Archive of Our Own ^beta

(Непедагогическая непоэма, или история о принципиальной аморальности искусства)

Школотен, нубен унд ботанс — съебайтен рауз. Панцерзадротен вербляйбен! (Бессмертная переозвучка бессмертного фильма «Бункер»)

На краю базальтового утеса сидит бабочка-серокрылка.

 Жить ей один, самое большее — три дня, прежде чем она заснёт и не проснется, и налетевший ветер развеет в прах и лёгкие крылья, и пыльцу, не оставив ни вечности, ни памяти. Ветер был здесь всегда. Бабочек не считал никто.

Но пока… пока можно, пока хоть весь мир будет сходить с ума и вставать на дыбы, бабочка наслаждается полетом и солн…

Ты едва успеваешь отскочить от обломка сталактита, выпавшего из свода пещеры, а вот бабочка — нет. Шлеп — и от нее остаётся тут же испарившиеся пятно.

Бабочка-серокрылка, мастер Шэнь, это ты. Ты тоже попал в каменные жернова. От тебя тоже не останется мокрого места.

Ты стираешь с лица пыль и кровь. Дышать здесь невозможно, из расселины внизу — из Бесконечной Бездны — тянет ядовитым дымом.

Обычному человеку он выжег бы лёгкие, но у тебя чуть более удачные карты. Ты прислоняешься к горячей, невыносимо горячей стене и сотворяешь воздушный пузырь вокруг головы.

На одну палочку благовоний должно хватить.

Бинхэ, вспоминаешь ты, где же Бинхэ?

Твоего ученика нигде нет. Неужели он…

«Пользователь, вспомните про свою миссию. Не пытайтесь откосить, не то штраф увеличится до двадцати тысяч баллов».

«Сука, вчера речь шла о десяти тысячах!»

«Вчера было вчера. Эта система удваивает ставки. Обратный отсчёт до падения начат. У вас ровно три тысячи шесть секунд на выполнение квеста».

Безжалостная ты лавкрафтианская тварь!

Ты выдыхаешь, ищешь глазами Ло Бинхэ и всеми силами пытаешься заткнуть подступивший к горлу страх. У врат ада думай о приятном, мастер Шэнь. Думай о литературе.

Некий писатель, имени которого история, конечно же, не сохранила, в пылу острословия однажды пошутил: «Роман — это лучший мир».

Он же говорил, что в книгу мы бежим, как в прекрасную сказку, когда выносить серость повседневности становится невозможно, и радуемся, и пьем напиток волшебной грёзы, забывая и себя, и свои горести. Без них мы бы отравили наших ближних к чертовой матери.

Ты смеёшься. Ты всегда смеешься, когда у тебя болят зубы, а под рукой нет ни одной таблетки обезбола.

Лучший мир? Волшебная грёза? Вот же позорное трепло.

Литература — это тонюсенькая прослоечка, отделяющая бедный человеческий разум от ужасов живого и воплощённого мифа.

Не то, не то. Литература — и особенно жанровая — это в самом деле волшебная сказка. Чем дальше — тем страшнее.

Ты выходишь из-за колонны. Рядом с твоим ухом с ревом проносится смерть. Но зато ядовитый дым проясняется, и ты видишь того, кого так отчаянно ищешь.

«Тысяча восемьсот секунд, — вещает безжалостный гугловский голос, — пользователь, ваше время почти истекло».

Ты уворачиваешься от носорога и спешишь туда, где без движения лежит твой ученик.

— Бинхэ, — ты помогаешь этому бестолковому ребенку сесть, — сейчас же поднимайся… нет!

Твои глаза не врут. Твои глаза видят то, что должны видеть.

На высоком белом лбу горит демоническая метка. Ты проиграл. Все было зря.

— Учитель…

— Поднимись!

Вокруг вас корчатся в страдании демоны, люди и животные. Грохочет, словно в кино о Второй Мировой войне, словно бомбят Дрезден.

Тем лучше. Вас никто не заметит. И никто никогда не найдет.

— Учитель?

— Иди за мной, — говоришь ты строго и повелительно, и помогаешь мальчишке найти опору. Ты очень стараешься вести себя как взрослый человек, который знает, что делает. Ученик доверчиво сжимает твою руку.

Рядом ревёт пожар. Тебе уже опалило волосы, а на половине лица расплылся синяк. Правую сторону челюсти точно придется нести Му Цинфану.

— Голова болит…

— Идём. Здесь опасно.

За спиной у тебя горит земля и рушатся стены. Смерть сегодня соберёт обильную жатву. Бинхэ хромает, ему крепко досталось, куда страшнее, чем в оригинальном романе.

Вы останавливаетесь у дрожащих от напряжения скал.

— Ты доверяешь мне, Ло Бинхэ?

— Что за вопрос, конечно да!

— Ты сделаешь все, что я скажу?

— Да!

Земля под ногами встаёт на дыбы и горбится. Ты успеваешь схватить мальчишку и прижать к себе.

Медленно и торжественно, точно внизу под вами, начинает строиться кратер. Валит едкий вонючий дым. Бесконечная Бездна открыта.

Вам обоим нечем дышать.

Землю трясет снова. Ты едва не срываешься в бездну сам.

— Учитель!

Перепуганный Бинхэ хватает тебя за шиворот. Земля под вашими ногами горяча и скользит.

— Тогда прыгай.

— Что?!

Ло Бинхэ отшатывается. На его лице неверие, гнев и ужас от предательства. Он не верит в то, что слышит.

…В который раз ты спрашиваешь себя, как дошел до жизни такой?

Ты прекрасно знаешь ответ. Тщательно выстроенная тобой шахматная партия подошла к концу.

Бывает так: ты учишься в аспирантуре по специальности «Компаративный анализ текста», пишешь диссертацию о влиянии «Сна в красном тереме» на десяток авторов поменьше (конъюнктура, чистая конъюнктура, которую никто не будет читать, стыдоба и позорище), ездишь на конференции, читаешь доклады и кропаешь научные статьи, которые никому, вот ни одной живой душе не нужны, и отчаянно при этом зеваешь.

Поступая в аспирантуру, ты мечтал о том, что напишешь диссертацию об отечественном фэнтези. Поле же непаханое, даль необозримая!

Увы, твой научный руководитель — отчаянный ретроград, застрявший в семнадцатом веке, и трепетная лань одновременно. Об отечественной массовой… да что там, о любой культуре он слышать не хочет принципиально, а слова «эпоха романтизма и ее преломление в массовом искусстве» вызывают у почтенного профессора Цзю нервную почесуху.

— Шэнь Юань, я все понимаю, но вы же юноша из приличной семьи! Филолог!

— Но профессор….

— Слышать ничего не желаю! Вы что, хотите валить лес и кормить комаров на перевоспитании?

Лес никто не валит уже лет тридцать, но разве профессору Цзю объяснишь?

— Я об этом не подумал, — говоришь покладисто ты.

— Вот! Вот ваша, молодежи, беда! Вы вечно не думаете. Вступление надо радикально переписать, что это за отсутствие ссылок на исследования Фэн Циюна?

Этот нафталин?! Он бы ещё легистов просил цитировать!

Электронной отчётности старый черт не признает. Роман и рукопись лежат на столе, утыканные красными стикерами. Ты смотришь на них с глухой ненавистью.

— Будет исполнено. Ученик благодарит учителя за науку.

— То-то же.

В положенные дни ты, конечно, относишь отчёты и дисциплинированно пилишь главу с методологией, но спущенная сверху тема — все равно, что навязанный родителями жених, от которого выворачивает наизнанку. Тьфу ты, невеста!

Впору запить, но это точно не решит проблему и не избавит тебя от сдачи государственных экзаменов

Хорошо, что есть работа. При всем бардаке и бдении всех за всеми ты любишь школу, да и дети у тебя замечательные. Спортивный класс, конечно, сто раз бегает пересдавать единственное несчастное стихотворение, и все заместители директора от них стонут, но ребята хорошие.

Когда включают голову. Когда нет — сидите, я сам открою.

В свободное от тетрадей, диссертации и семейных обедов время ты пытаешься додать себе, как можешь. И тайком от жены шляешься по борделям, тысяча извинений, читаешь массовую литературу. Самый что ни на есть вульгарный ширпотреб.

Ширпотреб волшебен и прекрасен. Лет через двадцать социологи и психологи будут за него драться, ещё бы, такая картина нравов, менталитета и посттоталитарного нервяка, не говоря уже о гендерных ожиданиях! Мальчики хотят хорошо потрахаться и чтобы им не предъявляли претензий за бесчувствие и любовь к промискуитету, девочки — чтобы в них видели живых людей, и все это заполировывается пресыщенными дамами в леопардовых лосинах и господами за сорок, которым все приелось, а старое доброе порно не вставляет. Интернет бесстыден и, как всегда, все стерпит.

Читать топ решительно невозможно. Написан не просто чудовищно, а никак. Но ты выключаешь своего внутреннего эстета, ты копаешь, как археолог, строишь теории и с восторгом убеждаешься: они работают.

Над «Путем гордого бессмертного демона» ты ржёшь. Пишет автор примерно как все, но какой талант маркетолога, какое умение просчитать и подогреть целевую аудиторию! Ей-право, у юноши большое будущее, поумнеет — пойдет писать сценарии к дорамам про помидорный социализм! Пока же пусть юное дарование терпит и терпит, заметим, справедливый троллинг. Это так весело: выпускать братца Несравненного Огурца погулять, чьи ещё речи форум растащит на мемы? За кем бешеной толпой бегают хейтеры? Чьих отзывов на новые главы ждут, как весну в приграничье?

Твоя диссертация лежит покинутая, твой научрук уже изнамекался, что сроки поджимают. Ты отмахиваешься. Ты счастлив, как скарабей на навозной куче.

В школе творится тот ещё цирк, впрочем, он был там всегда.

Ты точно не собираешься уехать на суд предков. Просроченный йогурт в холодильнике решает иначе.

Умирать вот так — страшно и нелепо, и ты бы боялся, но сначала тебя выворачивает наизнанку, потом ты лежишь в реанимации все равно что под кайфом, а потом, не иначе, намекая, кто здесь неудачник, в самый неподходящий момент отрывается тромб.

Отъезжая на тот свет, меньше всего думаешь о параллельных мирах и прочей чуши, и уж точно не вспоминаешь романчики о попаданцах. Ох уж этот национальный реваншизм!

…Ты просыпаешься на месте главного мердяя «Пути гордого бессмертного демона», участь которого — сдохнуть в лучах славы главного героя, ох уж эта сублимация неуверенных в себе нердов и задротов.

Тебя зовут Шэнь Цинцю.

— Что, блядь?! — грозно спрашиваешь ты гугловский голос. Голос издевается вовсю.

— Роль: главный злодей и наставник Ло Бинхэ. Стартовое количество очков — сто баллов. За прохождение квестов вы будете баллы получать. За провалы и ООС — получать штрафы. Ваша миссия — закрыть все сюжетные дыры и сделать гаремник «Путь гордого бессмертного демона» выдающимся произведением.

— Хорошо, что будет, если я наберу ноль баллов?

— Вы умрёте.

Сука!

Должно быть, именно так выглядит ад для литературоведов. То есть, тебе что, придется пахать за этого проклятого онаниста и влезать на место автора?! Тома рецептивной эстетики рыдают от зависти.

— Сяо Цзю, — звучит над твоей головой вежливый и бесконечно виноватый голос, — не смотри на меня такой ненавистью.

— Причем здесь ты, — вот, командный рявк получился отлично, его бы в прошлый год, когда спортивный класс подпилил директорский стул и раздолбал аквариум в кабинете биологии, — я вспомнил, что недопроверил записи моих дурней! Какую чушь они мне понаписали!

На твое счастье, в бюро действительно обнаруживается ворох непроверенных свитков. Ожидаемо, там написан полный бред. Есть все же данности в преподавательской работе: методисты составляют резиновое расписание, авторы учебников сроду не видели живых детей, а дети пропускают все объяснения мимо ушей и пишут неописуемую дичь. Всё как везде, всё как всегда.

— Сяо Цзю, тебе вредно волноваться!

— А с чего, ты думаешь, у меня приключилось искажение ци! Всех пороть, всех на картошку!

«Пользователь, не пережестите».

— Сяо Цзю, куда? Картошка — это демон?

Святой человек Юэ Цинъюань. И за что он только этого напыщенного мудака терпит? Реплика, надо срочно придумать ответную реплику. И не ругаться. И не заООСить.

Вот так. Выдохни. И опусти слово «злоебучий».

