Work Text:
Вэнь Чао впервые встретил отражение своего нового парня возле вольера с пандами в зоопарке. Туда захотел пойти Се Лянь, и он не стал спорить — если уж он за кем ухаживал, то ему не впадлу было сходить, куда ему там нравится.
— Смотри, бабочка! — сказал Се Лянь, улыбаясь, и показал куда-то на свой кроссовок.
Чао опустил глаза и увидел белую бабочку, сидящую на самом носке. Он кивнул, рассеянно скользнул взглядом по лужице, оставшейся после дождя, — и тут же поглядел на Се Ляня снова. Тот, не замечая ничего вокруг, рассматривал свою бабочку.
Его отражение злыми глазами пялилось из лужи, то и дело искажаясь, когда по поверхности пробегала рябь от ветра. Они с Чао посмотрели друг на друга, и это было все равно что порезать палец бумагой — неожиданно острое болезненное ощущение.
— Улетела, — огорченно заключил Се Лянь, и Чао даже вздрогнул от его голоса — так человек, поглощенный фильмом ужасов, пугается, если кто-то входит в комнату. — Пойдем смотреть панд? — спросил он.
Чао подцепил его позапрошлой ночью в гей-клубе — запал на шикарные густые волосы и тонкую, почти как у девчонки, талию. Правда, уже через десять минут и две попытки чем-нибудь угостить его, выяснилось, что Се Лянь тут вообще случайно, с другом, и он не по этой части… в общем, ломался страшно. Нормальный человек попрется вообще в гей-клуб случайно? Нет, понятно, что на нем не написано, но любой дебил знает, кто туда ходит и зачем.
Когда он уже собирался отвалить, Се Лянь вдруг начал нести что-то про панд, Чао в упор не понял, как они дотуда дошли, когда только что говорили про его дружка, Цинсюаня, но он любил слегка ебанутых парней, поэтому панды его тоже устраивали. Когда Се Лянь предложил зоопарк, он чуть было не спросил «И нахер столько ломаться было? Ну, сказал бы сразу, что хочешь на нормальное свидание сходить перед тем, как потрахаться». Вовремя сообразил, что тогда точно спугнет — слишком уж приличный тот был. Из последних романтиков, как говорил отец.
Так что… панды так панды, хрен ли.
Он стоял у вольера, крутил башкой, как дурак, и пытался найти рядом еще какую-нибудь лужу. Поглядеть снова. Нет, Чао пил, факт, — но вчера, а не сегодня. И он не обдалбывался дурью с тех пор, как отец зашел к нему в комнату, когда он был в улете, улыбался, как дебил, и заплетающимся языком молол какую-то херню, и даже ничего не сказал, но на следующий день посмотрел так, что он чуть со стыда не сдох. Отца, Усяня и старшего брата он обожал, и потому уже третий год был чист, как стеклышко. Какие уж тут глюки.
Как назло, луж не было. Се Лянь опять что-то нес про панд, и Чао кивал — ага, ага — а сам все думал — с чего ж его так вштырило, ну?
Потом он вроде даже как-то забыл — ну, показалось и показалось, панды, опять же, были прикольные, Чао даже залип на одну, кубарем катающуюся с горки, и ржал от души. Потом он отвлекся на Се Ляня, попытался приобнять его на обратном пути, а тот деликатно этак убрал его руку, и Чао задумался, ну, какого хера ему опять не так, не трахаться же посреди улицы предлагают…
Отражение смотрело на него из витрины. Глаза у него были пронзительно-зеленые, такой зелени, что Чао даже в мутном стекле это видел. Оно улыбалось мелкими острыми зубами, такими только глотку перегрызать, у Се Ляня же нормальные зубы были…
Се Лянь стоял, глядя на проезжающий мимо автобус, и отражаться должны были разве что его ухо и кусок затылка.
— Пиздец, — сказал Чао враз севшим голосом, не отводя взгляда от отражения.
Се Лянь обернулся, и в то же мгновение отражение стало обычным. С мягкой полуулыбкой, с удивленными глазами.
— А? — спросил он, недоуменно заглянул в витрину. — Что такое?
— Пиздец как пива хочу, — хрипло сказал Чао. — Пошли, купим, а?
Се Лянь взглянул на него с легким разочарованием, но кивнул.
Пока они шли, Чао косился на все витрины и зеркала по пути. Отражение было там. Стоило Се Ляню отвернуться — и оно глядело оттуда, жадно, не отводя глаз.
Они попрощались на углу возле универа, который заканчивал Се Лянь. Чао сам не знал, хочет съебать от него подальше или что, но потом вдруг понял, что уже как-то умудрился пригласить его в кино, а Се Лянь сказал, что он редко бывает в кино, вот классическое искусство…
— Ну, пошли в музей, хрен ли, — согласился Чао.
Се Лянь с сомнением посмотрел на него.
— А тебе будет интересно? Я совсем не хочу, чтобы ты из-за меня скучал!
— Да будет, будет. Пошли.
— А куда именно?
Чао задумался на пару секунд, потом предложил:
— В старую обсерваторию хочешь?
