и расскажу тебе про Цишань?»
«Да!»
А-Синь пишет про Безночный город, не засыпающий никогда, пылающий многими и многими сотнями огней, не смолкающий в своих базарах, в своей болтовне, полный улочек таких крутых, что крыши домов остаются где-то у самых колен. Про барабаны в день летнего равноденствия — они бьют гулко и ритмично, как огромное сердце, и стук становится быстрей и быстрей — это сердце бьется в груди того, кто танцует, славя солнце. Про звезды, которые видны в горах так, что вся ночь сияет и переливается. Про острый красный перец, который шкворчит в масле, его жарят со специями и овощами, а потом едят с рисом, без мяса.
Усянь ложится щекой на теплый, словно солнцем прогретый пол, и читает про каменные стены, стремящиеся ввысь, про то, как из-под земли поднимается жар горы, дышащей пламенем, про тонкое кружево цишаньских садов, про полеты так высоко, что перестает справляться меч…
Он засыпает, улыбаясь, как ребенок, которому рассказывают чудесную сказку, так и вытянув перед собой руку, на которой возникает новая вязь иероглифов взамен исчезнувших, на которой А-Синь рассказывает, каково это — на рассвете бежать по горной тропе среди облаков. В его сне — далекие, гулкие — бьют барабаны.
***
Шицзе за него искренне радуется, а Цзян Чэн — дуется целых два дня, словно Усянь виноват, что первым добрался до золотого ядра. И что А-Синь — такая хорошая. Потом, правда, они все равно мирятся.
Усянь долго колеблется, но все-таки подходит к дяде после тренировки и спрашивает:
— Дядя! А ты не знаешь в Цишане девочку… ее зовут Вэнь Синь?
Он смотрит с улыбкой.
— Она тебе ответила?
Усянь воровато оглядывается и кивает. Дядя Цзян смеется.
— А какое «Синь»?
— Как «фитиль» или «середина».
Дядя раздумывает долго, потом качает головой с сомнением:
— Нет, А-Ин. Не могу вспомнить никого из девушек с таким именем. Хочешь, чтобы я написал в Цишань?
Усянь задумывается, потом мотает головой.
— Потом. Она меня старше, я не хочу, чтобы она думала, что я маленький, — честно признается он.
Дядя понимающе кивает.
Усянь немножко огорчен… но он ее обязательно увидит со временем, так?
Интересно только, какая она… Усяню все равно, правда, все равно, ему просто любопытно! А когда он спросил, А-Синь написала: «Лучшее, что у меня есть, — волосы. Остальное вполне обыкновенное».
Усянь точно знает, что она это зря. Она как шицзе — та тоже всегда говорит, что у нее нет никаких особенных талантов, но лучше нее никого нет на свете. Он выдумывает А-Синь вечерами, валяясь в постели и глядя на ее последнее «Спокойной ночи» — теперь его дни заканчиваются только так — от замечательных волос и до кончиков пальцев. Он знает, что А-Синь гораздо старше, но все равно выдумывает ее своей ровесницей, ей же когда-то тоже было двенадцать! Усянь представляет себе хихикающую девочку с кистью в руке и улыбается, засыпая.
Каждый его день лучше предыдущего.
***
Усяню тринадцать, он почти лежит в лодке, бросив весла, привалившись к борту, и острым угольком пишет на руке:
«Да он просто напыщенный индюк! Ты бы его видела, А-Синь! Я понимаю, он ваш глава, не обижайся на меня, но он такой индюк!»
Вэнь Жохань, прибывший в Пристань Лотоса для обсуждения большой ночной охоты, все утро сидел вместе с дядей Цзяном на помосте у тренировочной площадки и наблюдал за учениками так, словно видел у них сплошные ошибки. Усяню, правда, он еле заметно благосклонно улыбнулся — но только рассердил еще больше. Будет он тут… оценивать!
Течение медленно тянет лодку сквозь заросли лотосов, в самую глубину цветов и сочно-зеленых листьев, Усянь словно плывет в розовом, лиловом, фиолетовом, пурпурном облаке. Цветы колышутся от ветра, сквозь них просвечивает солнце, и на все вокруг ложатся цветные блики.
«Да, иногда он немножко индюк, — отвечает А-Синь и рисует ему улыбающегося индюка. Честное слово — улыбающегося индюка! А-Синь вечно так делает, и Усянь это обожает. — Но не все время. Он довольно неплохой, А-Сянь».
«Ну, если ты так говоришь, — великодушно уступает ей Усянь. — Пускай будет немножко не индюк, если тебе его жалко!»
Он почти всегда ей уступает, даже если не согласен. Не потому что А-Синь старше и многое понимает лучше — а потому что она его судьба, и Усянь заранее согласен уступить ей во всем, что для нее важно.
Лодка покачивается на воде, и, под тихий плеск, Усянь царапает (иероглифы от движения выходят прескверными, но это все равно, им с А-Синь давно не надо выделываться друг перед другом).
«Знаешь, какие у меня тут лотосы? Хочешь, расскажу?»
«Очень хочу», — говорит А-Синь.
Усянь склоняется ниже, закусив губу от желания перелить в слова сияющее облако цветов вокруг, ей бы обязательно понравилось, он точно знает, и пишет изо всех сил — про солнечных зайчиков, про речного рачка, повисшего на стебле, про нежно-розовый, бледный-бледный лотос, про то, как открывать коробочки…
Про главу Вэнь он и не помнит уже вовсе.
***
— А-Синь говорит…
— Здорово, — горько перебивает Цзян Чэн. — Я дико рад, что А-Синь что-то там говорит. А у меня — вот!