— Крайне пакостный демонический рис. Растет в далеких южных землях, питается человеческими жертвами. Ни на что другое эта толпа олухов не годна!

Судя по выражению лица, главу Юэ пробирает. Ты мысленно ставишь себе победу и шлёшь лучи благодарности дворцовым дорамам, по которым фанатеют мама, тетя и младшая сестра. Какая невыразимая и прелестная гадость — тамошние бывалые тетки, какое чудесное владение регистром «я полное ничтожество»!

— Сяо Цзю, ты слишком суров. Прошу тебя, отдохни хоть два дня. Работы никуда не убегут, ученики — тоже. Я пришлю к тебе шиди Му.

Ты останешься в гордом одиночестве и честно пытаешься найти хоть что-то хорошее во всем этом бардаке.

Начнем с того, что тебя могло занести в дворцовый гаремник, на роль сто двадцать пятой наложницы, которую должна выпилить злодейская благородная супруга. Брррр! Не с твоим полудохлым либидо и не с твоим социальным интеллектом лезть в гаремные разборки, вот правда.

Или, скажем, на роль евнуха или любого другого пушечного мяса. Нет, все не так плохо, все…

Видение расчлененки с полным эффектом присутствия не добавляет тебе доброты, так что пришедшего с лекарствами страдальца Ло Бинхэ ты тиранишь по полной, мысленно просчитывая возможные реакции и генезис образа. Бедный ребёнок все героически терпит.

— Подай мне сюда ваши сочинения! Сейчас же!

— Да-да, учитель!

От тебя Ло Бинхэ шарахается, как от чумы и войны. Чтобы успокоиться, ты садишься за проверку.

Тебе очень хочется ругаться. Ох уж эта конфуцианская педагогика, ни одной своей мысли, все передрано из учебников! Мельком ты удивляешься, что видишь везде современные иероглифы, но что от этого озабоченного онаниста ещё ждать-то?

Два дня ты проверяешь работы, от которых в самом деле можно заработать если не искажение ци, то язву желудка. Хоть на что-то годится сочинение какой-то барышни (ты принципиально не смотришь на имена, не хватало ещё поддерживать традицию дешёвого фаворитизма, но женский почерк и стилистику узнаешь слету) и какого-то парнишки, написанное, впрочем, с чудовищными ошибками, о чем ты и говоришь на уроке, зачитывая особенно выдающиеся перлы. Дети, настороженные поначалу, вскоре начинают хихикать в рукава, а под конец урока смеются во весь голос.

— Чтобы больше я такого дурошлепства не видел! Такое чувство, что вас учили не на пике Цинцзин, а в глухом лесу!

Дальше ты зачитываешь работу барышни, скупо хваля ее за наличие собственной головы и хороший анализ. Девочка с двумя хвостиками — Нин Инъин, запомни ее — восторженно подскакивает:

— Учитель слишком хвалит эту недостойную!

— Учитель сам решает, кого хвалить, а кого нет. Ты достойно поработала. Всем адептам Цинцзин следует равняться на тебя.

Дальше ты зачитываешь последнюю работу:

— Здесь я вижу ответственность, остроту ума, добросовестность… и ужасный почерк, не говоря уже о чудовищном канцелярите и речевых ошибках. Судейский чиновник из глухой провинции, когда осматривает обезображенный труп, может так писать и изъяснялся, но не мой ученик. Ваше косноязычие — мой позор. А так работа весьма неплоха. За содержание — высший балл, за оформление и ошибки — хвост Сунь Укуна. Впрочем, бранить каждый может, поэтому… Инъин, подойди ко мне.

Нин Инъин смотрит на тебя завороженно, как кролик на удава. Ты отдаешь ей небольшую книжицу: прописи, которые стряпал вчера полвечера.

— Из всех моих учеников у тебя самый красивый и твердый почерк. Назначаю тебя старостой и ответственной за вот этого героя. Будь добра, научи его писать так, как подобает порядочным людям, а не пьяной курице или однорукому бродяге из Цзянху. Назови-ка при всех соучениках, кто у нас так отличился?

— Это А-Ло, учитель.

Все это время Ло Бинхэ сидит и мучительно краснеет. И смотрит на тебя с таким удивлением и благодарностью, что ты задаешься вопросом: у тебя на лбу, что, рога выросли?

Ты попал, дорогуша. Да, но только включать свою внутреннюю сволочь как-то не хочется. А ведь придется.

— Если ты через полгода, — вот, вот, больше мороза в голосе, — не освоишь подобающе иероглифы, то клянусь нашей библиотекой, ты либо вылетишь с треском, либо, — от садистски-злодейской паузы дети начинают трястись, — я переведу тебя на пик Байчжань, что гораздо, гораздо хуже!

Со спортивным классом ещё работала угроза пригласить родителей и тренера. Первой отмирает Нин Инъин:

— Учитель, вы слишком суровы к А-Ло! У него же не было возможности научиться уставному письму. Инъин с удовольствием научит А-Ло всему, что знает, но молит наставника о снисхождении!

Что, обаяние главного героя и аура протагониста уже сделали свое чёрное дело? Нин Инъин, кажется, готова за своего будущего благоверного только что не драться!

Момент, конечно, ужасно трогательный и прошиб бы на слезу любого, а тебе работать мелочным мудаком и козлить.

— А почему это должно меня волновать?

Неожиданно Ло Бинхэ падает на колени. Кажется, он вот-вот расшибет себе лоб.

— Этот ученик сознает свое невежество. Этот ученик даёт слово учителю, что исправится. Учителю… учителю не придется краснеть за меня!

Ты сухо киваешь:

— Полгода, Бинхэ. Сядь на свое место и прекрати изображать…

Ты едва не ляпаешь: «То ли неграмотного крестьянина из помидорной дорамы, то ли королеву драмы», но вовремя прикусываешь язык.

— Рыбака, заглядевшегося на полную луну. Как только вы с Инъин закончите первую пропись — придёте за второй. А теперь взяли кисточки, взяли тетради. Новая тема.

К концу урока нижние одежды  хоть выжимай, а язык охота по-собачьи закинуть на плечо. Пришибленные дети уходят из классной комнаты, а ты слышишь в голове гугловский голос:

— Минус тридцать баллов за похвалу Ло Бинхэ и ООС и плюс сорок за артистизм! Пользователь, жгите дальше.

Мрачно смотришь на стопку тетрадей.  Ты точно не заказывал себе такое посмертие. Везде, всюду чёртовы станки.

— Система, а Система…

— Что-ооо?

Ах ты, томная, кокетливая блядина!

— Система, иди, пожалуйста, нахуй!

Моральное удовлетворение разливается внутри приятным теплом. Ты все ещё очень вежлив.

Давай честно, ты уже мертв, так не все ли равно, как ты закончишься здесь?

Ты можешь хорошо делать свою работу, научить эту толпу недорослей читать и любить книги, и думать своей головой, а не по уставу, и… а почему бы не сыграть в учителя Дрону? Ну, убьет тебя главный герой максимально болезненным способом, но в твоих силах сделать так, чтобы не пришлось плеваться кровью от стыда. Остальное может идти куда подальше.

Но прежде ты им всем дашь прикурить, а то что за главный гад, у которого субъектности наплакал кот, и никаких интересов, кроме как напакостить здешнему белому лотосу, в жизни нет?

В идеале, конечно, можно помечтать о том, как взбешенная твоими выходками Система — тоже мне, лавкрафтианский бог! — вышвырнет тебя отсюда, но уж ешь, что дали…

— Не надейтесь, пользователь.

Кошмарить — так кошмарить!

Месяц ты этих красавцев строишь и красишь в четыре ряда, так, что весь пик Цинцзин ходит по струночке. Предшественник твой оставил сказочный бардак, распустил любимчиков и спустил на Ло Бинхэ травлю. Не то чтобы ты проникся к своему будущему убийце добрыми чувствами, но ты по себе помнишь, в какой ад превращается в китайской школе санкционированная учителем травля. Тебя в свое время выручила привычка драться, очень громко орать и качать права и, разумеется, то, что тебя отправляли на олимпиады по всем гуманитарным предметам. Школу ты закончил отличником, но даже через десять лет… даже через десять хочешь плюнуть вашему математику в лицо. Коллекционный был черепаший сын, штучная работа, редкий экземпляр.

В твоих силах хотя бы учить лучше, чем он, и поступать справедливо. Хотя Мин Фань и остальная свора, стоящая на горохе и переписывающая правила, так не считает.

Без Инъин, которая самоотверженно тебе помогает и не стесняется вправлять мозги распустившимся лбам, ты бы не навёл порядок так скоро. Удивительное дело, но чем строже к ним всем относишься, чем больше требуешь, не забывая, впрочем, время от времени хвалить, тем больше тебя любят. Тебе кажется, что ты отыгрываешь феерического и придирчивого козлину, который и святого доведет, но недоросли счастливы, как помытые слоны.

Попутно ты пытаешься разобраться с силами Шэнь Цинцю, а это не проще, чем решить задачку на десять звёзд. Пока получается изображать чахоточную лебедь и дохлую орхидею, не выезжая на миссии этого гребного ЛитРПГ, но долго так продолжаться не может.

— Ты стал осторожен, Сяо Цзю.

Как же неприятно врать любимому персонажу. Ты прикрывается веером.

— Всего лишь стараюсь соизмерять свои силы. Не хочу, чтобы меня снова унесло. В конце концов, заклинатель должен уметь, прежде всего, думать головой.

Вот что этой чертовой Системе помешало зашвырнуть его на место матушки Ветровоск или хотя бы профессора Флитвика?

— Слоты заняты, — отвечает гугловский голос, — играть от протагониста — читерство.

«Тебя не спрашивали, нечисть, — мысленно шипишь ты, — вопрос был риторическим!»

Юэ Цинъюань улыбается так светло, что больно смотреть.

— Это разумно.

Однажды, возвращаясь в павильон для занятий — тебя угораздило забыть любимый веер, а жара такая, что хоть вешай топор — ты слышишь смех Нин Инъин:

— А-Ло, у тебя опять в этом иероглифе на две черты больше, чем надо! И вместо жениха выходит демон с небесным столпом.

— Я стараюсь, шицзе, — сконфуженно отвечает Ло Бинхэ, — но я не нарочно. Покажи, пожалуйста, начертание ещё раз. Бинхэ не хочет опозориться перед учителем.

— Конечно, А-Ло! Но ты зря переживаешь, учитель не выльет тебе на голову чайник, как в тот раз, а просто посмеётся. Он стал к тебе, да и ко всем нам гораздо добрее. А-Ло, что-то не так?

Ты прячешься за стволом высокого бамбука. Ло Бинхэ опускает голову. Вид у него на редкость виноватый.

— Шицзе, если я скажу, что совершил ужасно дурной поступок против учителя и морали, ты… ты меня простишь?

— А-Ло, прощать должен учитель, а не я. Но что такого ужасного ты сделал? Уверена, ничего серьезного.

Теперь глаза Ло Бинхэ на мокром месте. Ревёт он совсем как твоя младшая сестра, когда в очередной дораме убивают лучшую подругу главной героини. И это будущий владыка трёх миров!

— Шицзе, я… Прежде я держал много зла на учителя и обижался на него.

— Это все клевета Мин Фаня! Я говорила тебе, что учитель на самом деле добрый и справедливый, рано или поздно разберётся и уж тогда не даст этой шайке спуску! Посмотри, так оно и сталось. Наставник благородный муж, и у него есть глаза.

— Сейчас да, но прежде… Помнишь, когда на меня последний раз вылили кипяток, а после побили?

Тебе становится совестно. Когда разблокируешь ООС — не забудь извиниться перед мальчишкой.

— Помню.

— В тот день я попросил богиню Гуаньинь о милости. Я сказал: «Милосердная Гуаньинь, покровительница тех, кто жив, тех, кто мертв, тех, кто в море, смилуйся надо мной и помоги мне. Я не в силах больше выносить такое. Вот бы, сказал я, учитель наш стал добрее и перестал меня мучить, а лучше бы нас учил совсем другой человек, пусть не такой великий заклинатель, но честный и справедливый, которого я мог бы любить и почитать как родного отца, а не страдать от невысказанной ненависти и обиды». Тогда подвеска с богиней Гуаньинь развалилась в моих руках, и чей-то голос сказал, что желание мое исполнится. После этого с учителем сделался припадок, он, конечно, сделался ещё строже, но будто другим человеком стал!

Стойте-стойте, так благодаря этому белому лотосу тебя занесло к демонам на рога?! Твою мать, твою мать, твою мать!!!