В обсерваторию он ходил когда-то с отцом. И к динозаврам еще. И в ботанический музей. И к поездам. С классом, понятно, мотались и по историческим всяким, но их Чао меньше любил. А так — ну, в детстве же ему интересно было. Он даже еще помнил всякое, брат по динозаврам упарывался, так Чао и сейчас знал, что мамэньсизавр — самая крупная зверюга во всей Азии, даром что травоядная. И что надыбали ее в Сычуани.
— Хочу, — неожиданно легко согласился Се Лянь.
***
Когда они встретились снова, Чао сразу же увидел его отражение.
Оно все время было тут. Всю дорогу.
Оно ходило с ними в обсерваторию, и в какой-то миг Чао поймал себя на дикой мысли: а ему интересно или как?
Когда они расставались, он позвал Се Ляня еще куда-нибудь сходить, хотя сейчас его уже вообще перестали волновать что волосы, что талия. И трепа его он почти не слышал — слишком был занят, пока искал что-нибудь, что отражает.
Се Лянь посмотрел на него, как на придурка, но согласился.
***
— Пап, — сказал он двумя часами позже, встречая отца в дверях. — У меня пиздец.
— Прямо-таки пиздец, а не проблема? — уточнил тот, вешая на крючок куртку.
— Пиздец. Полный.
Жохань обернулся к нему.
— Полный — это если бы ты кого-то убил, а тебя приняли прямо над трупом с ножом в руке, — ворчливо сказал он. — А ты дома, значит, еще не полный. Что случилось, А-Чао?
Чао замялся.
— Пап, — начал он нервно, — я тебе, короче, сразу скажу: я не пил, не курил даже, ничем не обдалбывался, ничего не жрал такого, ничего вообще не делал! Башкой не бился!
— Я верю. Дальше.
— Я с ума схожу, походу! — выпалил Чао и уставился на отца. — Я… короче, я сейчас встречаюсь с одним парнем, и это пиздец. Я на него так смотрю — нормальный, а в отражении… ну, не он, короче. Крипота ебаная. С зубами и вообще.
Жохань, молча глядя на него, вытянул из кармана пачку сигарет и щелкнул зажигалкой. Дома он обычно не курил и сыну не позволял, но сейчас протянул ему пачку. Чао в свою очередь сунул сигарету в зубы.
— Я честно нихрена не пил и не жрал такого, — повторил он тихо. — Вообще нулевый.
— Я верю, я же сказал, А-Чао. Я думаю. Только с одним парнем такое?
— Да.
— И только в его присутствии?
— Да.
— И началось только после вашего знакомства?
— Да.
— И ты абсолютно уверен…
— Да!
— …что ничего подобного не видишь рядом с другими людьми?
— Нет, пап!
— Я старый суеверный человек, А-Чао, — серьезно сказал Жохань. — Бросал бы ты этого парня к херам. Ничего хорошего от него тебе не будет.
Чао нервно рассмеялся, роняя пепел на пол.
— Пап, ну ты чо! Ну, ты еще скажи, что он из зеркала выскочит и башку мне отгрызет!
— М? — Жохань поднял брови. — Ну, давай посмотрим на это с другой стороны. Итак, ты познакомился с парнем, в присутствии которого и только относительно которого у тебя возникает некая… зеркальная странность. При этом ты абсолютно трезв и осознаешь ненормальность происходящего, чего с сумасшедшими обычно не бывает. Твоя версия событий?
— Такое только в ужастиках бывает!
— Если бы ты так думал, А-Чао, ты бы у меня сейчас не спрашивал, что это было, — Жохань вздохнул. — А забил бы, и все. Вот что, не хочешь бросать — пригласи этого парня к нам на ужин. Скажем, сегодня.
— Он приличный. Не пойдет.
Жохань улыбнулся.
— Тогда попроси его помочь тебе с переустановкой системы на компе, что ли.
Чао секунду смотрел на него, потом резко, громко засмеялся.
— Пап!
Жохань погладил его по волосам, как маленького.
— Я серьезно. Пригласи его в гости. Я хочу посмотреть на него. Ага?
— Ладно, — кивнул Чао и боднул макушкой его руку, подставляясь под ласку.
***
— Если вы точно уверены, что я вам не помешаю… — смущенно улыбался в дверях Се Лянь.
— Мы совершенно уверены, — кротко отозвался Жохань. — Пока вы с А-Чао закончите, как раз будет готов ужин. Поужинаете с нами, потом он вас проводит… руки можно помыть вон там.
Се Лянь шагнул мимо него в ванную.
— Сейчас принесу чистое полотенце, — пообещал Жохань.
С полотенцем в руках он встал в дверях ванной, и Се Лянь обернулся к нему, на миг в зеркале мелькнул аккуратно стриженный затылок, а потом в лицо Жоханю вдруг глянули пронзительно-зеленые, с насмешливым прищуром глаза. Се Лянь вытирал руки, а отражение смотрело на Жоханя и улыбалось почти издевательски.
Се Лянь скрылся в комнате Чао, и Жохань, глядя на собственное отражение, — единственное, оставшееся в зеркале, — медленно сложил влажное полотенце. Еще пять минут спустя он резко крикнул с балкона:
— Чао! Ты куда мои сигареты дел?