Он тыкает Усяню под нос руку, на запястье которой — странная надпись, бледная-бледная, отдельные черты, словно отломанные от иероглифов, не разобрать ни слова. Так ему отвечает его судьба. Цзян Чэн даже имени ее еще не смог узнать, ничего. Он только знает, что она есть, но от этого не легче нисколько — особенно когда рядом сидит Усянь, и по его руке бегут черные пятна туши от кисти А-Синь.
— Да нет, — виновато говорит Усянь, — я не про то. А-Синь говорит — такое может быть, если твою судьбу плохо, неправильно учили. Она попыталась как-то создать яд…
Цзян Чэн смотрит на него бешено, у него даже ноздри раздуваются, и он сейчас так похож на госпожу Юй, что Усянь на миг теряет дар речи.
— Вот спасибо! Обсудил уже у меня за спиной, всем растрепал! Молодец, Усянь!
— Не всем, а только А-Синь! Я ей все говорю!
— Я счастлив за тебя! — огрызается Цзян Чэн. — Не забудь рассказать, какого цвета сопли будут, когда простынешь!
Он разворачивается и уходит, но Усянь догоняет его, хватает за руку.
— Ну, погоди, правда!.. Можно же что-то придумать!
— Что?! — орет Цзян Чэн так, что воробей, клюющий что-то у них под ногами, вспархивает и уносится с обиженным криком. — Что тут придумаешь? Мне на лбу написать что-нибудь и по стране бегать, глядишь, у кого еще надпись на лбу увижу?!
Усянь невольно прыскает.
— Нет, ну, как последнее средство — можно, — улыбается он. — Но вообще, у меня идея получше есть, пойдем!
У Усяня нет никаких идей, но, пока они идут в комнату Цзян Чэна, он надеется, что забрезжит хоть что-то. Должно забрезжить.
И что-то начинает наклевываться.
— Слушай, — объявляет он, — во-первых, твоя судьба может отвечать «да» или «нет»!
Цзян Чэн хмурится, непонимающе глядя на него.
— Ну, смотри, — Усянь тыкает ему в руку. — Непонятно, что она пишет, но она может писать в разных местах! Даже не писать, а просто кистью водить! Вот если на запястье, например, то это «нет», а если у локтя — то это «да»!
Цзян Чэн следом за его пальцем тыкает себя в запястье, потом в локоть — и светлеет лицом.
— Во-от! — улыбается Усянь и развивает успех. — А еще… еще можно знаешь, как… только тут сперва надо будет табличку нарисовать…
— На руке?
Усянь мотает головой.
— На бумаге! Где у тебя… а, вот!
Он хватает кисть, но Цзян Чэн вырывает ее из рук.
— Дай, я сперва напишу про «да» и «нет».
Они с Усянем склоняются виском к виску над его рукой. Тот внимательно смотрит, как Цзян Чэн объясняет правила. Потом оба ждут, затаив дыхание, — и бледная, едва различимая, обрывающаяся линия, похожая на старый шрам, прочерчивает кожу у локтя.
Цзян Чэн издает дикарский вопль, не подобающий наследнику великого ордена, Усянь хохочет.
— Сработало! — ликует он. — А теперь дай сюда!
Цзян Чэн, может, хотел бы еще что написать своей судьбе, но Усянь уже вырывает у него кисть и кидается к столу.
Цзян Чэн смотрит, как он торопливо пишет столбик иероглифов на листе бумаги, подвернувшемся под руку, не обращая внимания на то, что с другой стороны — это учебная каллиграфия, которую нужно показать наставнику. Раньше Цзян Чэн вырвал бы у него лист, но сейчас только пытается понять, что Усянь хочет сделать, — но не может. Никакой связи между иероглифами, которые он пишет, нет вообще. Вот «восемь», вот «трава», вот «рыба»…
Усянь быстро перечитывает их, трогая кончиком кисти, и добавляет еще два. «Огонь» и «книгу». Общего между ними — только то, что это все односложные слова.
— Вот, смотри, — гордо говорит он и подсовывает свою табличку Цзян Чэну.
— Это что?
— Да тут все просто! Вот берем, например, это, — он тыкает кистью в «восемь». — Видишь, у нас полно слов, которые начинаются с этого звука. Ну, там, «вода», «вино», «весна». Я написал слова на все звуки, с которых может чего-то начинаться. Так что можно быстро разговаривать… ну, как, быстро, — он чешет нос кистью. — Ты берешь и пишешь их по очереди. Когда вы дойдете до слова, которое начинается со звука, на которое ей нужно слово, — даже если другое, она тебя остановит… не понимаешь? — спрашивает он, глядя Цзян Чэну в лицо. — Ну, вот, смотри. Ты пишешь, например: «фазан», «книга», «лотос»… Ей нужно слово, которое будет начинаться на звук «л». Ну, например, «любовь»… — Усянь прыскает и исправляется: — «Лепешка с медом»!
Цзян Чэн краснеет скулами, но не дает ему по шее, а терпеливо спрашивает:
— Ну, «лепешка», и чего дальше?
— Тогда она тебя останавливает, когда ты пишешь «лотос». И ты пробуешь другие слова с другими звуками, где «л» первое… непонятно, да? — виновато спрашивает Усянь. — Ну, «лук», «лотос», «лестница»… ага?
— Ага. И так, пока у меня не сложится целое слово?
— Ну, да. Даже если какие-то слова звучат одинаково, а значат разное, то у тебя останется всего четыре иероглифа-варианта, ну, которые так звучат, только с разными тонами. Тебе останется их по одному написать, она выберет нужный — и готово! А еще можно, чтобы она два раза нарисовала «да», если ты случайно угадал нужное, пока подбирал!
Цзян Чэн молча смотрит на его табличку с таким выражением лица, словно сейчас выругается.
— Да я понимаю, долго и сложно, — виновато говорит Усянь. — Но я не знаю, как лучше пока.