Тебе охота браниться, как торговке, которую обнесли на корзинку фруктов. Если честно, тебе охота оторвать Бинхэ уши.

Нин Инъин не верит ни одному слову и не скрывает скепсиса.

— А-Ло, так только в сказках бывает. Учитель просто оценил твои таланты. Давай, выводи линию.

— Шицзе, неужели я все выдумал? У него же и взгляд совсем другой. Он почти не мигает. Как… как стрелок, который собрался выстрелить в Солнце!

Ага, типичный взгляд очкарика с двадцатилетним стажем. Рано или поздно обзаводишься мимикой отморозка.

— Да ну тебя! Учитель чуть не умер и понял, что ошибся, только и всего! Выводи уже жениха, как надо, не то я тебя стукну!

У тебя темнеет в глазах. Очень хочется орать и крушить мебель. Нет, подумать только, тебя вытащили из родного мира, из уютного буддистского кошмара посмертия, из пространства множественности решений и свободной воли — в третьеразрядную новеллу, в чертов гаремник, потому что малолетнему протагонисту, видите ли, захотелось! И всю оставшуюся жизнь ты будешь изображать не пойми кого!

Ты теперь что, нарративная структура, ходячая оппозиция протагонисту?!

— Пользователь, пользователь, не заводитесь, прием, прием!

С трудом ухватив себя за шкирку, ты бесшумно уходишь, доносишь себя до бамбуковой хижины и до икоты пугаешь Мин Фаня:

— Сервиз мне живо. Пострашнее. Вот тот, — тыкаешь пальцем наугад в розовый ужас, — мне никогда не нравился!

Убрав чайные приборы в мешочки из белого шелка, ты начинаешь со всей силы швырять чашечки о стену. В стене образуется дырка, но хоть голова проясняется.

— Этот засранец Ло Бинхэ, эта бестолковая бестолочь, — говоришь ты в меру свирепо, так, что здешние мажорчики шарахаются по углам, — опять в сочинении «жену трупа» написал!

Между прочим, это святая правда.

В стенку летит чайник. Сейчас ты сам себе напоминаешь бабушку, которая, между прочим, историю в школе вела, и посуду била вот так регулярно. Особенно если твои старшие братья откалывали что-нибудь этакое. Или когда сверху спускали очередной идиотский декрет.

— На картошку сошлю, на пик Байчжань отправлю!

Перепуганные мажорчики падают на колени и ревут:

— Учитель, смилуйтесь!

— Учитель, это наша вина!

Ты остываешь. От сервиза остаются битые черепки, ученики мысленно прощаются с жизнью.

Ты делаешь оскорбленно-величественную морду.

— Приберите тут все!

И, весь из себя такой неприступный, уходишь.

— Пользователь, вы ебанулись. Но очень в характере так ебанулись.

— Сделай одолжение, заткнись.

Мучительно хочется курить, да ты бросил пару лет назад, как раз перед аспирантурой.

Играть чужую роль, равно как и отношаться с чужими людьми, не хочется, равно как и быть мстительным и завистливым говнюком. На чужое лицо смотреть каждое утро… вот же мечта яойщицы… тоже нет ни малейшего желания.

Ладно, ладно, вспомни, что у тебя есть голова на плечах.

Кто вообще сказал, что это будет гаремник? Ты влез на позицию автора. Отлично, нет такой чуши, которую нельзя было бы причесать и отредактировать. Был гаремник — будет роман воспитания.

А главный герой крут и так, чтоб ему…

— Учитель, — за спиной раздается жалобное поскребывание, — этот ученик исправится, вы только посуду больше не бейте.

Замечательно, на ловца и зверь!

— Что, и жену трупа писать не будешь?

— Ну, он же мертвый! Как же мне выразиться точно?

Мальчик смотрит с надеждой и страхом. Боится, что на него опять выльют кипящий чайник, именно так бы повел себя оригинал.

Ты раскрываешь веер.

— Зависит от речевого регистра, Бинхэ. Чиновник в управе может так писать, но только когда на службе. Представь свою ошибку в письме к императору. Что бы ты подумал на месте императора?

— Что я не слишком воспитан и образован. Но тогда, — ох уж эти щенячьи глазки, — тогда мне самому надо стать императором. Чтобы никто не огорчался из-за жен и наложниц трупа.

А мальчик осмелел и уже пытается спорить, ничего же себе прогресс. Время твоего хода.

— «Драгоценная государыня бабушка, ваш недостойный внук сообщает вам, что отставная фрейлина Чу и супруга покойного господина Мо велели вам кланяться и передают сердечный привет вместе с сердечными каплями и шпильками из белого нефрита».

— Но у меня же нет бабушки!

А можно сразу мыло и верёвку?..

— «Старший брат и глава школы, извещаю тебя, что вдова Линь, хотя и безутешна, но благосклонно поглядывает на достойных юношей, приехавших расследовать скоропостижную смерть ее супруга и господина».

— Но я же пока не глава пика.

Улыбка у этого фаната канцелярского стиля, к слову, хорошая и открытая.

Тупица! Не вздумай поддаваться. Самолёт и написал его безмерно обаятельным.

Но никогда творение не переплюнет творца. И прекрати уже измываться над веером.

— Плох тот солдат, который не мечтает стать генералом! «Дружище, нынче ветрено, а волны на море такие, что в управе поговаривают о временном уходе в горы. Позволь же, яшма и нефрит моего сердца, поведать тебе историю, произошедшую с госпожой Инчжэнь, что овдовела шесть лун назад, на празднование Цинмина.  К слову, осеннее вино в этом году доброе и терпкое, именно оно лучше всего подходит для вечеров с красавицами и для чтения стихов». Что, скажешь у тебя нет друзей?

— Есть. Только это не друг, а шицзе Нин.

— «Любезная моя Юань-эр, лебедушка ты моя белая, вообрази, какое несчастье случилось с третьей тётушкой. Эта старая ведьма извела своего почтенного супруга и уложила в постель его безутешного старшего брата».

Мальчишка весело фыркает. Уши у него красные, щеки и шея тоже.

Вот же нежная орхидея!

«Пользователь, — робко возникает Система, — это же совращение малолетних».

«Система, спи-ка ты когтями внутрь».

«ООС! Ужасный ООС! Минус шестьдесят баллов!»

«Будешь возникать — вообще ничего делать не буду».

— Этот ученик понял вас и приложит все усилия, чтобы исправиться. Этот ученик благодарит вас за объяснения.

С тех пор становится полегче, однако в город Шуанху ты берешь Бинхэ не только во имя сюжета и прокачки, но и для того, чтобы самому, наконец, ООСить без проблем.

Ты думаешь, все будет очень легко. Подумаешь, Скорняк, тоже мне, личинка Буффало Билла.

Ха! В действительности маленькая победоносная война оборачивается позорищем, тебя домогается демонический поистаскавшийся трансвестит, ты лежишь полуголый и чувствуешь себя, правильно, девой в беде. Зато Бинхэ получает очки крутости, а у тебя разблочен ООС, слава всем похотливым черепахам.

У ребенка, правда, психоэротическая травма на всю жизнь, но как-нибудь переживет.

Именно в таком настроении ты топаешь в пещеры Линси, чтобы — конечно же, более везучего человека в этом гаремнике нет и быть не может! — напороться на впавшего в буйство Лю Цингэ.

Помнится, твой предшественник должен был его злодейски грохнуть под муахаха и бугага, но ты не из тех, кто бездарно сливает конфликты. Не одному же тебе страдать, вот пусть благородный братец Лю Минъянь помучается долгом благодарности.

Хотя… надо признаться, ты несколько разочарован.

Ты ожидал увидеть бравого вояку и отморозка, а получил кого… распрекрасную принцессу, с таким лицом хоть сейчас играть да хоть главного героя в дораме для девочек. Русалочья принцесса, как есть.

Братец несравненной красавицы Лю Минъянь смотрит на тебя с непередаваемым отвращением. Ладно, ладно, ты тоже не в восторге, Самолёт и здесь все проебал.

Хотя…. Ты представляешь, как жилось мальчишке и юноше с таким лицом, да ещё на пике Байчжань. Это же какой задел для драмы!

— Ты мешал мне медитировать, — принципиально склочно отвечаешь ты.

— Ну, так убил бы.

— А тело мне куда девать? Скормить жукам-трупоедам? Они отравятся. Да и шисюн расстроится.

Очень, вот очень не хватает веера. Ладно, держим лицо камнем. Камнем и стараемся не ржать. Не ржать, я сказал!

— Тебе есть дело до мнения главы?

— Мне есть дело до собственной репутации, а для человека, который только что не умер, ты ведёшь себя слишком бодро.

Кажется, Лю Цингэ вот-вот затошнит.

— А у тебя, должно быть, большой опыт!

Звучит это до крайности задето, и ты невольно вспоминаешь, как в студенчестве бегал от товарища комсорга, который вечно пенял тебе на индивидуализм и отрыв от родных корней и коллектива. Комсорг был неплохой, просто должность у него паскудская. Лю Цингэ чем-то на него похож, кстати.

— Ты себе не представляешь, насколько. Сколько нам обоим лет?

— Много.

Не ржать, не ржать, не ржать! Сделай лицо попафосней. А вот фыркнуть можно.

— Вот именно. Мы взрослые люди, пора перестать страдать ерундой.

— Чем?!

О, проклятье, здесь же нет отлатинистых. Ага, только чертов Самолёт везде, вот буквально везде лепит «контрпродуктивно», но что можно боженьке…

То нельзя литредактору. И даже самому преданному верующему.

— Шиди Лю, ты занимаешься этим постоянно. Заходи, если что.

В твоей камере ты ставишь глушилку и долго, долго ржёшь, так что изгвазданные кровищей стены начинают дрожать. Пакостная система выдает триста баллов за качественное притворство.

Ладно, разобраться с ТТХ предшественника будет не сложнее, чем с бабушкиным роботом-пылесосом.

Мучительно хочется позвать младшую сестру и погонять с ней в стрелялки, ты всегда так делал после педсоветов и проверок, но Тан-эр осталась дома. И наверняка ведь опять ничего не читает, а эссе пишет задней левой ногой, закинутой через правое ухо.

Притащившейся толпе демонов ты не рад. Впрочем, на эту толпу гопоты из портовых кварталов безотказно действует прием: «Вы почему не сдали домашнюю работу?»

Хорошо, почти на всех. Ша Хуалин пробует ерепениться.

— Но Лин-эр же не учится у вас! Значит, мне никаких домашних заданий делать не положено!

Да уж, такие барышни отлично умеют развлекать на бумаге, но в жизни их сразу хочется прибить.

Ты видишь не священную демоницу, а гламурную фифу шестнадцати лет в боевой раскраске. Для полного счастья не хватает только каблучищ и ботфорт, а мини-юбка — да вот она.

— Мне это безразлично, молодая госпожа Ша. Вы пришли в школу.

— Как гости!

— Творите бесчинства, нанося вред нашему имуществу, задираете наших учеников…

— Мы лишь хотели провести дружеский спарринг.

— Тогда уберите за собой. Здесь школа заклинателей, а не общежитие пьяных лицедеев.

— Но я…

— Мне вызвать ваших родителей? Например, вашего уважаемого батюшку?

Несчастная Ша Хуалин яростно сверкает глазами. Папаша у нее мудила примерно того же уровня, что и оригинальный Шэнь Цинцю.

— Лин-эр не хотела ничего плохого!

Ну да, всего лишь украсть табличку, поотрывать головы ученикам Цанцюн и нарисовать граффити «Здесь была сестрёнка Ша».

— Юная госпожа, мы, конечно, можем устроить соревнование, но с условием, что вы уберете последствия вашего нашествия. И полы подметете. Зубной щеткой.

— Может вам ещё денег дать?!

— Ах ты, нахалка, — вперёд выходит девушка в белом, под вуалью, — с тобой говорили вежливо, с уважением! Как ты разговариваешь с главой пика?!

Уж кто-кто, а Лю Минъянь не могла не вылезти. Одного взгляда хватает, чтобы эти две красавицы сцепились и возненавидели друг друга. Лю Минъянь, конечно, скажем спасибо одному фетишисту, проигрывает, но трепку Ша Хуалин задаёт такую, что та потирает намятые бока и выпаливает:

— Захочешь посчитаться — приходи!

— Непременно!

Дальше твоя драка с одноруким старейшиной, из которой ты выкручиваешься в духе «приди не голая, не одетая», требуешь принести себе чай (эх, где твоя большая кружка с Цао Цао) и гоняешь меч, как джойстик.