— Да где всегда валяются! — заорал сын в ответ, и Жохань чуть поморщился. Не сообразил.
— Не вижу! — гаркнул он. — Опять куда-то захреначил, сил нет!
Чао его сигареты не трогал почти никогда, а если уж брал — то клал на место. И это обвинение до него дошло.
— А! Ща, пап! — закричал он. — У меня, я забыл положить!
Жохань кивнул сам себе.
Чао появился на балконе через минуту, сжимая в руке пачку своих сигарет. Машинально сунул ее отцу, словно тот уже не курил, прислонившись спиной к перилам. Мгновение они глядели друг на друга, потом Жохань кивнул.
— Я тоже видел, — быстро сказал он.
Чао расцвел в улыбке.
— Значит, я не ебнулся! — возликовал он.
— Значит, это пиздец, — поправил Жохань. — Кто у нас дома сейчас, ты знаешь? Проводи его сегодня и нахер пошли.
Чао медлил, и он поднял брови.
— Что?
— Пап… но мы ж тогда так и не узнаем, что это за херня.
— И знать не хочу, — буркнул Жохань, но уже видел на лице сына особое, вдохновенное выражение, с которым тот способен был попытаться с зонтиком выпрыгнуть из окна или швырнуть бутылку, в которую и так уже насыпал карбида, в огонь.
— Чао, мне больше нравится знать, что у меня живой сын! Я не хочу, чтобы ты в это вмешивался под любым предлогом, слышишь? Я...
Он осекся, и Чао обернулся. За его спиной с виноватой улыбкой стоял Се Лянь.
— Извините, — сказал он, — я там все запустил на компе, но мне надо, чтобы Чао сказал...
— Ага, — кивнул Чао, — иду уже.
Весь вечер Жохань себе покоя не находил. Он выходил с балкона, проходил под дверью комнаты Чао, пока не слышал, как тот смеется и что-то говорит, потом возвращался обратно, вытягивал новую сигарету…
За ужином еду жевал как бумагу, не чувствуя вкуса, глядел на сына и на Се Ляня…
А потом Чао засобирался его провожать. Жохань остановился у двери, глядя, как сын зашнуровывает кроссовки.
— Не задерживайся, — напомнил он. — Ты сегодня будешь мне нужен.
— Ага, — сказал тот, но Жохань видел — отмахнулся.
— А-Чао, — позвал он, и сын поднял голову.
— Ну, что? Я же сказал, пап, нормально все будет! Скоро вернусь, ну!
— Да уж возвращайся быстрее, сынок, — мягко отозвался Жохань. — Я тут без тебя никак не справлюсь.
— Если ты сегодня нужен дома, я сам дойду! — заволновался Се Лянь в дверях, и Жохань охотно подхватил:
— Давайте я вам оплачу такси!
— Да вот еще! — фыркнул Чао. — Нормально, провожу тебя и вернусь. Пап, хорошо все, чо ты, — он дернул Се Ляня за рукав куртки. — Пошли.
— Это точно удобно? — спросил тот шепотом.
— Да удобно, удобно. Пошли.
Они вышли на лестницу и вызвали лифт. Жохань не закрывал дверь, ждал, пока они уедут. Не закрыл и потом, слушал, как лифт идет вниз, а потом, хлопнув дверью, ушел на балкон. Смотрел, как сын — совсем крошечный с высоты восьмого этажа — выходит из подъезда вместе с этим… чем бы оно ни было. В детстве А-Чао брал его за руку, поднимал голову, глядя на окна их квартиры. Потом — когда начал ходить в школу один — останавливался посреди двора и махал ему на прощание.
Сейчас сын ушел со двора и не обернулся.
Жохань потянулся за очередной сигаретой, но рядом с пепельницей валялась пустая пачка. Когда их гость переступил порог, он ее только начал.
***
Чао вернулся, когда время уже перевалило за половину двенадцатого, и Жохань встретил его в дверях.
— Где ты был?!
— Пап, — опешил тот, — да ладно, я просто в супермаркет…
— Я сказал тебе! — заорал Жохань, и Чао, растерявшись, сделал шаг назад — отец не кричал на него почти никогда. — Я сказал тебе — разойдешься с ним и домой, я жду тебя! Ты позвонить мог, у тебя телефона нет? Почему он отключен нахер?!
— Да он сел… пап, я булок на утро и сигарет только…
— В задницу их себе засунь, — бешено припечатал Жохань. Чао только захлопал на него глазами, как никогда похожий на маленького испуганного мальчика, но он уже развернулся и ушел в свою комнату, хлобыстнув дверью так, что та едва не перекосилась на петлях.
Чао осторожно поскребся к нему через полчаса.
— Пап, — сказал он за дверью. — Ну, е-мое, ну, чего ты. Я честно только булок…
— Иди в жопу, — мрачно сказал Жохань. — Я злюсь еще.
— А я кофе сварил.
Жохань хмыкнул и открыл дверь.
— Кофе, — с иронией повторил он. — Подлизался.
Чао улыбнулся ему с явным облегчением.
— И булок! — согласился он. — Как ты любишь, ванильных! Пошли, а?