Цзян Чэн так же молча отнимает у него кисть и принимается торопливо писать на своем запястье что-то длиннющее. Усянь заглядывает ему через плечо.
«Ну, например, «лепешка», — пишет Цзян Чэн, и Усянь улыбается. Он крутится рядом и глядит, как Цзян Чэн, заглядывая в его табличку, торопливо перебирает иероглифы. Похоже, его судьба поняла принцип сразу, и Усяню это нравится.
— Ну, что там? — не выдерживает он долго в тишине.
Цзян Чэн поднимает на него глаза на миг. Он выглядит так, словно Усянь разбудил его ото сна, неужели Усянь тоже так выглядит, когда говорит с А-Синь?
— Спасибо, — коротко отвечает он и снова склоняется над своей рукой. Бледная полоса у локтя то и дело появляется снова.
Усянь уходит тихонько, чтобы ему не мешать, и еще на ходу начинает рассказывать А-Синь, как он это здорово придумал, — очередным угольком, которые у него теперь всегда при себе. Та долго молчит, Усянь уже привык, она часто бывает занята, она говорит — у нее много обязанностей в ордене.
Он сидит на кухне и уплетает за обе щеки рыбный суп, когда А-Синь пишет: «Потрясающе, А-Сянь! Ты это все сам придумал? Это же решение для таких случаев! Наши подростки не знают, что делать, если сталкиваются с таким, а ведь это способ хотя бы узнать имена друг друга!»
Усянь расплывается в счастливой улыбке и начинает хлебать свой суп вдвое быстрее.
— Шицзе! — зовет он. — Шицзе, можно мне ту щепку?
Полуобугленная щепка торчит из очага, Яньли удивленно смотрит на него, но все же ее достает. Усянь благодарно кивает с набитым ртом и принимается обугленным краешком писать. Следы остаются бледные-бледные, но А-Синь слушает и задает новые вопросы, и Усянь есть не успевает, отвечая ей.
Потом соскакивает с места.
— Было ужасно вкусно, спасибо! — выпаливает смеющейся Яньли и уносится в свою комнату. Он должен рассказать все подробно.
Они с А-Синь даже сами пробуют так переписываться — очень уж интересно. Получается медленно, но они понимают друг друга. Усяню хочется смеяться и снова и снова рассказывать ей, как он придумал. Сказать ей — я, хоть и младше, тоже могу всякое! Сказать ей — я буду тебя достоин, обязательно!
Правда, А-Синь никогда и не сомневалась в этом.
***
Усянь сидит на полу, привалившись спиной к кровати, уронив на колени руку. Он смотрит на солнце, бьющее в открытое окно, и уверяет сам себя — это оно слишком яркое. Это он не плачет. Это просто солнце, да.
Усянь открывает глаза шире, пытаясь удержать в них слезы, и чувствует привычное — словно прикосновение призрачной кисти к руке. Он поднимает ее к лицу.
А-Синь пишет:
«Этого не могло быть. Мне приходилось слышать про твою маму, и я точно знаю, что она была достойной женщиной. Это пустые и грязные слухи, плюнь на них, А-Сянь».
Она замолкает, и Усянь должен бы что-то написать ей в ответ, но он не в силах. Просто не в силах.
Иероглифы на коже начинают появляться снова.
«Они не стоят и мысли твоей. Люди всегда болтают много мерзости, которая не становится от этого справедливей».
Усянь все-таки дотягивается до брошенной, испачкавшей пол, почти высохшей кисти.
«Госпожа Юй тоже так думает, — царапает он уродливыми, кривыми иероглифами и сухо, бесслезно всхлипывает. — Она сама сказала».
«Глава ордена Цзян действительно искал внимания твоей мамы, пока она еще не встретила твоего отца, — объясняет А-Синь. — Это потому что на горе ее наставницы она не могла писать ему так, как пишем друг другу мы с тобой. В горах бессмертных все иное. Но после того, как твоя мама узнала о том, что ее судьба — твой отец, у нее уже ничего не было и не могло быть с главой Цзян, поверь мне, А-Сянь. Госпожа Юй сердится, потому что ее оскорбляет, что мужчина ее судьбы мог захотеть внимания другой. И потому что глава Цзян очень любит тебя, а это напоминает ей о твоей маме. Но твоей вины в этом нет. Понимаешь?»
Усянь шмыгает носом и перечитывает ее объяснения еще раз. Так это все звучит… не ужасно.
«Ты правда так думаешь?» — пишет он.
«Я это точно знаю».
Усянь улыбается ее уверенности. Усянь вообще — улыбается.
«Спасибо».
«Если я не буду поддерживать тебя в таких вещах — что я тут вообще делаю?»
Усянь рисует ей пару целующихся человечков — почти таких же, как те, что нарисованы в его спальне над кроватью. Сперва он смущался, когда делал такие вещи, но А-Синь не беспокоило ничего, и он привык.
Так же, как привык писать ей — всегда — так же, как написал, едва ворвавшись в свою комнату, такими чертами, что едва можно было разобрать, что у него случилось…
«Никогда не огорчайся из-за своих родителей, — пишет А-Синь. — Я знаю точно, что они были достойными людьми. Госпожа Юй может сердиться, если ей угодно, но это не из-за них и не из-за тебя, тут все лежит еще глубже. Ты — только повод, А-Сянь, будь она уверена в любви своего мужа, ей все равно было бы, сколько чужих детей он приводит в дом».
«Мне не нравится быть поводом!» — отвечает Усянь уже почти шутливо. Хотя ему немножко неуютно от того, как он обсуждает дела дяди и госпожи Юй, он никогда себе такого не позволял. Даже с Цзян Чэном. И продолжать он не хочет.