Попутно ты утешаешь расстроенную Лю Минъянь.

— Эта ученица опозорилась.

— Об этом завтра все забудут. Тем более, все видели, что Ша Хуалин жульничала.

— Это как же? — спрашивает тебя пришедший на огонек Лю Цингэ, который твоего жульничества с мечом по лицу, видно, не одобряет.

Ты отпиваешь чай и наносишь последний удар.

— Шиди Лю, ты ничего не хочешь знать про панцушоты.

А также хуманизацию мечей и правило шестьдесят три. Ну что, время третьего поединка.

— Вы жульничали!

— Юная госпожа, не жалуйтесь, когда вас угощают вашим же медом. Ло Бинхэ!

За время твоего отсутствия мальчик, точнее, уже юноша, несколько вытянулся и теперь как будто с трудом справляется с отросшими руками и ногами.

— Да, учитель?

— Воспринимай этот бой как тренировку. Задай им всем жару, но не переусердствуй, у нас нет денег платить компенсации погибшим.

— Это же ребенок!

Ша Хуалин выглядит оскорбленной. Ученики Цанцюн Шань думают, что ты спятил: выставлять против опытного громилы юнца.

Все так, но у Бинхэ сюжетная броня, да и у тебя, в общем, тоже.

— Это мой лучший ученик, которого ни одна живая душа не посмеет упрекнуть в жульничестве и нечестности.

Драка выходит хорошей и драматически эффектной, вот только старейшина, чтоб ему задницу порвало, выкидывает номер с ядовитым шипом, а вокруг, вот беда, нет ни одной юной влюбленной девы.

Ладно, Оби-Ван Кеноби, ты своя последняя надежда, помогай!

Схлопотать яд в плечо внезапно больно, хотя пафосно и эпично, кто бы спорил.

Ты просыпаешься от того, что рядом кто-то причитает.

— Учитель, вы очнулись! Не надо было меня защищать!

Силенок у этого белого лотоса, как у медведя. Твои бедные ребра трещат. Ты выдаешь мальчишке подзатыльник.

— Да, конечно, мне надо было смотреть, как ты умрёшь. Прекрати разводить сырость!

Глаза у Бинхэ на мокром месте.

— Это соринка в глаз попала. Учитель, простите, что я думал о вас плохо! Бинхэ исправится!

— Если ты сейчас же не перестанешь рыдать, я тебе уши оборву!!!

Ты и впрямь вцепляешься в розовое от смущения ухо и останавливаешься, лишь услышав голос красавца-комсорга:

— Для покойника ты слишком бодр.

— Чего и тебе желаю, шиди Лю.

— И ядовит по-прежнему. Любопытно, выжжет ли твой собственный яд «Неисцелимого»?

Твою мать, твою мать, твою мать!

Нет, лекарство от него есть. Двойное совершенствование, то бишь, обычная игра в тучку и дождик, но с кем? Ци Цинци пошлет тебя рубить лес в Цзянху и будет права, а остальные здешние именные барышни — жены главного героя.

Кто там хотел обострить конфликт?

— Шиди Му сказал, что тебе понадобится чистить меридианы.

Ты закрываешь лицо веером.

— Благодарю, но этот учитель не стоит за…

Перебивают тебя без всякого почтения и без него же хватают за руку.

— Замолчи. Я просто возвращаю долг.

Пока тебя лечат, ты мрачно думаешь, что попал по полной, а уж когда в твои покои приходят достоуважаемые собратья и сосестры, все как один с похоронными лицами, ты не выдерживаешь:

— Вы куда это собрались с такими удивительными лицами, на репетицию моих похорон? А гроб где?

Первым хрюкает Му «в любой неясной ситуации сохраняй спокойствие и штопай идиотов» Цинфан, за ним Ци Цинци и все остальные. Даже несчастный глава Юэ тонко улыбается.

— Сяо Цзю, ты слишком беспечно относишься к своему здоровью, уверяю тебя, ничего бы не…

Вовремя же ты раскрываешь веер. Да ещё с таким гневным треском.

«Не случилось, умри этот ученик, твоя жизнь стоит дороже».

Сопереживать Юэ Цинъюаню в романе было легко. Когда у твоего близкого настолько поганый характер, трудно не проникнуться.

Попав в чужую шкуру, ты задаешься вопросом – ну а какого лысого гуя глава школы столько лет подряд позволял своему соученику отжигать и ни разу его не урезонил?

Ну что, пацаны, поддадим профессора Макгонагалл?

— Я сам решаю, как мне жить и когда умирать. В конце концов, это моя собственная шея. Кроме того, глава Юэ, уж вы бы могли придумать, как стрясти с этой толпы кочевников виру.

Все молчат так удушливо, будто разом захотели в туалет.

«Пользователь, — робко начинает Система, — я, конечно все понимаю, но давайте не будем играть в господина и слугу, давайте ограничимся великой красавицей, что опрокидывает царства, у меня моды не поставлены и аддонов таких нет!»

Замечательно, ты ещё ту самую песенку Депеш Мод поставь!

«Let's play master and servent».

Вот же пакость!

— Они хоть убрали за собой?

Бинхэ так и распирает.

— Говори.

— Учитель, ученик понимает, что был неправ и дипломат из него не очень, но вы говорили, что в любой неясной ситуации надо хвататься за дрын и читать злу мораль, чтобы оно деморализовалось и облапошилось?

Твои собратья и сосестры смотрят на тебя с почти гастрономическим интересом. Ладно, Система, как перестать орать хотя бы мысленно?

— Говорил. Бинхэ, меньше пассива в речи.

— Виноват, учитель. В общем, когда вы упали, я отобрал у того демона кнут и погнал их всех на пик Аньдин. За зубными щетками. Я думал, они там есть, — с возмущением заканчивает Ло Бинхэ, — у снабженцев же всегда все есть, но оказалось, что их сожрали демонические мыши! С глазами-помидорчиками!

Шан Цинхуа, глава пика Аньдин и шпион одного из демонических королей, стоит с самым несчастным видом. Вот уж кто попал в дипломатический скандал.

— А глава пика Аньдин не пробовал завести себе астрального кота с когтями-бритвами? А то больно наглые мыши пошли.

Услышав последующий ответ, ты радуешься, что лежишь.

— Шисюн, и обычный-то кот стоит, как дворец, а ты предлагаешь астрального! Мне что за него, в бордель продаться?! Так вряд ли хоть одна живая душа оценит мощи этого скромного!

Нет. Не может быть. Это что… такой же попаданец, как ты? А-а-а!!!! Спокойствие, только спокойствие.

— Учитель, глава пика Аньдин выдал нам павлиньи опахала. И четыре банки краски. Демоны обиделись и сбежали.

— Туда им и дорога. Ступайте, я хочу отдохнуть. Шиди Шан, останься, и давай-ка поговорим об астральных котах. Наедине.

Едва двери закрываются, как ты вцепляешься в стушевавшегося Шан Цинхуа и спрашиваешь:

— Ну и кто ты, сволочь?!

— Спасите, помогите, ма….

Тонкая шея под руками опасно хрустит. Шан Цинхуа вяло отбрыкивается:

— Самолёт, штурмующий небеса. Автор сего произведения. А ты кто?

Ты кровожадно улыбаешься:

— Несравненный Огурец.

Лицо Шан Цинхуа непередаваемо кривится. Попал боженька Самолёт, и попал ещё хлеще, чем ты.

— Так это ты, братан, делал мне половину кассы?!

Что и говорить, а сегодняшний бенефис удался так удался!

Самолета ты, правда, едва не придушиваешь, попутно зачитывая особо выдающиеся перлы. Тот вяло отбивается и хрипит:

— Если ты весь из себя такой эстет, какого черта ты читал мое порево, дядя?! Тебе сколько лет было, сорок пять?!

Это почти оскорбление.

— Двадцать шесть, — яростно рычишь ты, — понапишут чуши, а приличным людям потом в этом живи!

— Дядя, я писал честное порно для сублимации! Мне девятнадцать, вообще-то!

Честное порно? Да оно уныло, как речи председателя Мао!

— Школота!

— Да, школота! Но лучше быть школотой, чем критиком — старым пердуном. Критиковать каждый может, а сам попробуй хоть строчку сочини, унылый задрот!

— Владыка Шан, идите-ка вы в седьмой класс средней школы, учить разницу между автором и героем!

Это ход конем, и возразить на него нечего. Можно, конечно, припаять и фрейдистской анализ, но давай честно: для подобного этот цветочек ещё слишком наивен, а вульгарного фрейдизма тебе хватало в аспирантуре.

«Какая схватка двух жаб, — Система почти хихикает. — Пользователь, я ставлю на вас!»

На кого именно? Самолёт кривится.

— Слушай, я тупой программист и ещё тупее, я Ли Бо от Ду Фу не отличаю! Я просто написал порнушку на подрочить!

— И так миллион слов? Твоя композиция загуляла, как пьяный матрос!

— Но ты все равно читал, так какая разница? Здесь я должен сказать тебе спасибо, братан. Без твоих комментариев меня бы столько не читали и не покупали. Сколько у тебя, должно быть, нереализованной сексуальной энергии и агрессии! Девочки не дают, начальство достало?

Кажется, насчёт вульгарного фрейдизма ты погорячился. Братец Самолёт режет подметки на ходу.

— Тогда заплати мне денег. Сколько я тебя бесплатно пиарил, год?

— Отвяжись от бедного художника! Сколько я от тебя вытерпел!

— Да вы поглядите на этого страдальца! Понаписал тонны отборной чепухи, а как выскажешь одно замечание — его творчески убили и изнасиловали!

— Культура критики не по запросу должна умереть!

— Какие нынче нежные СЖВшечки пошли! Мне тебе щупальца оторвать сразу или удовольствие растянуть?

— Теперь я понимаю, чего тебя занесло на место Шэнь Цинцю, ты такая же неблагодарная паскуда. Вот чем ты отличаешься от него?!

Старый добрый срач с Самолётом изумительно бодрит. И отвечаешь ты в духе одной горячей рыжей из другого канона.

— Я умею делать большой батман. — Выдерживаешь паузу, смотришь на вытянувшееся лицо и припечатываешь. — И тридцать два фуэте.

«Пользователь, я все понимаю, но, кажется, вы долбанулись!»

Правильно, потому что ни того, ни другого ты делать не умеешь, но Самолёту об этом знать не надо.

— Думаешь, я сам был рад сюда попасть?! Здесь же ни фандома, ни интернета! Писать стекло и страдашки очень весело, но страдать и жрать стекло самому? Я что, дебил, я что, хочу кончиться, как оригинальный Шан Цинхуа?

— Надо было лучше прописывать антагонистов.

Святая, между прочим, правда!

— Да какая разница?! Будда Амида, какое счастье, что я не прописал Цинхуа смерть от члена его демона, иначе бы меня сожрали яойщицы. Ещё бы и в гомофобии с гетеронормативностью обвинили бы! Ты уже думал, как избежать Бесконечной Бездны?

О, проклятье, ты о ней и забыл. Ты мрачнеешь.

— Нет.

— Тебе что, бессердечная ты скотина, совсем не жаль бедного ребенка? Ло Бинхэ так страдал, так страдал!

Разумеется, и это злой учитель и лицемерное даосское общество заставило его устроить экстерминатус всему живому.

— А кто ему эти страдания устроил? Кто сделал так, что арку Бездны не обойдешь при всем желании, иначе у тебя, чертов онанист, посыплется вся структура, и останутся одни филлеры и сплошное ПВП? Я, что ли? Прекрати ныть и возьми на себя ответственность!

— Да сейчас, только шнурки поглажу! Чтоб ты знал, флафф отвратительно продается, а вот нон-кон, дарк и женские драки….

— Заткнись. Просто заткнись.

Ещё минута — и вы поубиваете друг друга. Или ты точно проделаешь в стене бамбуковой хижины невосстановимую дыру, но…

Но не выносить же этого халтурщика на глазах у детей и особенно Ло Бинхэ, который вползает в комнату с подносом закусок:

— Наставник, этот ученик не смеет судить, но умоляет не ругать шишу Шана. Лучше поешьте и помиритесь, он же не виноват в нашествии демонических мышей!

И вот этого ребенка, вот этот белый лотос кое-кому, не будем показывать пальцем, через три года вероломно швырять в Бездну? Да он же там не выживет! То есть выживет и станет отборным психопатом, спасибо, тебе дорогой боженька, вот спасибо большое!