Жохань обнял его за плечи и притянул к себе. Поцеловал в растрепанную, пропахшую сигаретным дымом макушку.
— Еще раз ты свалишь из дома с дохлым телефоном — кофе не отделаешься, — хмуро сказал. — Ты понял, нет?
***
— Ух ты, какие хозяева, — сказало отражение Се Ляня, скаля белые острые зубы в улыбке, и Чао сделал шаг назад. — А я-то думал, куда меня занесло.
Оно сидело в подъезде на ступеньках, ведущих к двери его квартиры, и курило. Се Лянь не курил и морщился, если начинал дымить он.
— А почему ты мне снишься не в зеркале? — глупо спросил Чао, стоя в низу пролета.
— Это ты меня снишь не в зеркале, — отражение ухмыльнулось. — Это же твой сон. Ты обо мне думаешь, а что сны, что зеркала — все отражение реальности. Ну, привет, хули.
— Пиздец, — сказал Чао.
Отражение согласно кивнуло.
— Ты мне нахера сигарету наснил? — с интересом спросило оно, крутя ее в пальцах. — В отражениях все равно ни вкуса, ни запаха, ничего нет, я ж даже не знаю, какая она должна быть, только дымится прикольно. А братец мой драгоценный сроду не курил.
Чао пожал плечами и спохватился:
— Братец — это Се Лянь, что ли? Вы правда братья?
— Аж десять раз на двадцатый. Я — второй вариант. Родился бы он лет тыщу назад, был бы там каким-нибудь божком местным или еще какой херней. А тут он студеееент, — отражение протянуло это таким тоном, словно быть студентом было стыдно. — А излишки судьбы куда девать? Ты их в горшок, а они оттуда лезут, как тесто. На двоих хватает. Только кто-то живет, а кто-то — отражение, блядь. Черновик ебаный.
Чао осторожно двинулся вверх по лестнице, к нему.
— Говоришь, как я, — ухмыльнулся он.
— Я в твоем сне, как я еще говорить должен?
— А обычно как?
— А обычно я говорю с кем?
— А ты — не?
— Нет, блядь! — отражение даже руками всплеснуло. — Прям высовываюсь из витрин и такой: чел, давай побазлаем, чо ты, куда побежал!
Чао заржал в голос, и отражение ухмыльнулось в ответ.
— Тебя тоже Се Лянем зовут?
Оно фыркнуло.
— Вот еще радость. Цижун я.
Чао осторожно сел рядом.
— И ты хочешь сказать, тебя не видел никто, кроме меня?
— Почему? — удивился тот и сунул ему сигарету, догоревшую уже до половины. Чао рассеянно принюхался, но она не пахла табаком. Вообще была — никакая. — Дохуя народу видит. Но как — на глюки списывают, мало ли. Чтоб кто эксперимент проводил, да прямо с привлечением родителей — это у меня в первый раз такое! — Цижун усмехнулся.
— А он про тебя знает?
— Нахуй надо, чтоб он знал.
Цижун вдруг насторожился, склонил голову набок, словно к чему-то прислушиваясь. Его лицо подернулось рябью, как поверхность воды, тронутая ветром.
— Просыпайся, — резко сказал он. — Твоему отцу плохо.
— Что? — растерялся Чао, Цижун развернулся к нему, схватил за плечо — и швырнул вниз по ступеням, кубарем.
Чао заорал, когда ступени кинулись ему навстречу, выставил руки, схватил ртом воздух — и открыл глаза в своей кровати. В своей спальне, не в подъезде. Выбрался из-под одеяла, вышел из комнаты, помедлил — и толкнул дверь в спальню отца. Там было пусто, только белела разобранная и смятая постель.
Отца он нашел на кухне. Тот лежал на полу, рядом — пачка сигарет и опрокинутый стул, шел курить ночью и схватился на спинку, когда стало плохо…
***
Они с Цин курили на крыльце больницы. С бледно-серого предрассветного неба лил дождь. Ни один из них не обращал на это внимания.
— Я тебе сказала, — хмуро повторила сестра. — Только попробуй дядю еще чем-нибудь взволновать. Я тебе сама зубы выбью, даже Сюя просить не буду. Поругались они.
— Ты думаешь, я нарочно, что ли? — огрызнулся Чао.
— Да мне плевать, нарочно ты или нет, когда у дяди инфаркт из-за того, что вы поругались на ночь.
Цин вздохнула и потерла переносицу.
— Ладно, извини, честно. Лишнего хватила. Знаю, что ты дядю любишь.
— Он мой отец, вообще-то, — хмуро сказал Чао. — Конечно, люблю.
— Забыли. Словом… постарайся его не волновать, я серьезно.
Чао молча кивнул. Докурил, швырнул сигарету в стоящую рядом урну, и то же самое сделала Цин.
— Пойдем, — вздохнула она. — Проведу тебя к дяде, он все равно не спит еще. Но ненадолго, понял?
Чао кивнул снова.
Когда он переступил порог палаты, на миг ему показалось, что сестра привела его к кому-то другому. Отец всегда был — сама жизнь, и Чао не узнал это серое заострившееся лицо со впалыми щеками.