«А вот и нет. Спорим, тебе нравится быть поводом для моей радости?»
У Усяня дух захватывает, и он смеется уже откровенно. Да, таким поводом ему быть по душе.
***
Будущая невеста Цзян Чэна — высокая, бледная, смешливая девушка из бедного клана где-то на самом краю Поднебесной — приезжает в Пристань Лотоса с родителями, обомлевшими от свалившейся на них удачи. У нее слабое, едва мерцающее ядро, и то появилось совсем недавно, но достаточно посмотреть на то, как они встречаются с Цзян Чэном, то смущающимся, то дерущим нос, — и Усянь перестает тревожиться за брата.
Усянь рад за него, честно, рад… но он все равно, заперевшись вечером у себя, пишет: «Я так хотел бы увидеть тебя!»
Совсем недавно дядя спросил снова, не хочет ли он, чтобы они написали в Цишань — официально. Чтобы его будущая невеста приехала вместе с будущей невестой А-Чэна.
Усянь тогда помотал головой, честно сказал: А-Синь просила погодить, объяснила — так будет лучше, они попозже увидятся…
Но сейчас, когда он видел, как невеста Цзян Чэна сходила с корабля на пристань, а он взял ее за руку украдкой, и они посмотрели друг на друга так, словно уже тысячу лет были знакомы…
«Потерпи еще немного, — отвечает А-Синь. — После твоего совершеннолетия. Так будет лучше, ты все поймешь».
Она отвечала так много раз, Усянь все знает…
«Но ты меня еще ждешь? — спрашивает он отчаянно. — Ты будешь меня ждать, когда я к тебе приду?»
«Я жду и буду ждать всегда».
Усянь стискивает в кулаке припасенную для нее давным-давно шпильку. Он ведь обещал, он помнит, эта пока не самая лучшая в мире, но он найдет ей самую лучшую, а пока — хоть так. Эту он носит с собой уже второй год, с тех пор, как увидел у торговцев с запада и сразу понял, что это вещь для А-Синь. Она была почти мужская, простая, с резьбой, словно устремляющейся вверх, как крыло в полете. А-Синь бы она понравилась… если бы она ее видела. Усянь отдаст ей сразу же, сразу как встретит. А до тех пор — шпилька у него при себе даже во сне, ждет свою хозяйку.
«Обещаешь?»
«Обещаю. Сразу после твоего совершеннолетия мы увидимся».
Усянь облизывает губы и пишет — впервые в жизни:
«Я тебя люблю».
Ему не приходится ждать и трех ударов сердца. А-Синь отвечает:
«И я люблю тебя».
***
«Я поеду в Цишань», — пишет Усянь почти со страхом. Он не знает, что ответит А-Синь.
«Знаешь, там соревнования стрелков, — объясняет он, хотя она еще ни о чем не спросила. — Ну, то есть, ты-то точно знаешь… я поеду туда. Дядя меня берет».
Он замирает, не дыша, так же, как тогда, в первый раз. Еще не зная ее совсем.
«Что же, — отзывается А-Синь, и в ее иероглифах — улыбка, — значит, мы все же увидимся раньше. Только не ищи меня там, А-Сянь. Я найду тебя, когда это будет удобно».
Усянь от счастья готов лопнуть — настолько, что даже это условие его не смущает, и он охотно обещает — да, да, да, все будет, как она захочет, они, наконец, встретятся…
Когда они едут в Цишань, он узнает каждый шаг, каждый куст, о которых все эти годы писала ему А-Синь. Вот тропинка в горах, вот темные, бесконечно звездные небеса, вот силуэт цишаньского дворца, словно вырезанный на пылающих облаках. И А-Синь сейчас смотрит на эти облака, и А-Синь слушает этих же птиц, А-Синь все детство бегала по этим горам — и Усянь любит их только уже за это. За нее.
Он стоит в общем строю, а сам все ищет взглядом хоть одну девушку из клана Вэнь. Повторяет про себя — она должна быть старше, у нее красивые волосы… сердце у него едва не выпрыгивает из груди, шпилька, к которой он привык за годы, колется за пазухой.
Цзян Чэн смотрит сочувственно. Усянь встретил свою невесту первым, но теперь Цзян Чэн со своей целыми днями бродит по Пристани Лотоса, а Усянь даже еще не видел А-Синь.
После общего представления рядом мелькают бело-красные одежды, он стремительно оборачивается — но к ним идет Вэнь Чао, второй сын главы Вэнь. Цзян Чэн уже складывает руки для приветствия, но тот не обращает внимания, вместо этого спрашивает, окидывая взглядом учеников Юньмэна:
— Вэй Усянь — это кто из вас?
Усянь замирает. Они с Цзян Чэном переглядываются. У брата на лице написано «Во что ты опять влез?!» — но Усянь и сам не понимает, что Вэнь Чао от него надо.
— Я, — говорит он с вызовом. — И что?
Вэнь Чао смотрит на него со странным интересом, потом ухмыляется.
— Поглядеть хотелось.
— Поглядел? — огрызается Усянь.
И запоздало осознает, почему Вэнь Чао хотел его увидеть. Наверное, он знает А-Синь, должен знать, недаром она тоже носит фамилию Вэнь… наверное, она его попросила, а он тут бесится!..
— Это потому что Вэнь Синь?.. — выпаливает он. — Да?
Вэнь Чао поднимает брови и смотрит на него так, словно Усянь говорит дикости. Но отвечает:
— Точно. Именно поэтому.
— Вэнь Синь здесь? Значит, мы сможем увидеться? — с замиранием сердца спрашивает Усянь.
Он готов говорить о ней даже с Вэнь Чао — потому что он, наверное, ее хорошо знает, если она ему рассказала… может, он и не так уж плох, если А-Синь с ним дружит, думает Усянь с привычным уже доверием к ее мыслям.