Самолёт заслужил казнь через манямбу! Как там было у Герберта: «Юэ, Юэ, миллиона смертей мало для Юэ?»

Братан Огурец, для принцессы Ирулан ты рожей не вышел. И вообще, ты хочешь решить проблему или орать?

— Бинхэ, — говоришь ты как можно ласковей, хотя у тебя режутся вот такие клыки, — Бинхэ, я ругаюсь на шишу Шана вовсе не из-за мышей, а из-за того, что орденские деньги, данные ему, между прочим, главой, он просаживает на…

«На шпионаж не в нашу пользу и блядей», но давай честно, такому дерзкому, как пулю резкому школию не даст никто и никогда.

— На хомяков, — говорит Шан Цинхуа, украдкой показывая тебе фак, — потому что мне нечем кормить своего ледяного удава, все сжирает проклятая коррупция и инфляция! Но некоторые люди, ученик Ло, такие правильные, такие возвышенные! Где уж им понять, что такое любовь, у них даже черепашка в коробочке сдохнет, такие они благородные!

— А разве черепаха не распутный и похотливый зверь, и ей не положено дохнуть от сияния праведности и добродетели? Учитель, съешьте пирожное. Шишу передал, что вам нельзя волноваться.

Ты прикрываешь лицо веером. Чувствуешь ты себя сейчас примерно так, как герой «Видоизменного углерода», когда на него наехала юстующая по своему детективу лейтенант Ортега. Любой персонаж — инструмент сюжета. Злодей — инструмент сюжета. Главный герой – сюрприз, сюрприз! — инструмент сюжета.

Хуже того, дарковому темному властелину положено страдать и превозмогать.

А теперь скажи, что желаешь такого Ло Бинхэ.

«Пользователь, вы хоть в пледик закутайтесь. И пирожное съешьте, оно вкусное».

Пирожное и впрямь тает во рту. Ло Бинхэ строит самые умилительные рожицы на свете.

— И что тебе мешает, — спрашиваешь ты Самолёта страшным голосом, — послать эту ледяную змеюку, отрефлексировать свою нездоровую привязанность и эмансипироваться? Где твое достоинство хозяина пика, думаешь, хомяки не хотят жить?

Ну, разумеется, вам только срачей за феминизм не хватало!

— Шисюн Шэнь, ты должен меня понять! Любовь бывает так зла, так зла! У меня не было выбора. А хомякам хотя бы не больно.

И хомяков, то есть статистов и пушечное мясо, не жалко, как всегда, вот как всегда.

Остыв, ты призываешь Нин Инъин и при всех назначаешь Ло Бинхэ старшим над готовкой.

— Если ты будешь прилагать столь же много усердия к учебе, как к готовке, то скоро станешь великим мастером среди совершенствующихся.

Ло Бинхэ сияет, как начищенное столовое серебро твоей бабушки.

— Этот ученик рад стараться!

— Я вижу. Бинхэ, я поручаю тебе ещё одно задание.

— Ученик с радостью выполнит любое поручение учителя!

— Научи своих соучеников готовить.

Ученики, не ждавшие такого предательства, ахают. Общее мнение выражает Мин Фань:

— Но… учитель… готовка же дело женщин и прислуги. А мы не женщины и не прислуга. Руки благородного мужа да не коснутся ножа.

Ох уж этот конфуцианский дискурс!

— Разве слово наставника не закон для учеников? Или вы глупы, как свиньи?

А ведь хрюшки — очень умные и чистоплотные животные!

Но где уж праведным конфуцианцам это знать?

— Этот ученик не смеет перечить учителю, но обычай и закон…

— Обычаи и законы склонны меняться, как лето сменяет зиму. Скажи, Мин Фань, что делает заклинателя заклинателем?

— Золотое ядро и мастерство владения мечом?

— Ты плохо учился, Мин Фань. Заклинателя, как и любого человека, определяет его выбор, голова и руки. Ло Бинхэ не станет меньше и хуже, если отобрать у него ядро или поставить к готовке, но не станешь ли меньше ты, если в один прекрасный день не сможешь встать на меч или колдовать? Вы все должны уметь обслужить себя и овладеть хоть одним ремеслом. Кто не согласен — пусть покинет этот пик и более не зовёт меня своим учителем.

Дети бросаются просить прощения.

Через два дня ты вновь разговариваешь с Самолётом.

— Ты что, братан, в университете преподавал?

— И в университете тоже, но больше в школе.

— Зануда. Слушай, я, конечно, мудак и козлина, но ты и сам хорош. На кой ты читал мой мусор и катал простыни на форуме? Я заработал себе язву и комплексы!

— Отнеси их психоаналитику. Избежать Бесконечной Бездны — никак?

— Никак. Это сюжетообразующее событие и ключевой поворотный момент. Что ты на меня так смотришь? Я, между прочим, читал учебники по сценарному мастерству и методичку по дорамам.

— Лучше бы одолел школьную программу.

— Братан, это же дарк-фэнтези и китайская литература! В ней должны страдать все: автор, читатели и подлые японские оккупанты! Я просто сливал свой нервяк! Ты что думаешь, если бы бегал с младшим Самолётом наперевес и снимал плащ перед каждой встречной красоткой, то было бы лучше?

Жалкое зрелище. Душераздирающее.

— Девяносто процентов фандома все равно строчат фички про Шэнь Цинцю и Юэ Цинъюаня. Ты понимаешь, что создал Марти-Сью?

— Ой, да кого это волнует, пусть расцветает сто цветов! Стой, ты что, читал данмэй?

Ты не отвечаешь.

Нет, ты это пробовал читать, но кончился на ужасной порнухе. Авторши живых мужчин-то щупали?

— «Он достал из штанов небесное орудие и ввел его в две половинки дивного персика, сокрушив медную девственность Сяо Цзю». Это какая-то дендрофилия пополам с минералогией.

Ровно по этой причине ты обходишь главу Юэ десятой дорогой. Канон, даже настолько дурацкий, свят, как сандалии на ногах Будды, но кто знает, какие черти живут в этом омуте?

— Это ещё не самое плохое!

— Ты что думаешь, меня после собачьего члена в «Подстилке из плоти» что-то удивит?

— Слушай, у всех девочек есть фантазии о нон-коне. Не будь ханжой, не страдай кинк-шеймингом.

— Любой кинк — чей-то сквик. — Под ложечкой вдруг сосет от предвкушения.  — Слушай, а если заработать больше трёх тысяч баллов к арке Бездны, то что тогда?

— Ты сдохнешь на побочных миссиях и филерах, которые сам же и обсирал!

«Пользователь, да вы ебанулись!» — Система нервно икает и, кажется, вот-вот свалится в гибернацию.

— Проверим?

И ты принимаешься за работу, не раз и не два припомнив и «Масс Эффект», и «Инвизячку» и ебучую пиксельную «Финалку».

Здравствуйте, меня зовут Шэнь Юань, и я тут вывожу золотого чокобо: мирю одних, вправляю мозги другим, налаживаю отношения с шиди и шимэй, расследую детективные дела, и все это без отрыва от производства, потому что детей надо учить и помогать с трудоустройством.

День за днём, час за часом ты учишь их читать, понимать и анализировать текст, рассказываешь о том, как строится сюжет волшебной сказки, которая в чистом виде отражение кровавого мифа об инициации.

— Учитель, а как понять, какая версия мифа самая древняя?

Бинхэ поднимает руку и, кажется, вот-вот сгрызет кисточку от нетерпения. Ты очень хочешь поправить отсутствующие очки.

— Есть множество устойчивых мотивов, например, выбор между родством. В более архаичной версии мифа спасают кровных родственников, а остальные как бы находятся за пределами человечности. Но в матрилокальных культурах между братом, мужем и сыном, женщина чаще всего выбирает сына. Или вот ещё параметр: чем древнее миф, тем прагматичнее и разумнее ведёт себя героиня.

— Даже та варварская царевна, которая сначала убила и расчленила родного брата, а потом приготовила жаркое из собственных детей? Это не тянет на разум.

— Не тянет, но до тех пор, пока мы сидим на кочке сыновней почтительности. Царевна — жрица хтонического змеиного божества, она как бы находится вне общества. Если разбирать с точки зрения сказочной роли, то она — помощница героя и дарительница, а ими обычно выступают старухи-людоедки.

Теперь руку поднимает Нин Инъин:

— То есть, герой дважды нарушает зарок, поэтому он проигрывает?

— Нет. Дело в другом.

Как можешь, ты объясняешь детям концепцию рока и неотвратимости. Они сидят пришибленные.

— Как же плохо жили уважаемые предки, — тянет Ло Бинхэ, — учитель, а давайте я мясо по-сычуаньски приготовлю. Я даже для этого шисюна Мина не расчленю, все равно он слишком толстый.

— Я не толстый!

— Я просто пошутил. Но мясо приготовлю, такое точно надо хорошо заесть. Помните, что нам всем снилось, когда учитель про царских первенцев рассказывал?

Еще ты учишь их договариваться, работать вместе, отличать правду от лжи и играть в шахматы.

Вэйци ты со школы терпеть не мог, но шахматная композиция, в отличие от фантазий Самолёта, хотя бы совершенна. Лучше всего играют Ло Бинхэ (ну кто бы сомневался!), Нин Инъин, примазавшаяся Лю Минъянь и ее старший братец.

У Лю Цингэ есть отвратительнейшее свойство характера: он очень умен и наблюдателен, когда не надо. Например, когда заявляется к тебе с ежемесячным бедствием, то есть сантехническими работами.

— Ты почти не играешь на гуцине.

О нет, только не это!

— Настроения нет.

В свое время мама и бабушка отдали тебя в музыкальную школу, ну потому что должен мальчик из хорошей и уважаемой семьи разбираться в поэзии и уметь играть. Поэзию ты полюбил всей душой, как любят живую воду неба, но гуцинь… Нет, инструмент ты освоил, ты вообще родителей любил и не перечил ни отцу, которого видел очень редко, ни маме, которую видел чуть чаще.

Но семь лет сплошного мучительства. И гуцинь в роли зубастого крокодила.

Играть ты выучился механистически точно, соблюдая пальцы, а инструмент всучил сестре вашего комсорга, как только смог.

Лю Цингэ не унимается.

— А на шахматы есть? Чем тебе вэйци не угодило?

Вот же прицепился, как лишай и собака-подозревака!

— У камней нет лиц. Не хочешь сыграть?

Русалочья принцесса слегка краснеет скулами.

— Я не умею.

Почуяв новую жертву, на которой можно ставить всевозможные опыты, ты мысленно орёшь и потираешь руки.

— Научить?

Меридианы тебе положено чистить раз в месяц. Лю Цингэ приходит на пик Цинцзин каждую неделю и всякий раз искренне психует, когда ты уходишь в отрыв и оставляешь его в дураках.

Впрочем, через три луны он уже играет не хуже. А Бинхэ и Инъин, которые вьются рядом, сами не знают, за кого болеть.

Смешно признавать, но кажется, у тебя есть друг.

— Учитель, — Инъин отрывается от проверки работ младших учеников, — а ведь любой роман, где все сложно и непонятно — это ведь шахматная партия, которую ведут между собой книга, автор и читатель.

Ты так поражаешься совершенно очевидному выводу, что сдаешь Лю Цингэ ладью.

— Не смей мне поддаваться! Я не нуждаюсь в подачках!

— Я что, не могу ошибиться?

Ну да. «Путь гордого бессмертного демона» — это тоже книжка и шахматная партия между тобой, Самолётом и Системой. И твоя задача — не только не попасть на кладбище, но и вывести вот этот невинный цветок в ферзи. Цветочек чем-то жутко недоволен.

— Шишу Лю, учитель не поддавался и не жульничал.

Ставка Самолёта высока: Шан Цинхуа хочет хорошо и комфортно жить. Ставка Системы — лила, божественная игра ради игры.

А ты? Ты хочешь всю жизнь вот так – быть орудием чужого сюжета и делать красиво героям, которые не могут жить без подвигов и драконов?

Неизбежная особенность жанровой литературы состоит в том, что герою, чтобы стать героем, всегда нужен Король-Лич.

Это чужая жизнь и чужая сказка.

«Это вызов, Пользователь, — ядовито шелестит Система, — желаете играть в режиме Безумие?»

Ты поднимаешь перчатку. И продолжаешь учить.

Много и подробно ты разбираешь с ними классическую патичку, ах, простите, эволюцию образа героя от истребителя чудовищ, который сам во многом им сродни, до утонченных и славных быстрым разумом учёных.

— Если вдуматься, то злодей — самое несчастное существо в произведении.