— Пап, — позвал он шепотом.
— Вот попробуй только меня пожалеть, и я тебя тресну, — отозвался призрак на постели — знакомым звонким веселым голосом, и Чао облегченно рассмеялся и кинулся к нему.
Отец притянул его к себе, обнял за плечи.
— Ненавижу больницы, — пожаловался он. — Зачем вы меня сюда притащили, гадкие дети?
— Потому что у тебя был инфаркт, дядя! — отрезала Цин. — И радуйся, что у тебя достаточно хорошее здоровье, чтобы здесь лежать, а не в интенсивке!
— Она говорит, что я тут застрял на неделю, — наябедничал Жохань сыну. — А еще любимая племянница!
— Я сказала — минимум на неделю, — поправила Цин, и он застонал.
— Ты слышал? А кто-нибудь уже позвонил А-Сюю и А-Нину? И брату? Я хочу, чтобы меня развлекала вся семья, когда я болею!
Чао взял отца за худую узкую руку с полоской обручального кольца, намертво вросшего в кожу за годы, что он его носил, не снимая. Правда, ни дня из этих лет Жохань не был женат официально — но это никому не мешало.
— Сейчас позвоню, — пообещал он. — Не стал их дергать посреди ночи. А Усяню…
— Я тебе дам, А-Сяню! — выпалил Жохань. — Сорвется со своей конференции к херам, я и так его еле из дома выгнал! И потом чтобы не смели ему говорить!
— Да он же все равно тебе позвонит в обед, пап!
Жохань поморщился.
— И с видео! — подлил масла в огонь Чао.
— Точно быстрее домой нельзя, А-Цин?
— Нельзя. И так повезло, что он тебя сразу нашел, — буркнула Цин. — А то хуже могло быть.
Жохань кивнул.
— Да, — согласился он. — Повезло.
Чао знал, что везением тут и не пахнет.
***
Они с Се Лянем встретились на углу возле большого магазина косметики с зеркальными витринами в человеческий рост. Чао выбрал это место намеренно. Он развернулся, и Се Лянь оказался спиной к витринам, а из зазеркалья глянул Цижун, щуря зеленые глаза.
Он вопросительно кивнул: как?
Чао коротко кивнул в ответ: хорошо. Спасибо.
Цижун улыбнулся, и эта улыбка больше не казалась жутковатой.
Они с Се Лянем медленно двинулись по улице, бок о бок. Чао все кружил по центральным улицам мимо зеркальных витрин, то приотставал, то оглядывался через плечо, и Се Лянь был просто буфером между ним — и тем, с кем он действительно сегодня бродил по городу.
***
Чао не умел видеть снов на заказ — и не встретился с Цижуном ни этой ночью, ни следующей.
***
На третью ночь Цижун стоял посреди больничного коридора, сунув руки в карманы брюк. Аккуратная светлая одежда Се Ляня сидела на нем откровенно по-бандитски, густые черные волосы были небрежно взлохмачены. Он улыбался.
— Что, из-за отца психуешь, раз меня здесь наснил?
— Да я щас целыми днями здесь торчу.
— Отец-то как?
— Да нормально. Цин-Цин говорит — скоро домой можно будет. Легким испугом отделался.
— Цин-Цин — это кто?
— Моя двоюродная сестра. Врач она.
Цижун кивнул. Они пошли по коридору рядом — так же, как днем Чао ходил плечом к плечу с Се Лянем.
— Своди его куда-нибудь поинтересней, чем просто по улицам таскаться, слышь? — бросил Цижун на ходу. — В обсерватории твоей охуенно было, хотя я сперва думал, нахрен мы туда премся.
— И куда тебя сводить?
Цижун покосился на него.
— Я ебу? Думаешь, я бываю где-то, кроме универа и библиотек?
— В гей-клубе же был!
Цижун рассмеялся.
— Да не говори, сам охуел. Ты это, кстати, кончай к нему клеиться. Он не по мужикам вообще. Съебется от тебя с перепугу, дальше что? Как видеться со мной будешь?
Он даже не спросил, хочет ли вообще Чао с ним видеться, а тот и не подумал этого отрицать.
— А ты по мужикам? — вместо этого спросил он.
— А хуй вас знает, — Цижун, обернувшись, ухмыльнулся ему. — Я ж не пробовал.
Чао обхватил его за талию, и Цижун послушно подался к нему. Глаза у него горели зеленым огнем, и диковатое, взбудораженное лицо сейчас ничуть не напоминало Се Ляня.
— Ну, щас попробуешь, — пообещал Чао и поцеловал его.
В мире снов не было ни вкуса, ни запаха, Цижун оказался единственным, что тут было настоящего. У него были твердые губы, горьковатые, как от табака, и улыбающиеся. Цижун положил ладонь ему на шею чуть ниже затылка, притягивая, Чао притиснул его к себе, запустил руки под легкую куртку…
— А-Чао! — неожиданно позвал Цижун чужим голосом — нет, не Цижун, звал кто-то другой, Чао затрясли, он открыл глаза — и увидел Усяня, склонившегося над ним. Сел на кровати, потирая лицо ладонью.