Тот кивает, усмехаясь краем рта.
— Ну, здесь, да. А насчет «увидеться» — не знаю.
— А ты думаешь, моя невеста не захочет меня увидеть? — задирает нос Усянь — и к его изумлению Вэнь Чао в голос смеется, откидываясь назад и всплескивая рукавами. На лоб ему падает прядь волос, выбившаяся из гладкого пучка, он кривит рот, пытаясь перестать ржать, мотает головой — но не может.
Усянь стоит перед ним, дурак дураком, и не понимает такого веселья. Что он такого сказал? Он не знает чего-то важного, чего-то такого, из-за чего Вэнь Чао ржет над ним, как полоумный, и чувствует, как растерянность, предчувствие чего-то скверного, поднимается к горлу, как черная грязная вода.
— Обалдеть, зараза, — говорит Вэнь Чао, прохохотавшись. — Вот ты приложил. Я так и передам насчет невесты.
Он выглядит, как человек, лопающийся от желания рассказать тайну, поделиться своим смехом со всеми вокруг, — и все-таки не договаривает до конца.
— Она замужем? — спрашивает Усянь, едва слыша свой голос сквозь эту темную воду.
А-Синь не дождалась его? И верно, она ведь намного старше…
Вэнь Чао подается к нему, склоняется вперед, расплывается в ухмылке не злой, но паскудной на редкость.
— Нет, — с наслаждением отвечает он. — Он не женат.
Рот у Усяня открывается сам собой. Цзян Чэн рядом выглядит так, словно ему врезали пыльным мешком из-за угла.
Усянь силится уложить все это в голове, понять, как же так-то, но вместо этого понимает только, что А-Синь никогда, никогда не говорила… не говорил?! — что она девушка. На мече в горах может летать кто угодно; ходить на ночные охоты может кто угодно; целоваться может кто угодно, кто угодно может быть высоким и кто угодно может сплетничать тихонько о Лань Чжане. Усянь ни разу не спросил, и во всей их болтовне сквозь привычное «я» и «ты» — кому угодно, о ком угодно — ни разу не прозвучало «девушка». Усянь никогда не говорил ей, что женится на ней, и она никогда не говорила о свадьбе, это было только — «Я тебя подожду»…
Усянь думал так о ней просто потому что… потому что если ты мальчик — это правильно, полюбить девушку. Но сейчас годами росший вместе с ним образ красавицы — веселой, с длиннющими волосами, с великоватым ртом, Усяню всегда так казалось почему-то — намечтанный до тени от ресниц на щеках, высыпается песком сквозь пальцы. Он остается с сухой ладонью и не знает, чем наполнить ее взамен.
Вэнь Чао с интересом наблюдает за ним, и Усянь все-таки с усилием спрашивает:
— Но он хочет меня видеть?
Похоже, он не развлек Вэнь Чао своей реакцией так, как тот этого ожидал. Он пожимает плечами и с легким разочарованием говорит:
— Ну, да, да. Как и всегда.
Сквозь его голос Усянь слышит голос А-Синь… А-Синя, вот так. Однажды он спросил — на миг засомневавшись — ждет ли тот его еще. А он нетерпеливо написал: «Да, да, А-Сянь. Как и всегда». Он говорил так же и Вэнь Чао, когда тот его о чем-то спрашивал?
Они самые близкие родственники? Друзья, может быть?
— Кто он?
— Он? — лицо Вэнь Чао неожиданно смягчается, и жестокое веселье покидает его. — Не могу сказать, — признается он. — Я обещал, что дам ему возможность самому тебе все объяснить, а вперед него не полезу. Но ты не думай, — прибавляет он и звучит искренне, — тебе повезло. Он… достойный человек.
— Я знаю, — отвечает Усянь.
Он знал с первой черты. С того мига, как А-Синь написал ему «Мне пришлось немного подождать, но это не страшно», и ни в чем не упрекнул, хотя ждал уже долго. Его сухая ладонь с песчинками, прилипшими к линиям, если вдуматься, не так и пуста.
Никуда не делся голос, который Усянь узнает в каждом иероглифе, никуда не делся смех, наполняющий каждый их разговор, никуда не делись рисунки, которыми они обменивались едва ли не чаще, чем словами. Все тот же человек утешал его, когда госпожа Юй очень уж сердилась, все тот же человек с радостью слушал, как он взахлеб рассказывает о своем первом полете, все тот же человек…
Усянь мог бы любить его любым — и его ладони наполняются снова прозрачной прохладной водой. У нее вкус надежды, и Усянь пьет ее до дна.
Он улыбается — и так и замирает с улыбкой на губах, сообразив вдруг, кем может быть человек, который заставил Вэнь Чао пообещать, что тот ничего не скажет.
— Погоди, — говорит, медленно разворачиваясь к Вэнь Сюю. Старший брат Вэнь Чао стоит к ним вполоборота, с вежливой спокойной улыбкой, и — Усянь ловит его на этом с восторгом — украдкой наблюдает за сорокой, скачущей по земле, держа в клюве украденное где-то пирожное.
Это ему Усянь писал про лотосы, про А-Ли, про то, что госпожа Юй кричала о нем?
Ему?
Вэнь Чао ловит его взгляд.
— Нет! — выпаливает он почти испуганно. — Нет-нет-нет-нет! Нет! Брат тут не причем!
— А кто тогда?!
Они с Усянем словно вдруг поменялись местами, и Вэнь Чао растерянно открывает рот, как рыба.
Усянь еще миг смотрит на него — и вырывает стрелу из колчана. Вэнь Чао отшатывается, Цзян Чэн пытается перехватить его за запястье — но он уже режет ладонь наконечником. Макает в кровь три пальца, как для клятвы, — и мажет по лицу, от самой скулы — вниз, к подбородку.