— Учитель, а разве он не делает личный выбор?

— Бинхэ, персонаж из книжки не мой или твой сосед. Все гораздо сложнее. В жизни люди бывают сколь угодно плохими, но, во-первых, плохость штука сильно относительная и зависит от теперешнего состояния общественной морали. Например, все мы знаем, что детоубийство — это плохо, как и любое убийство. Но обычные люди, в отличие от заклинателей, не могут владеть своим телом, а на то, чем ты не можешь владеть, в человеческом… в любом обществе налагает лапу более сильный и наглый, а после объявляет это заказом. Мы живём в очень несправедливом мире.

— Да. Иначе самыми уважаемыми и богатыми людьми в мире были бы крестьяне или прачки.

Бинхэ мрачнеет. Сам того не желая, ты попал ему по всем больным местам и танковой колонной протоптался по границам. Можно, конечно, остановиться, но урок должен быть усвоен.

— Хороший пример, Ло Бинхэ. Но никто не ценит труд тех, кого держат за горло, и кто работает от зари до зари. Если говорить предельно широко, то злодей — это всегда очень кривое зеркало героя, его тень. Через образ злодея можно очень легко понять, что приемлемо как для сочинителя, так и для общества в целом. Давайте-ка составим портрет. Какой у нас обычно злодей, я имею в виду не безмозглое и злое зло вроде Скорняка, у которого и личности-то нет, а кого-то посложнее. Ну?

— Очень уважаемый человек!

— Высокопоставленный!

— И репутация у него хорошая!

— Бери выше, безупречная!

— Но стыда и ответственности нет и не было никогда!

— Он умеет находить общий язык со всеми!

— Он нравится всем и ему все сходит с рук!

— Его все жалеют. Особенно девочки. Ой, шицзе Нин, а ты что?

— Ещё одно слово, и я тебя побью. Как девочка и староста.

— Это произвол!

— Слова хоть иногда выбирай, вот что!

— Ай, тихо! Злодей обычно умный, но умный не как там учёные или полководцы, а он как будто видит схемы и ритуалы, по которым все живут, знает, кто что скажет, и использует себе на благо.

Ого! Ничего себе вывод от Мин Фаня, неожиданно. Бинхэ всю дорогу молчит, даёт ответить другим, а потом говорит тяжело:

— На самом деле это все неважно. Из ваших слов получается, что злодей мохнатый, рогатый и синезубый, в то время как это всего лишь обычный человек, который не так выбрал между простым и правильным!

— Шисюн Ло, но ведь злодей считает себя выше всех…

— …и несчастнее всех, потому что ему же надо. Да, злодей ставит себя высшим из высших, но должен же он хоть кого-то любить? Хоть матушку?

— Любить и чтить родителей, вообще-то, положено.

— Я про другое! Учитель, этот ученик до ужаса косноязычен, невежественен и многого не знает, но смотрите, злодей, конечно, может любить кого угодно, но свою власть и себя он всегда любит намного больше!

Кажется, кого-то сильно задело. Класс гудит и только что не стоит на ушах. Ты утихомириваешь заведенных детей и медленно, вдумчиво объясняешь разницу между честью, репутацией и со… Давай не будем про совесть, в родной стране с ней и в твое время было тяжко. Давай-ка лучше про ответственность.

— Репутация — это то, что знают о нас другие. Это долгосрочное вложение, потому что дело мы предпочтем иметь с теми, кто слывет хорошим и достойным человеком. Слава, как добрая, так и недобрая, наполовину создаётся нашими руками, но лишь наполовину. Остальное делают люди, а у людей в головах чаще всего тот ещё вздор. Но честь — это наше внутреннее знание о себе, о том, что мы сделали все, что могли. Так вот, вспоминаем все, что мы читали. Три четверти неприятностей и трагедий в жизни героев и просто хороших людей объясняется тем, что у них…

— …очень плохая репутация, — мрачно заканчивает за тебя Бинхэ, — и треть, если не половину произведения герой, вместо того, чтобы готовить и запускать воздушных змеев, бегает и разрушает репутацию злодея. Это отвратительно. Я так жить не хочу!

Какая потрясающая ирония, особенно если вспомнить, чем закончилась жизнь оригинального Шэнь Цинцю.

— Совершенно верно. Если продолжать использовать метафору зеркала, то герой — мера и отражение допустимого, а злодей — непроницаемого и вытесненного. Злодей — всегда тень. Так вот, неприемлемого и вытесненного всегда оказывается больше. И эмоциональный крючок истории падения выходит острее и страшнее, но о сущности неверного выбора, как о неотвратимости, мы уже говорили. Все свободны. Идите запускать змея, но осторожнее. Сегодня ветрено.

Оставшись один, ты разжигаешь жаровню и подскакиваешь, услышав аплодисменты.

— Ну ты и сволочь, братан Огурец!

Чертов Самолёт все это время сидел под окошком и слушал.

— Спасибо, ты тоже так ничего.

— Вот не стряхивай на меня своих крокодильчиков! Всех злодеев, которых я писал, я сделал такими потому, что сводил счёты! Вы, критики, вечно все усложняете и изобретаете бумагу.

— Да ну?

— Да, черт возьми, ты же не привязывался к зомбакам и хаскам! Крючок — не крючок, ты что, много думаешь об офигенно богатом внутреннем мире японского оккупанта, который трахал твою бабушку, о его моральных терзаниях за этого их дурака Хирохито и судьбы родины? Нет?! Вот и у меня нет! Злодей, как, к слову, девушка недели, должен оттенять главного героя, а не кого-то там отражать!

Ты отпиваешь чай. Хреновый же сорт притащил брат Самолёт, надо дойти до чайной лавки и закупиться на полгода.

От улыбки сводит зубы.

— Ну, тогда понятно, отчего у тебя все персонажи картонки с женской гендерной социализацией.

— Заткнись, или я тебе врежу! Ты чего мне героя пор…

Ты не выдерживаешь и со всей силы прикладываешь Самолёта по носу. На пол капает кровь.

— Задолбал.

— Ты тоже! Делать из порнухи, честнейшей, заметим, порнухи, экзистенциальную драму — да это свинство! У меня упадут продажи!  Читатели меня и тебя тоже, к слову, возненавидят!

Как же с этими молодыми и талантливыми авторами тяжело. Ты начинаешь загибать пальцы.

— Ты мертв, любой текст можно отредактировать до вменяемого состояния, а читатели… Юноша, это не мои, да и не ваши проблемы.

— Еще скажи разобраться со своими интроектами!

— Зачем, когда ты и так все знаешь.

Ты достаёшь носовой платок. Самолёт кривится

— Я тебе это припомню.

— Дай подумать? Устроишь несчастную любовь к какой-нибудь чистой и светлой чахоточнице с белым лунным светом или искажение ци?

— Сволочь и отморозок, а ведь я хотел тебе помочь! Вот скажи, ты в самом деле хочешь превратиться в человека-свинью или любимую наложницу?

Ты прикрываешь лицо рукавом. Кто-то прочитал слишком много фиков с нон-коном.

— Автор, хоть иногда перечитывай собственный ЛОР. Бинхэ вообще-то строго гетеросексуален.

Самолёт начинает истерически хохотать, снося жаровню с углями.

— Я не выкладывал этого в открытый доступ, что я, идиот — потерять аудиторию и деньги? Но почти все демоны би и склонны к садомазохизму. Точнее, я проболтался об этом главе фан-клуба и написал пару тематических фичков с юстом под виртуалом. Естественно, там хотели Бинхэ, а не наоборот.

Ты разбиваешь себе лоб фейспалмом. Так вот из-за чего в прошлом году… в той жизни стонал и холиварил форум?

Ты тогда в очередной раз страдал над второй главой диссертации, и все веселье прошло мимо тебя.

— Отвали от этого ребенка.

— Я-то отвалю, но видишь ли, господин Высокая Мораль, ты, конечно, моральный урод, но ты мой друг! Я не хочу, чтобы тебя изуверски убили и расчленили. И у меня есть план.

— Какой ещё план?

— Что ты помнишь про плод цветка Солнца и Луны?

Тебя так и подмывает сказать, что бунт творения против творца — старый и почтенный сюжет литературы, и, вообще-то, хорошо разработанный, но тебе слишком жаль хрупкое мужское и авторское эго Самолёта. За исключением графомании и порнухи, он неплохой человек.

Он предлагает вырастить тело. Подумав, ты соглашаешься.

Ты не собираешься сбрасывать Ло Бинхэ в Бесконечную Бездну, но держать пару лишних тузов в рукаве не помешает.

Что удивительно, Система молчит, пока вы оба в полной тишине, не обмолвившись ни словом, воруете цветок и напарываетесь на сторожа-змеючку — ещё одну жертву Самолёта.

Цветок будет зреть долго. Ты заводишь на пике Цинцзин сад. Особенной твоей, да и детской любовью пользуется коллекция кактусов, ровно триста штук, и пионов. У твоей бабушки, той самой, историка, тоже был пионовый сад, она под старость заделалась флористом и тащила к себе все, что не приколочено. Тебя с младшей сестрой с июля по сентябрь ссылали к ней каждый год. На духовной энергии уже через полгода цветы прут вверх и уже через полгода выдают соцветия размером с кочан капусты.

Все бы ничего, если б не колорадские жуки.

— Ты, идиот, — спрашиваешь ты Самолёта, — ты ботанику в школе учил?! Это пионы, а не картошка!

— Братан Огурец, дрочи на обоснуй молча! Это фэнтези, а не учебник по биологии.

Ты идёшь и мрачно обрызгиваешь цветы. Так проходит ещё полтора года. В твоей копилке почти три тысячи баллов, и, как и обещал Самолёт, ты изрядно задолбался. Зато есть чем откупиться, а тебя… тебя попускает.

За полгода до арки Собрания Бессмертных на тебя сваливается филлерная миссия, которую, хоть убей, ты не можешь вспомнить: визит во дворец Хуаньхуа, да ещё совместно с Ци Цинци. И награда за нее жирная, аж пятьсот баллов.

Самолёт изображает систему ПВО.

— Умоляю, братан, откажись, у тебя свободное участие!

— Почему это?

— Живые позавидуют мертвым, а ты сам не рад будешь!

И упустить пятьсот баллов? Ты не вчера родился, и в курсе, что нельзя выиграть у чертей. Наверняка в день Икс Система задерет изначальную ставку до небес.

— А конкретнее? Это же неканонная арка.

— Не совсем, она была в черновиках. Социалка, чистая социалка, никаких монстров. Кроме людей, разумеется.

— И все?

— И то! Братан Огурец, послушай меня, ты с твоим характером завалишь все что можно, и облажаешься по полной.

Ты чуть не роняешь свитки.

— На мою тощую задницу, что, покусится старый глава дворца?

— Ты спятил?! Просто не езди. Свали эту работу на того же Лю Цингэ, ну чего тебе стоит?

А пятьсот баллов и двести двадцать в ответ не хочешь?

— Наша русалочья принцесса ещё большее бревно, чем я. Ты что, хочешь дипломатического срача на сто лет, урона по репутации ниже ватерлинии и войны?

— Вот не надо делать из моего персонажа помесь монстра и колосящегося бревна!

Боженька Онанист, что же ты не только пишешь и читаешь, но и слышишь жопой?!

Ты разворачивается и уходишь. И велишь Нин Инъин и подтянувшемуся Мин Фаню собираться.

— Учитель, — спрашивает тебя загрустивший Ло Бинхэ, — а можно я поеду с вами?

Ты останавливаешься. С одной стороны, старый глава дворца был наставником и твоего предшественника, и матери Ло Бинхэ, а с другой… история ее смерти прописана Самолётом до крайности невнятно.

— Бинхэ, а кто же присмотрит в мое отсутствие за пиком и учениками? Я хотел поручить это дело тебе, как самому способному и ответственному.

У Бинхэ полыхают даже уши. За последние три года он вытянулся и скоро перерастет тебя, но сейчас напоминает журавля-подростка, который не знает, куда девать слишком длинные ноги и крылья. Этот ребенок очень любит похвалу, до которой голоден до сих пор.

— Учитель, мы договорились с Мин-сюном. Он просит освободить его от этой чести.

— Чего вдруг так? И почему он не просит лично, а прячется за твою спину?

Не то что эти двое возлюбили друг друга, но ты сделал все, чтобы вправить обоим мозги. Пока между ними уважительный нейтралитет и соперничество, в том числе и в дисциплине «кто больше получит по шее от наставника».