— Ты откуда? — буркнул ошеломленно. — Ты ж на своей того… конференции. Еще пять дней? Не?
— В какой больнице лежит А-Хань? — вместо ответа спросил Усянь. — Там, где А-Цин работает?
— Ну… погоди, ты только с дороги, что ли? — Чао соображал медленно. Только что он обнимал Цижуна, а сейчас говорил вдруг с Усянем, который должен был быть за пятнадцать с лишним тысяч километров, а вместо этого стоял в куртке посреди его комнаты и спрашивал, где отец.
— А ты думал, я где буду, когда А-Хань в больнице? — удивился Усянь. — Слушай, я там сумку бросил, запинаешь в нашу комнату, ага? Я поеду к нему. Так у А-Цин, да?
— Да щас я тебя отвезу, подожди. Умоюсь только.
Чао мотнул головой и все-таки встал с кровати.
В зеркало в ванной он заглянул почти с надеждой, но нашел там только собственные диковатые глаза да маячащего в дверях Усяня, рассеянно проводящего рукой по растрепанной гриве, в которой за последние годы не появилось ни единого седого волоса. Цижун остался во сне, в зеркалах Се Ляня, — далеко.
***
Из палаты отца доносились возмущенные возгласы. Он что-то кричал про конференцию, про шанс, про технические мозги Усяня, потом — засмеялся, так и не договорив, потом и вовсе прервался на полуслове. Кажется, они целовались, и Чао ухмыльнулся за дверью и пошел за банкой газировки к автомату. Отец с Усянем жили вместе с самого его детства, но до сих пор вели себя как школьники, удравшие с уроков в кино.
Когда-то они с братом здорово этого смущались. Сейчас — это просто значило, что все хорошо. Если отец там целуется с Усянем — значит, точно скоро выздоровеет и вернется домой.
У автомата Чао прижал ко лбу холодную банку, словно у него было похмелье, — и позвонил Се Ляню.
— Хочешь, пойдем динозавров смотреть и всяких археоптериксов? — спросил он в трубку.
***
По утрам Чао вместе с Усянем, братом и двоюродными братом и сестрой толкался локтями у кровати отца. Тот смеялся, клялся, что уже совсем здоров, целовал Чао в макушку, как маленького, не выпуская руки Усяня, — и до сих пор, кажется, не рассказал ему, что случилось.
Днем он бродил по городу с Цижуном, почти забывая о том, кого на самом деле водит смотреть динозавров и поезда, с кем дурачится на перроне метро, кому рассказывает про свое детство, про любимый мотоцикл, про отца и Усяня, про кошек, спящих по всему дому. Зеленые глаза Цижуна смотрели на него из витрин, из отражений в лужах, из хромированных поручней, даже из серебристой фольги на пачках чипсов.
Чао впервые в жизни встретил парня, которого не мог просто завалить и переспать с ним, которого даже коснуться не мог, — и молол языком, протягивая слова, как нить в другой мир. Рассказывал ему вещи, которых не говорил никому.
— И ты понимаешь, Цижун… — на вдохе начинал он и не слышал виноватого «Я Се Лянь».
Иногда он встречался с ним ночью. В первый же сон, когда Чао снова его увидел, Цижун улыбнулся и заявил:
— Нас пиздец как невовремя прервали, скажи?
Чао так и сказал. Перед тем, как снова его поцеловал.
Се Лянь отшатывался, даже если Чао пытался взять его за руку. Цижуна не смущало ничто. Он целовался с Чао в школьных коридорах, невесть откуда вывалившихся в его сны, лапал его на тротуаре у дома, стонал ему в рот, пока они трахались в императорском парке под ивами (днем Чао водил туда Се Ляня), — и растекался туманом под утро.
Чао просыпался со стояком, с ноющими от поцелуев губами, с пальцами, еще чувствующими его жесткие густые волосы, — один. Ехал к отцу вместе с Усянем, звал Се Ляня на свидание. Шел на свидание с Цижуном. Надеялся увидеть его во сне, иногда видел, иногда — нет…
***
Отец вернулся домой. Когда он выходил из машины, Усянь поддерживал его под локоть, и Жохань, смеясь, заявлял, что стоило заболеть ради такой трепетной заботы. Усянь шкодливо, как мальчишка, поцеловал его в краешек рта и возмутился:
— Я что, о тебе мало забочусь?!
Чао усмехнулся, глядя на них.
Дома Усянь решительно прогнал Жоханя на стул у окна, на котором обычно сидел сам, пока тот возился у плиты, вручил гладить толстую белую кошку Пушинку и принялся готовить обед. Чао сунулся помочь, но Усянь только отмахнулся от него полотенцем и велел сбрызнуть отсюда.
Чао и попытался сбрызнуть, но, когда он уже собирался на встречу с Се Лянем, из кухни его окликнул отец.
— Чего такое, пап? — невинно спросил он, заглядывая туда.
— А ты с кем идешь?
Усянь, удивленный, обернулся от плиты. Таких вопросов Жохань не задавал сыновьям с тех пор, как они окончили младшую школу.
Чао замялся. Врать отцу он не привык и не хотел, но сказать правду тут…
— А-Чао, — мягко повторил Жохань, — с кем ты идешь?