С лицом, перемазанным кровью, он похож на дикаря с севера. Он шарит взглядом по толпе и послушно позволяет Цзян Чэну забрать у себя стрелу.
— Ты совсем спятил, что ли?! — почти кричит тот.
Усянь не слышит.
Прямо перед ним глава ордена Цзинь что-то говорит Вэнь Жоханю, плавным жестом чертит веером в воздухе, указывая ему в лицо, и тот медленно поднимает руку, трогает скулу кончиками пальцев, словно боясь испачкаться, — и оборачивается.
Поперек лица у него — от самой скулы вниз, к подбородку, — три кровавых полосы.
Они встречаются глазами.
Усянь стоит неподвижно, стискивая руку, с которой капает кровь, и думает только о том, чтобы не закричать от унижения. Все это время, пока он на что-то надеялся, пока он выдумал себе историю про любовь, про то, как у него и его А-Синь все будет хорошо…
Вэнь Жохань идет к нему, и Усянь пятится от него, как от чудовища, хотя от чудовищ-то он никогда не бегал, но сейчас пятится, врезается плечом в грудь брата, и Цзян Чэн обхватывает его, удерживая, а значит, деваться Усяню некуда, и, и, и…
— Отец! — зовет Цзян Чэн — так, как никогда не звал из-за себя, словно к ним и впрямь идет чудовище, и дядя Цзян подходит почти одновременно с Вэнь Жоханем. Смотрит на него — на щеку Усяня — и стискивает зубы.
— Вэнь Синь, — говорит он, темнея лицом. — И как я сам не понял.
— Потому что ты, как и А-Сянь, думал о девушке, — отзывается Вэнь Жохань. От этого «А-Сянь», привычного, нежного, Усянь вздрагивает. У него кривятся губы, но он ничего не произносит. — Как ты мог бы вспомнить, что это мое детское имя, Фэнмянь?
— Должен был вспомнить, — рубит дядя. — А-Ин, идем.
Усянь подается к нему, не отводя глаз от Вэнь Жоханя, но тот негромко зовет:
— А-Сянь. Два слова.
Усянь останавливается так, словно его рванули за веревку, привязанную к сердцу.
— А-Ин.
Усянь стоит между ними, растянутый на их голосах, на их взглядах, не в силах решить, и его начинает бить дрожь.
— Иди, — тихо говорит Вэнь Жохань. — Но после я должен буду увидеть тебя.
Усянь бросается от него прочь, не оглядываясь. Он всхлипывает на бегу, коротко и резко, силясь загнать слезы обратно в горло, — и ему теперь некому написать и сказать о том, что случилось с ним. Некому теперь его утешить.
У него в груди словно умирает что-то, корчась, и Усянь не может ни вдохнуть, ни закричать, было бы легче, если бы он мог…
Но нет.
***
Кровь Усянь отмыл с лица в ручье, таком ледяном, что сводило пальцы и ломило скулы и челюсть. Но это было даже хорошо — он, дрожащий от холода, мокрый и униженный, все-таки пришел в себя.
Он должен был вернуться. Дядя его ждал, и брат. Усянь должен был сказать им, что с ним все в порядке, все ведь и правда было в порядке, он просто не ожидал…
Он не в силах был вернуться.
Усянь бездумно побрел по течению ручья. Вдали ударили барабаны — начались соревнования, без него. Он не попал бы сейчас даже в детскую мишень с десяти шагов.
А потом он поймал себя на том, что смотрит на руку — туда, где год за годом находил четкие иероглифы, написанные кистью Вэнь Жоханя, — и надеется увидеть там хоть слово. Хоть черту.
Усянь стиснул руку в кулак.
Хоть слово. Что ему не плевать на глупого мальчишку, который все эти годы…
Он презирал сам себя, сам над собой смеялся — и мучительно ждал. Горечь стояла во рту так, что Усянь сплюнул, но это не помогло.
Когда Вэнь Жохань написал «Прости меня» — он не сразу поверил глазам.
***
Вэнь Жохань садится на ствол дерева рядом. Усянь на него не смотрит. Чертит по земле острой веткой, взрыхляя толстый слой сосновых иголок. Где-то вдали бьет сигнальный огонь. Он не поднимает головы, посмотреть, чей это.
Вэнь Жохань молчит. Потом Усянь слышит тихий треск — и острый конец другой ветки чертит по земле рядом.
Он бы и рад отвернуться, не видеть, но все равно прикипает к ней взглядом. К привычным четким чертам, которые иногда видел даже во сне, к иероглифам, которые узнал бы где угодно.
«Прости меня, А-Сянь, — пишет Вэнь Жохань. — Я хотел, чтобы ты узнал обо всем от меня и совсем иначе».
Говорить с этими иероглифами Усяню гораздо привычней, чем с человеком, сидящим рядом. И он, не поднимая глаз от земли, пишет:
«Зачем было вообще лгать? Я тебе верил!»
Он говорит это своей А-Синь, своему А-Синю. Не главе Вэнь. Главе Вэнь он не посмел бы сказать такого вслух.
«Ты был ребенком, когда заговорил со мной впервые».
Жохань ждет, пока он прочтет, пушистым концом ветки смахивает иероглифы в сторону и продолжает писать.
«Мог ли я сказать ребенку, кому он написал? К тому же… так ты видел во мне почти сверстника. Чуть старше, но все же. А если бы ты знал, кто я? Я не хотел стать твоим отцом, у меня уже есть двое сыновей».
Усянь сухо не то всхлипывает, не то усмехается.
«И как ты собирался мне сказать после стольких лет?»