— Мин-сюну очень стыдно, но он поссорился с девушкой, которую любит. С ученицей дворца Хуаньхуа, и боится не удержать сердца, в то время как этого ученика… этот ученик никому неизвестен. Учитель знает, что Бинхэ не любит выставляться. Обещаю, я не опозорю вас.

— Хорошо. Позови Мин Фаня.

Пришедшему Мин Фаню ты говоришь, что уважаешь его чувства, а чтобы не хандрил, загружаешь работой от горло. Мин Фань смотрит пораженно:

— Учитель, я не смел об этом и просить! Я и не думал, что о моих горестях кто-то знает, но учитель видит все!

Бинхэ украдкой улыбается. В дороге ты подзываешь его.

— Ты словчил.

Ученик и не думает отпираться.

— Этот скромный лишь старается быть внимательнее к ближним. Разве от этого кто-нибудь пострадал? Шисюну поездка была бы в тягость, а я лишь хотел быть подле учителя. Наши цели совпали, каждый из нас получил, что хотел, так в чем же моя вина? Разве вы не учите нас видеть слабости противника и обращать их себе на пользу?

Вот же малолетний макиавеллист-липучка!

— Бинхэ…

— Но этот ученик правда не понимает. Он не крал чужого имущества, не уводил чужой жены, не отнимал хлеб у сирот, не надругался над святынями, но наставник смотрит на Бинхэ так, словно он совершил девять величайших преступлений и нет ему прощения. Неужели я расстроил вас? Учитель, вы что, надо мной смеётесь?

На глазах Бинхэ блестят слезы, а голос звучит до крайности обиженно и задето.

Все правильно. Это чудище малолетнее великолепный актер и принялся обтачивать об тебя коготки. И надо объяснить ему, что к чему, пока это не обернулось навыками манипулирования восьмидесятого левела, как у благородной супруги из гаремника. Ну да, в отличие от тебя, у мальчика высоченный социальный интеллект. То, что далось тебе кровью, потом и слезами (хреново быть тихим шизоидом) для него — первый класс музыкальной школы.

— Бинхэ, у других людей есть своя воля. Пользоваться чужой слабостью можно и нужно на поле боя или в интригах, но не передавая соседу палочки. Если бы ты действительно договорился, то я бы порадовался за вас обоих. Взрослые люди должны забыть обиды и уметь сотрудничать, но так… ты воспользовался моей властью, чтобы добиться своих целей. Как думаешь, мне это приятно? Как бы ты чувствовал себя на моем месте?

Теперь Бинхэ вполне искренне опускает голову, но в глазах все равно мелькает досада.

— Бинхэ лишь хотел быть подле учителя. Он не думал, что из его слов и действий со стороны может показаться, что он относится к учителю, как…

А вот это уже искренний и неподдельный стыд.

— Как кто?

— Как талантливая супруга к любимому пёсику. Бинхэ обещает больше так никогда не делать и примет любое наказание.

И ведь пока не назначишь наказание — не уймется. Нет, слова «достаточно твоего искреннего раскаяния» не хватает.

Весь последний год ты живёшь как на супервулкане. И дело не только в Бездне, чтоб ее, но и в психофизиологии. Деточка выросла и пробует твои границы на зуб.

— Как приедем, попроси в библиотеке дворца «Сказание о деве-Фениксе из Холодного Дворца».

— И все? Учитель надо мной смеётся!

— Там три тысячи страниц стихов, утонченных убийств, распутства всех со всеми, нет счастливого конца и много авторского занудства. И мораль, от которой даже мне плохо.

На лице Бинхэ ужас пополам с обречённость.

— Воистину учитель суров. Может, мне лучше помыть полы, воевать с жуками и получить десять ударов дисциплинарным кнутом, чем…

Опять двадцать пять!

— Не ной! Первое слово, ученик, дороже второго.

«Плюс сто баллов, пользователь. Вы как там, ещё не заебались?»

Ты даешь шенкелей коню. Тебя нагоняет Ци Цинци.

— Грешно злорадствовать над товарищем и братом, но я со своими девицами переживаю такое каждый год.

Широким жестом она достает из выреза своего ханьфу фляжку с вином.

— Держи. Тебе надо. Не просади печень через пару лет, когда будешь разгонять кошачьи бои влюбленных в него девиц.

Вино непривычно вяжет язык. Самолёт, откуда у фэнтези честное каберне?

— Вот спасибо.

— Всегда пожалуйста. На твоём месте я бы радовалась, что этот белый лотос не девица и в подоле не принесёт!

Чудесное утешение, а главное, вовремя.

«Система, а Система, а если я сам от такой жизни в Бесконечную Бездну прыгну?»

«Пользователь, там нет клиники неврозов, не надейтесь. И гарема из горячих демониц — тоже».

Во дворце Хуаньхуа вас встречают, как дорогих гостей.

Тебе… вот давай честно, тебе здесь не нравится все. И здешняя вежливость, и как будто приклеенные улыбки, а меньше всего тебе нравится улыбка и невербалика старого козла — твоего учителя.

Слишком он напоминает тренера Тан-эр.

Твоя младшая сестра занималась спортивной гимнастикой, и в средней школе она перешла к другому тренеру. Поначалу все было замечательно, а потом к тебе, уже не столь зелёному юнцу, пришла Тан-эр и спросила, нормально ли это, если взрослый мужик то и дело поправляет ей купальник и просит задержаться после тренировки, и заходит в раздевалку.

Ты пошел к матери, которая, слава всем богам, несмотря на немаленькую должность, была вменяема. Мама велела Тан-эр всюду ходить с диктофоном, выбила освобождение от занятий на месяц, а сама наняла человека, который раскопал это дело за две недели и не только нашел других пострадавших, но и предъявил железные доказательства.

Разразился грандиозный тайный скандал, а ведь тренер сестры был такой приличный с виду человек. Это не спасло его от приседания на семь лет. Сестре пришлось уйти из спорта. Взрослые дяди и тети из федерации тонко намекнули маме, что всегда можно и допинг найти, и поломать карьеру, не говоря уже о сплетнях и клевете. Принимайте на себя ответственность, если уж решились вывесить грязное белье на всеобщее обозрение. Мама сдала назад.

И теперь, глядя на величественного, как белый журавль, старого Хозяина Дворца, ты чувствуешь ту же самую липкую муть, что и при разговоре с тренером Тан-эр.

Ты стараешься слушать внимательно весь тот идейно правильный речекряк, что тебе несут. И наблюдаешь.

Пока все идёт чинно и пристойно. Старый Хозяин Дворца смотрит на Бинхэ с умилением:

— Какого талантливого ученика воспитал мастер Шэнь, и как этот юноша похож на мою драгоценную, обожаемую Су Сиянь. Я относился к этой девочке, как к жемчужине на ладони. С тех пор, как она умерла, звёзды померкли, а солнце закатилось.

Боги, какая высокопарная манера выражаться. Так, прекрати ревновать, Ло Бинхэ — не твоя собственность.

— Этот Шэнь благодарит наставника за столь лестные слова. Бинхэ и впрямь очень талантлив.

— И, конечно, во всем подобен лучшему нефриту!

— Этот Шэнь не смеет судить. Моя задача была лишь не испортить этот ясный ум и чистое сердце.

Спрячь морду за веером, у тебя же выражение лица «скажешь слово — оторву все, что отрывается». Не вертеть тебе, мастер Шэнь, хитроумные интриги.

— Твоя скромность похвальна, ученик. Но и ты и сам очень переменился. Слово чести, этот старик не узнает тебя. Ты будто стал другим человеком.

— Разве люди не подобны рекам? Разве не должен благородный муж стремиться к скромности, сдержанности и простоте?

Ты от души не выносишь национальный дискурс, а все эти благородные добродетельные мужья в твоих глазах мудаки и высокомерные чистоплюи, зачарованные собственной добродетелью, но убери уже кирпич!

— Ты верно говоришь, ученик, и этот мастер счастлив, что ты сумел перерасти обиды, как деревце кадку. Если бы ты позволил мне дать несколько уроков твоему юному ученику, то сердце этого старика возрадовалось бы, а в душе расцвели орхидеи, хризантемы и зимняя слива! Как был бы счастлив я поделиться своим опытом с молодежью!

Формальных причин отказываться нет. Но ты помнишь, какую непримиримую войну объявил Хозяин Дворца папаше Бинхэ, и как не успокоился, пока не загнал несчастную змеюку под гору. Ты соглашаешься и настаиваешь, чтобы уроки давались не только Бинхэ, но и другим ученикам, и сам ходишь на занятия.

— Этот Шэнь желает вспомнить молодость.

Все вопиюще прилично. У тебя раскалывается голова. До следующего сеанса чистки меридиан ещё две недели, но у тебя все дрожит перед глазами.

К вечеру начинаются галлюцинации. В ушах звенит то смех, то серебряные колокольчики, за углом то и дело мелькает алая вуаль. Что здесь делает Ша Хуалин, какой гуй ее принёс? Ты заглядываешь за колонну, но находишь там лишь страстно целующуюся парочку и тихо сваливаешь.

Дворцовый целитель категоричен:

— У мастера Шэня сильнейшее переутомление. Показан полный покой и пионовая настойка.

— А учить за меня кто будет?

— Это не мое дело, — с милейшей улыбкой профессионального садиста целитель достает из футляра серебряные иглы, — скажите, мастер Шэнь, живёте ли вы полной жизнью?

Ты не понимаешь вопроса, о чем и говоришь. Целитель поднимает на тебя влажные глаза:

— Живёт ли мастер Шэнь искусством внутренних покоев?

Ты все ещё не понимаешь. Целитель теряет терпение:

— Возлежал ли мастер Шэнь с мужчиной или женщиной?

Ты так обалдеваешь, что задаешь встречный вопрос:

— А вы?

Целитель прикрывает лицо рукой:

— У мастера Шэня переизбыток энергии Ян, отчего страдает его печень. Также у мастера Шэня много гнева.

Говоря иначе, банальный недотрах, политкорректный вы юноша.

— Пиявки или иглоукалывание?

— Найти себе спутника на тропе совершенствования. Мастер Шэнь весьма красивый мужчина, думаю, к нему выстроиться очередь желающих, если ещё не. Я бы не устоял.

Ты кашляешь, да что там, у тебя сейчас кровь из всех цицяо пойдет.

— Юноша, этот старик весьма польщён, но он предпочитает сношать мужчин и женщин в непредназначенные для этого природой отверстия.

— Это в какие же?

— В мозг.

Юноша кокетливо опускает ресницы.

— Никогда не пробовал этой практики, но уверен, в исполнении мастера Шэня она незабываема. Если надумаете, — тебе торжественно вручают карточку, — этот скромный будет счастлив расширить собственные горизонты.

До своих покоев ты доходишь ощупью, и сам себе напоминаешь персонажа анекдота: «Какой, к черту, секс, граната в руке!» Ты засыпаешь сразу же, едва коснувшись подушки, чтобы подскочить посреди ночи от брани, грохота и криков.

— Наставник Шэнь, госпожа Ци! На помощь!

Ощупью схватив верхний халат и меч, не приходя в сознание и толком не проснувшись, ты бежишь на крик.

Кричат из спален ваших барышень.

Возле дверей собрались заведенные, ничего не соображающие от похоти воспитанники дворца Хуаньхуа. Девочки забаррикадировались от них в комнатах, но двери вот-вот не выдержат напора. Из-за двери раздаются чьи-то громкие стоны, от всего происходящего так и фонит не то дурацкой молодежной комедией про потрахушки, не то фильмом ужасов, а волна сладострастия просто доваливает сверху. Этого тебе хватает, чтобы проснуться, сотворить водяную плеть и отхлестать стадо озабоченных обезьян.

— И где же ваше гостеприимство!

— Мастер Шэнь, — протрезвевшие засранцы плачут от унижения и стыда и валятся тебе в ноги, — но ваши девы сами нас пригласили выпить и поразвлечься! Мы ни при чем!

Ты громко щелкаешь плетью. Самолёт, это что, арка полового воспитания?

— Молодые господа, во времена моей юности если дама говорила «нет», даже когда ее воздыхатель не смог сдержать желания отворить яшмовые двери, то он разворачивался и уходил медитировать над собственными ошибками.

— Вышли вперёд, — нарушает тишину Ци Цинци, — руки по швам! Ну-ка, дыхните!

Ученики дворца дисциплинированно выдыхают. Ци Цинци оборачивается к тебе:

— Прекрасно! Мало того, что они пьяны как свиньи, так ещё и отравились демонической пыльцой, от которой все встанет даже у мертвого. Упали — отжались!