— С Се Лянем, — сдался он.
— Что? — спросил Жохань после паузы.
— Пап, ты не понимаешь! — выпалил Чао. — Я, ну, я даже не с ним на самом деле, я с Цижуном, это его отражение, он нормальный, честно, он ничего такого не хочет, он, я… пап, я даже в больницу тебя отвез, потому что он мне сказал, что тебе плохо! А так я спал!
Усянь выключил огонь под кастрюлей и кротко спросил:
— А теперь кто из вас расскажет мне, что происходит?
***
— Я видел своими глазами, — устало повторил Жохань и потянулся за сигаретами.
Усянь быстро, но нежно хлопнул его по руке.
— Когда ты нервничаешь, вечно дымишь, как паровоз, — сказал он. — Ты только из больницы.
Попробуй такое проделать хотя бы даже дядя Фэнъянь, отец огрызнулся бы в тот же миг («Ты, что ли, за меня решать будешь, сколько мне курить?!»), Чао знал. Но Усяню он только улыбнулся и перехватил его руку в свою.
Чао поглядел на их сплетенные пальцы и вдруг задумался — если бы Цижун решил забрать у него сигарету, он бы что сказал? И признал — не знаю.
Усянь склонялся над отцом, обнимая его за плечи, щекой касаясь волос. Руку так и не отнимал.
— Нет, А-Хань, я верю, что ты что-то видел, — рассудительно сказал он, — но это же… так не бывает? Я ученый, я верю в физику, а не в демонов из зеркала.
— Он не демон, — буркнул Чао.
Усянь взглянул на него. Чао как-то упустил, когда Усянь, который сперва казался им с братом едва ли не ровесником и с хохотом носился вокруг, неожиданно вырос и сделался до смерти похож на отца.
— В зеркальных двойников и прочую магию я тоже не верю, — серьезно ответил Усянь. — Я даже ужастики не люблю, с этим к А-Чэну. Но бредовые идеи заразны, это медицинский факт. Ты что-то увидел…
— Я трезвый был! В адеквате полном!
— Может, свет не так упал, может, еще что. А-Хань от тебя уже знал, что нужно увидеть. Он и увидел то же самое. Но… погоди, А-Чао… но это я так считаю. Я хотел бы взглянуть сам.
— Ты ж уже знаешь, что нужно увидеть! — надулся Чао.
— Не знаю, — Усянь улыбнулся. — Я же не спросил у вас, как он выглядел, этот ваш зеркальный двойник. Что увижу — все мое.
Жохань задумчиво крутил на его пальце обручальное кольцо.
— Я знаю, что я видел, но пускай. И ты хочешь притащить в наш дом не пойми кого, А-Сянь, — сварливо сказал он. — Как будто недостаточно того, что наш сын бегает к нему на свидания. Хорошо, если прав ты, мой ученый муж. А если правы мы с А-Чао, что тогда?
— Он бегает к нему на свидания уже больше недели, — Усянь потерся щекой о его волосы. — Его же до сих пор не съели. А? И он кричит, что этот парень в зеркале — нормальный. При условии, что он вообще существует.
— Я бы тоже прикидывался нормальным, если бы сидел в зеркале и собирался кого-нибудь под шумок съесть! — воскликнул Жохань, и Усянь с Чао хором захохотали.
***
— Что ты делаешь? — спросил Цижун. Он полулежал на кровати Чао в одних расстегнутых брюках, заслоняясь рукой от люстры под потолком. Из-под тени его руки горели зеленые глаза. — Нахуя тебе меня показывать всей округе? Ты деньги еще начни брать за аттракцион!
— Да не ори, — Чао плюхнулся рядом, легко сжал его торчащий локоть, погладил голую руку. — Усянь — умный мужик. Он увидел, что ты реально существуешь, и он папе лучше меня объяснит, что ты сожрать меня не хочешь. Папа меня любит, но, блин… я для него мелкий, понимаешь?
— Не понимаю, — Цижун усмехнулся. — У меня отца сроду не было. Ладно, тебе видней. Ну, убедил он его, а дальше что?
— А ты что, думаешь, я еще тыщу лет с твоим Се Лянем встречаться буду? Да нахуй мне это не упало.
Цижун резким движением опустил руку, глянул на него.
— Усянь — ученый, — добавил Чао, прежде чем он открыл рот. — Он поможет придумать, как мне выскрести из-за зеркала тебя.
Цижун мгновение смотрел на него, потом коротко резко рассмеялся.
— Ебнулся? Это невозможно! Меня не существует в реальном мире!
— В душе не ебу, что такое «невозможно», — ухмыльнулся Чао в ответ. Дернул за лохматую челку, Цижун перехватил его руку и пару секунд они молча боролись, пока Чао не упал на постель, голова к голове с ним.
— Ты ж, блядь, даже не знаешь, каким я буду с той стороны, — буркнул Цижун.
— Живым. Там разберемся. Я ж тебе тоже не говорю — люби меня до гроба. Я просто заебался таскаться на свидания с каким-то хреном, чтобы видеть своего парня.
Цижун повернул голову, глядя на него, они столкнулись кончиками носов, но ни один не отодвинулся.