— Я не знаю, А-Сянь, — говорит Вэнь Жохань вслух. — Вертел все со всех сторон, но до сих пор не знаю, как поступил бы.
— Спрятался от меня до конца соревнований? — огрызается Усянь, всхлипывает снова и утирает нос ладонью.
Вэнь Жохань тихо смеется.
— Ну, не настолько уж я безнадежный трус. Хотя, может, войти в лисью нору в одиночку я боялся бы меньше.
Усянь фыркает, не сдержавшись, и все-таки поднимает на него глаза.
— Я думал, ты девушка, — беспомощно говорит. — Я… я думал, мы… я думал, у нас… все будет хорошо. Я тебе шпильку…
Вэнь Жохань протягивает ему руку.
— Я возьму твою шпильку.
Усянь медлит, потом лезет за пазуху, достает стиснутую в кулаке шпильку. Медлит, прежде чем протянуть ему. Потом так и вытягивает сжатый кулак. Кончик шпильки торчит из него, как хвост пойманной птички.
Вэнь Жохань накрывает его кулак своей ладонью, и Усянь отчаянно пытается сделать так, чтобы рука не тряслась, но она все равно трясется. Вэнь Жохань не пытается разжимать его пальцы — поглаживает вместо этого костяшки, и он думает, потрясенный, — вот ко мне прикасается впервые моя судьба, а потом думает — этого не может быть, ничего у нас не может быть, а потом все-таки всхлипывает снова и с усилием разжимает пальцы. Шпилька остается в руке Вэнь Жоханя.
— Я возьму ее и буду носить, — говорит тот. Чуть улыбается. — Мне такое к лицу.
— Ты не можешь, — шепотом отзывается Усянь, глядя на него во все глаза.
Вэнь Жохань склоняется к нему.
— Могу и буду, — так же тихо говорит он.
Его вторая ладонь, горячая даже сквозь одежду, ложится Усяню на плечо. Обнимает легко, невесомо, не притягивая.
— Все вышло очень скверно, А-Сянь, я хотел, чтобы у нас было иначе, — негромко продолжает. — Я не девушка, даже приблизительно не твой ровесник и… ничто из того, что ты ждал и чего хотел. Я все это понимаю, и это полностью моя вина.
— Нет!.. — возражает Усянь. Он должен был просто спросить раньше, он… должен был что-то сделать.
— И это полностью моя вина, — повторяет Вэнь Жохань. — Я намеренно позволил тебе верить в неправду. Я возьму твою шпильку, и на этом у тебя не будет передо мной никаких обязательств (Усянь втягивает в себя воздух), если ты сам не захочешь. Я тебя подожду.
— Ты меня очень долго ждешь, — одними губами говорит Усянь.
— И очень долго тебе лгу. Я подожду, сколько нужно.
Усянь закрывает глаза.
— Ты разве можешь? — спрашивает он у темноты, беспомощно. — Даже если я приду и скажу — да, разве ты можешь?
— Я могу все, А-Сянь.
— Я тебе написал, что люблю тебя, — в темноту доверчиво роняет Усянь. И она подхватывает, не дает упасть:
— А я тебе — что и я тебя люблю.
Вэнь Жохань снимает руку с его плеча, гладит мокрый хвост — он макнулся в ручей, когда Усянь умывался.
— И ты правда готов… хочешь… — под его рукой спрашивает Усянь, не размыкая ресниц.
— Да, да. Как всегда.
Вэнь Жохань улыбается, и Усянь видит в темноте, под сомкнутыми веками, эту улыбку в его иероглифах. Как всегда.
***
— Ты ему пишешь? — недоверчиво спрашивает Цзян Чэн, кивает на его руку с закатанным рукавом.
Усянь невольно опускает глаза, хотя сам знает, что там увидит. От самого локтя вниз, через кисть, до пальцев, бегут мелкие иероглифы.
— Да, — говорит он, не прекращая чистить лотосовую коробочку. — Я пишу. И он пишет мне.
— Глава Вэнь?!
Усянь улыбается.
Жохань, мог бы поправить он, но просто улыбается.
Дядя Цзян сказал — он может не писать, если не хочет. Орден Цишань Вэнь его не может к этому принудить. Госпожа Юй кричала, что с ним вечно что-то не так, как с другими людьми. Усянь тогда огорчился, а теперь думает — ну, и пусть. Пусть с ним будет все не так, но только его «не так» — совсем не плохое. Это даже очень хорошее «не так».
Цзян Чэн косится на его руку. Отводит глаза.
— Что он тебе пишет? — спрашивает, хотя мог бы прочитать сам. Но Цзян Чэн — не из тех, кто читает чужие письма.
— Про серебряный рудник, который они делят с Цинхэ, — честно говорит Усянь. Теперь, когда он знает, кто по ту сторону слов, он знает и вчетверо больше о том, что занимает мысли Жоханя.
Ходить околичностями больше незачем, и тот пишет прямо — о серебряном руднике, о поставках зерна из Ланьлина, о смене главы в одном из малых кланов под рукой Цишаня… он пишет Усяню как своему, словно заранее уверен, что тот ни слова не передаст дяде Цзяну, даже о самом внутреннем, чего и знать-то не стоит тем, кто не часть клана.
Усянь не передавал дяде ни слова. Он и рукава-то обычно не закатывает.
Изменилось не только это.
Они теперь совсем не болтают о поцелуях, о встречах, о том, что алой нитью проходило через все их разговоры последние годы. Усянь не пишет больше «А я все равно знаю, что красивее тебя никого нет!», Жохань не дразнит его в ответ.
О любви — ни словечка, ни знака.
Иногда Усяню кажется — это оттого, что Жохань его не хочет, такого. Иногда — он этому рад, он не знал бы, что сказать.