— Я тебя пивом угощу, — пообещал Чао. — И мясо отец охренительно тушит с овощами. А то в зеркале так ничего и не попробуешь.
Цижун недоверчиво ухмыльнулся в ответ.
***
— Два варианта, — Усянь крутанулся на стуле. — Ради интереса стоило бы оба проверить. Но один сложнее, чем второй.
Чао уселся на край его стола и подцепил из стоящей рядом с клавиатурой тарелки дольку маринованного мандарина.
— Ты рассказывай, разберемся.
Жохань поднял на руки трущегося о него кота, и уселся на стол с другой стороны от Усяня.
— Да все просто. Технически нам надо просто уравнять их в правах! Значит, нужно либо избавиться ото всех отражений вообще, кроме одного основного, — это сложно, потому что в мире куча вещей, которые отражают, даже экран телефона, — либо наоборот, наделать столько отражений, чтобы первоначальный носитель раздробился и перестал быть приоритетным!
Усянь вопросительно взглянул на Жоханя — как всегда, даже говоря о технических, узкопрофессиональных, заведомо ему непонятных вещах. Тот улыбнулся и кивнул, и Усянь вдохновенно продолжил:
— Теоретически для этого подойдет зеркальная комната или что-нибудь в этом духе! Это проще, можно для начала сводить его туда, а потом, если уже не получится, попробовать избавиться ото всех отражений.
Жохань погладил его по затылку.
— И это может быть отличным экспериментом, — заключил Усянь, — потому что если это выйдет, то получится, что это твое зазеркалье без проблем подчиняется законам физики, это же элементарный принцип равновесия…
Чао протянул ему телефон с открытой вкладкой.
— Такая подойдет? — деловито спросил он.
Через десять минут Чао уже звонил и звал Се Ляня в музей Ван Гога на улице Ванфуцзин.
***
Мириады радуг плясали в осколках зеркал. Мелькали то красная куртка Чао, то волосы Се Ляня, то рука кого-то из них, то носок кроссовка…
Чао слегка отстал, и когда Се Лянь остановился в центре зала, он был там один.
Тысячи и тысячи отражений окружали его, дробились вокруг, отражали — то его, то не его.
Чао сделал шаг назад. Осколки его отражения отхлынули прочь, оставляя вокруг — только Цижуна, только Цижуна, только Цижуна…
Се Лянь оглядывался по сторонам, и в мире на глазах Чао словно бы что-то сдвигалось со стеклянным хрустом, с таким звуком, словно ломаются друг о друга зеркала. Море отражений двигалось, даже когда Се Лянь стоял на месте, билось о стекла, как прибой.
— Так странно, — смущенно улыбаясь, сказал он, — я как будто вижу не себя.
Зеркала взорвались.
Се Лянь закричал, пряча лицо, пытаясь закрыться от осколков, летящих со всех сторон. Эхом заорал Чао, стекло рубануло его по лицу, крошкой хлестнуло по пальцам, прижатым к щекам, и с них хлынула кровь, заливая глаза, от нее Чао ничего не видел и только слышал вокруг непрерывный страшный звон и грохот, словно сотни зеркал швыряли о землю разом. Он должен был бежать к выходу из зала, но застыл, зажмурившись, согнувшись, ничего не видя, а вокруг него сыпались, звенели, разлетались крошкой все новые осколки, Чао все ждал, когда они сорвутся с потолка, когда потолок обрушится на него весь целиком — и исполосует на части.
Рядом кто-то страшно визжал, кто-то — орал матом, непрерывно и хрипло, отчаянно, и Чао вдруг понял, что это он орет в тишине, что зеркала больше не сыплются вокруг.
Он медленно разогнулся, судорожно, мелко хватая ртом воздух, боясь даже дышать. Осколки были повсюду — торчали в его одежде, в носке кроссовка, посыпались из волос, когда он поднял голову. По виску текла кровь, по подбородку из рассеченной щеки тоже, капала с пальцев, и Чао стоял и все никак не мог вдохнуть.
Напротив него стоял Се Лянь — белый, как полотно, весь в крови, как и он, в исполосованной в клочья одежде. Невредимый — как и он. Для такого взрыва — это было «невредимый». Глаза у него были огромные, черные, дикие, как у наркомана.
Стекла захрустели под ногами, и Чао медленно повернулся — все еще почти не дыша, словно каждое его движение могло обрушить то, что еще осталось от зала.
Из глубины зала по битым зеркалам, ломающимся под его кроссовками, к нему шел Цижун, — белый, как полотно, весь в крови, в исполосованной в клочья одежде. Глаза у него были огромные, черные, дикие, как у наркомана.
— Чао, — позвал он сипло, держа на весу окровавленные руки, — живым быть… пиздец как больно.
Чао посмотрел на него — и заржал так, что из рассеченной щеки брызнула кровь.
— Это ты еще плохое пиво не пробовал! — выдохнул он.
Ухватил его за запястье, не обращая внимания на боль в пальцах, и дернул к себе. Цижун ухмыльнулся, шагнул навстречу, как в отражении.
Между ними не было стекла, когда Чао его поцеловал.