Он решается забрести в то, что между ними, как по колено в воду, только почти луну спустя. Спрашивает Жоханя про его первую жену. Ты ее любил, спрашивает Усянь и так и замирает с кистью в руке, дожидаясь ответа.
Жохань говорит: мы были друзьями. У нее никого не было, как и у меня, никто ей никогда не отвечал. Такое бывает, А-Сянь, я думал — для меня уже никого не будет, когда появился ты. Мне нужен был наследник, она не хотела остаться бездетной.
После этого Усянь снова затихает надолго. Пишет о том, как дважды промазал на тренировке, о невесте Цзян Чэна, о новых острых пирожках, которые продают у ворот Пристани. Читает в ответ про горных кошек, про новую пьесу, которая кажется Жоханю безвкусной, и он удивляется тому, как она всем по душе, про совет глав, о котором узнает раньше дяди.
А потом спрашивает вдруг — посреди веселого разговора об игре на пипа — «Ты меня еще любишь?»
И Жохань отвечает — да. Оно теряется в набросках нот, в споре о мелодиях, в болтовне о том, какие струны лучше брать.
Оно горит огнем, даже исчезнув с кожи.
Усянь думает — каково было бы прикоснуться к нему? Он никогда не спал ни с одной девушкой и даже представить себе не может, хочется ли ему обнимать мужчину… он думает об этом, засыпая, как прежде думал об А-Синь, и ночи его полны странных снов, почти весенних, неясных; так птица, не умеющая летать, силится подняться на крыло…
Нежность заново просачивается в их слова. Течет тонкой струйкой, смешивается с ними, как тушь — с водой, и сперва она растворяется и ее совсем не видно, а потом — вода уже становится темной, а потом — туши больше, чем воды…
Усянь пишет — ты врешь, у тебя красивые не только волосы.
Усянь пишет — ты носишь мою шпильку?
Усянь пишет — я люблю тебя.
Усянь пишет — знаешь, я никогда никого не целовал. Ты научишь меня целоваться?
Я хочу тебя увидеть, пишет Усянь.
***
Цзян Чэн находит его на заднем дворе, рядом со служанками, прилежно шьющими на солнце. Усянь крутится тут, ожидая, пока ему заштопают рукав, жует яблоко и болтает так громко, что Цзян Чэн отыскивает его по голосу, как птицу в лесу. И по смеху девушек, которые то и дело прыскают.
— Глава Вэнь прилетел, — говорит он.
Усянь замирает с яблоком, не донесенным до рта.
— Отец меня за тобой послал, — продолжает Цзян Чэн. — Потому что он за тобой прилетел. Он сказал — если не хочешь, тебя никто не заставит, только приди, поприветствуй вежливо. Чтобы никто не говорил, что мы…
Усянь написал, что хочет увидеться, только прошлой ночью. Как Жохань может быть здесь, он должен был встать на меч сразу после их разговора… только потому что Усянь написал?!
Цзян Чэн объясняет что-то еще, но Усянь уже бежит к дому. Обкусанное яблоко валяется на земле.
Он врывается — и замирает в дверях.
В волосах Жоханя, там, где полагалось бы сиять золоту, — его шпилька. У него на руке, под рукавом, — не смытое Усянем утреннее «Мне всю ночь снилось, что фазаны охотятся на меня!» Он одет очень просто, словно встал на меч прямо в том, в чем был.
— Я бы просил тебя не рассматривать мое появление здесь как часть орденской политики, — говорит он, обращаясь к дяде Цзяну.
Оборачивается на Усяня, улыбается ему нежно и длинно. Заканчивает, не меняя тона:
— Это вопрос сугубо личный.
***
Они бродят вокруг друг друга, как во сне. Как в тумане, поднимающемся от реки. Усянь едва понимает, где находится, Усянь едва смеет приблизиться, чтобы тут же отшатнуться снова.
Они бродят по Пристани Лотоса, как пара духов, потерявшихся среди живых, не касаясь друг друга, говоря о новом красителе для ткани, о финиках, которые Усянь воровал в детстве, о ноге, которую в детстве сломал Жохань, о стрекозах, о добыче драгоценных камней, о юньмэнских сладостях, которыми Усянь его угощает и ест сам, не чувствуя вкуса…
Усянь боялся, что все изменится, — но чем дальше, тем больше он понимает, что не изменилось ничего. Все те же слова — только теперь вслух. Все тот же смех — только теперь Усянь его слышит, а не чувствует сквозь черты и рисунки.
Тот же человек, которого он знает насквозь, которого он знал все эти годы, чьи слова угадывал еще до того, как они будут написаны, прилетел к нему. Тот же человек, который знает насквозь его. Который утешал его и подсказывал, как лучше стоять на мече. Который восхитился его идеей с невестой Цзян Чэна и хохотал, когда Усянь рассказывал ему о том, как подбил всех разыграть пятого шиди. Который знает, что Усянь боится собак, и знает — почему, который пишет ему каждый вечер «Спокойной ночи» — и это последнее, что Усянь видит, засыпая…
Усянь думает: он не стал бы смеяться — и подсовывает руку к его руке.
Их пальцы встречаются — так же просто, как части головоломки подходят друг к другу.
Усянь поднимает голову. Жохань смотрит без улыбки, а потом подносит его кисть к губам — и целует. Сбитые костяшки, неровно обрезанные ногти, ладонь с мозолями от меча, весла и лука…
Усяню бы смутиться — а он словно всегда знал, как это будет. Словно всегда именно этой ласки ждал.
— Ты уже слишком долго меня ждешь, — говорит он Жоханю в лицо.
— Разве слишком? — тот улыбается.
Усянь кивает и шагает ближе. Тянется, прижимает ладонь неловко к его щеке — он никогда раньше никого не гладил по лицу.
— Больше не надо. Я здесь.