Прибегают взрослые и слуги дворца. Толпу озабоченных утаскивают протрезвиться, а вы с Ци Цинци остаётесь перед закрытыми дверями.

Через минуту раздается напряжённый голос Нин Инъин:

— Кто там?

Ты ничего не можешь поделать с собственной глумливой натурой и блеешь тоненьким голосом:

— Ваша мама пришла, молока принесла!

Рассерженная Ци Цинци выдает тебе по шее.

— Нашел чем шутить, старый упырь! Девочки, откройте. Это мы, и мы трезвые.

За дверями сидят напряженные, как струна, барышни, и почему-то запыхавшаяся Лю Минъянь. Из-под стола торчат чьи-то сапоги. Бинхэ и Нин Инъин сидят на сундуке и доверчиво держатся за руки. Выражения лиц у обоих — будто высиживают драконьи яйца.

— Шэнь-шибо, наставница Ци, это всецело наша вина.

Лю Минъянь падает на колени и не смеет поднять головы. Ты в который раз разбиваешь себе лоб.

— Это я предложила поиграть в бутылочку и кувшинчик, и я, будучи старшей, разрешила использовать вино. Произошедшее — моя ответственность.

— Совершенно верно, барышня Лю, — говорит старый глава дворца, вошедший в гостевые покои во всем своем великолепии, — это всецело ваша ответственность. Вы повели себя неосмотрительно, неразумно и чуть не испортили жизнь младшим ученикам дворца! Мастер Шэнь, госпожа Ци Цинци, я прошу сурово наказать эту ученицу. Эта девушка не ведает последствий своих действий, а они могли быть воистину страшны.

Дети падают ниц, выражая почтение и раскаяние.

Вы переглядываетесь с Ци Цинци. В ее глазах предупреждение: не козли.

Ты в бешенстве.

То, что ты собираешься сделать — это лютый, лютейший ООС, но тебе Марианская впадина по колено.

— Лю Минъянь, ты называешь себя виноватой. Я не стану с тобой спорить, но вот представь, что ты идёшь по склону горы Цинцзин и видишь этого мастера голым, пьяным и избитым. Что ты сделаешь?

— Позабочусь о мастере Шэне и вломлю тем, кто посмел на него напасть, так, что они сами будут молить о смерти. Так учит поступать нас наставница Ци. Мы всегда защищаем своих.

— Хорошо. Если это будет другой человек, мужчина или женщина, не важно?

Ци Цинци аж приосанилась. Имеет право, Лю Минъянь очень хорошая девочка.

— Я помогу пострадавшей и пойду пинать власти. То есть, доложу главе ордена или другого поселения.

— Хорошо, если это окажется душегуб?

— Я снова окажу помощь, и как только он придет в себя, сдам его на руки главе или любому другому старшему.

— Мастер Шэнь, эта ученица рассуждает, как женщина. Женское сердце более мягкое.

Ага, пусть скажут это твоей матери, обеим бабушкам и Тан-эр.

— Шичжи Лю, как бы повел себя твой старший брат?

— Брат бы помог, вломил бы нападавшим, а потом пришел к вам, потому что, цитирую: «Шэнь Цинцю же умный, пусть придумает что-нибудь». Но если бы избили мастера Шэня, то Минъянь не берется предугадать последствия. Это не наши крокодилы, пусть спасают себя сами. Если будет, что спасать.

Это называется «сложные чувства». Ты задаешь следующий вопрос:

— Лю Минъянь, вернёмся к исходной точке. Помогая мне или любому другому человеку, ты ведь не станешь спрашивать, а что я сделал, что меня побили?

— Нет, конечно. Это не мое дело. Мое дело помочь, а не судить. Ни я, ни пострадавший не отвечаем за чужую бессовестность и дурь.

Теперь Ци Цинци только что не показывает язык. Ученики, и особенно Бинхэ с Нин Инъин, не смеют шелохнуться.

Выясняется, что игра была, тискались и целовались все добровольно, как и пили вино, пока… пока ученики дворца Хуаньхуа не сошли с ума и не бросились рвать на барышнях одежду.

Девочки молчат. Они знают, что младшие адепты — это пушечное мясо, которым без колебаний пожертвуют ради блага школы.

— Здесь пахнет демонической энергией, — со значением говорит старый Глава Дворца, — мои ученики слишком невинны и воспитанны для такого, значит, это ваши. Так что же здесь произошло?

— В этой комнате нет и не было демонов, — отвечает Лю Минъянь, и ты по одному наклону спины понимаешь: она врет.

Как минимум один демон здесь есть. Вот он, дрожит у сундука.

Надо отвлечь старого главу. Ты продолжаешь расспрос, ты не даёшь сбить себя с толку.

— То есть, Лю Минъянь, ты признаешь, что нападавший был человеком с умом, совестью и свободной волей, и что он совершил выбор?

«Пользователь, — начинает верещать Система, — дипломатический эпик-фейл, вы потеряете две тысячи баллов, притормозите, Шэнь Цинцю бы никогда!»

«Он никогда, но я играю на очках парагона, а не ренегата!»

— Минъянь признает это.

— То есть признаешь, что тот, кто напал на меня — такой же человек из плоти и крови, а не разгулявшаяся стихийная сила, которую надо унимать и умиротворять?

— Сяо Цзю, — начинает велеречиво Хозяин Дворца, — прошу тебя, не передергивай. Мои ученики не могли владеть собой, в отличие от подлеца и душегуба, который знал, на что шел. Готов поспорить на что угодно, что ученицы пика Сяньшу сами пригласили молодых людей и по доброй воле целовались с ними. Дело молодое, а ты раздуваешь из песчинки пыльную бурю, и из капли — водокрут. Я не хочу ссориться, наступают смутные времена. Заклинательские школы должны сплотиться. Просто накажи виновную. Разве мы зря подписали договоры о сотрудничестве и дружбе?

— Глава дворца, я беседовал со своей подопечной, а не с вами. Твои доводы, Лю Минъянь, разумны и взвешены, но скажи, почему тебе не приходит в голову применить их к себе и к тому, что произошло? Назови хоть одну причину, почему ты должна отвечать за чужую невоздержанность. Или что, ученики дворца Хуаньхуа непроходимо глупы?

На этот вопрос не может ответить никто. По всем здешним канонам твое поведение — редкостное, редчайшее хамство. Ты сейчас с треском проебываешь два с половиной года собственной работы.

Но знаешь, дорогуша, достоинство стоит дороже баллов.

В нарушение этикета, ты говоришь Лю Минъянь «Поднимись» и помогаешь ей встать. Пора готовить себе красивый гроб и закопать собственную репутацию:

— Заклинатели Цанцюн Шань привыкли называть своими друзьями людей, а не собачью свору во время гона. Если Глава Дворца Хуаньхуа не смог научить своих младших, как надлежит себя вести, не привил им ответственности, то мне жаль, и я скорблю. Отныне между нами пролегла обида. Мы собираемся и покидаем этот дом сей же час.

— Неблагодарный ты мальчишка! — несётся тебе вслед. — Так-то ты уважаешь учителя, обычаи и законы, где почтение к отцу?!

Ты смеёшься. Твое терпение, и без того невеликое, лопается с треском.

— Глава Дворца, есть разница между почтением к родителям и раболепием.

— Раньше тебе это нигде не жало!

— Прежнее мертво, а будущего ещё не случилось.

— Ты об этом пожалеешь!

— Не сомневаюсь. Но если в городе чума, лекарь все равно исцеляет.

«ООС! ООС в кубе! Пользователь, вы что за экзистенциальную драму развели, вы что перебегаете дорогу на красный свет и морозите себе уши! Минус две тысячи баллов!»

Дома ждет скандал от милейшего Юэ Цинъюаня, который, не успеваешь ты разобрать вещи, вызывает тебя к себе, наливает, как вежливый хозяин, чай, а едва ты отпиваешь первый глоток, выпаливает яростное:

— Сяо Цзю, что ты вытворяешь?!

Не то чтобы ты такого не ждал. Величайшее достоинство Юэ Цинъюаня в твоих глазах состоит в том, что он вменяемый и договороспособный начальник, который не мешает тебе делать свою работу. Два года вы удачно сосуществовали, и ты проникся к картонной неписи большим уважением.

Юэ Цинъюань был неплохим человеком, если бы не два глобальных недостатка.

Первый: он все же типичный конфуцианский мужик с культом должного и приличий.

Второй: о, эта гордыня в сияющих одеждах жертвенности!

Впрочем, ты тоже не подарок. И змея тебя кусала та же самая, просто твоя гордыня выглядит как несовместимая с жизнью дурость, ты скорее умрёшь, чем попросишь о помощи. И давай честно, ему с тобой тоже не слишком приятно.

Ты выдыхаешь и спрашиваешь:

— Глава Юэ, а я должен был молчать? Или мне следовало наказать невиновных и наградить непричастных?

Юэ Цинъюань изумлённо раскрывает глаза:

— Раньше бы ты не задал такого вопроса.

— Раньше было раньше.

— Объясни же мне причину этой перемены?

Вопрос звучит до крайности задето. Ты чувствуешь себя последней сволочью, нельзя кормить любимого персонажа тоннами стекла, но ты все ещё работаешь здесь злобной ведьмой, додаешь всем конфликта.

— Представь себе, что я, тот, которого ты знаешь, скоро умрет.

Это отвратительная манипуляция в духе матери твоего отца. Она тоже любила говорить о том, что скоро умрет, что ее совсем не любят, и что хоронить надо вон в том зелёном платье. Отец из-за этого лез на стенку, а бабушка… Ваша бабушка со стороны матери затягивалась сигаретой и говорила, что сестрица Шэнь ещё до столетнего юбилея КНР доживёт.

Спойлерить — так по полной.

— Сяо Цзю, это низко, так играть моими чувствами! Шиди Му сказал, что твое здоровье в полном порядке.

— Это так. Но мне или тебе на голову может сорваться… да хотя бы камень. Или не повезти на ночной охоте. Жизнь штука непредсказуемая. Ни ты, ни я не можем ручаться, что увидим рассвет. Или за то, что случится лет через пять.

— Понимаю. Жизнь происходит здесь и сейчас. Сяо Цзю, это достойное мнение, но оно не отменяет твоей вины. Не пойми меня неправильно, в душе я с тобой согласен. Ты поступил достойно и благородно, заступившись за наших барышень, но…

— Но в какое положение я ставлю тебя?

— Верно. Кроме справедливости существуют ещё общественное мнение и договоры! И ты их одним движением выкинул в окно. Разве можно было ссориться с главой дворца Хуаньхуа?

Это подлый, подлючий прием, но ты ведь не обещал, что будешь играть по правилам.

— Юэ Ци, — спрашиваешь ты тихо и ласково, — а если бы на месте Лю Минъянь оказался я? Ты бы тоже мне говорил про договоры и политику?

Ты нарываешься, ты ещё как нарываешься, и сам того почти не желая, попал по больному месту.

— Сяо Цзю, ты ставишь меня в неловкое положение. Если я скажу да, то буду в твоих глазах подлецом. Если нет… Сяо Цзю, я глава школы. В отличие от тебя, я не могу позволить себе благородства за чужой счёт.

— Глава, ваша совесть принадлежит вам. Я не смею на нее покушаться. Равно как и на вашу честь.

Нельзя, нельзя так троллить человека, который искренне хочет найти выход из этого змеиного клубка.

Особенно если это твой начальник. Хорошо, давай признаем, что тебе понравилось пробовать чужие границы на зуб, вон как злится и краснеет.

— Мои честь и совесть ничего не имеют против твоих покусительств, но, Сяо Цзю, есть иерархия. Есть порядок старшинства. Я должен тебя примерно наказать. Ты публично и на коленях принесешь извинения главе Хуаньхуа. И признаешь, что погорячился. Мы не можем позволить себе терять союзников. Оставь подвиги и неуступчивость юным. Зрелым мужам подобает вести себя иначе.

Твое уважение к Юэ Цинъюаню разлетается на тысячи осколков.

Ты встаёшь и пожимаешь плечами.

— Нет.

Ты встаёшь и уходишь.

— Стой, ты куда?! Мы не закончили!

Ты оборачиваешься. Выдыхаешь. Хочешь узнать человека до дна — посрись с ним и посмотри, как он себя поведет.

— В пещеры единства душ.

— Я тебя не отпускал!

— У меня есть своя воля. Этот Шэнь понимает, глава школы обязан соблюсти приличия и беречь нашу общую репутацию. Этот Шэнь, если уж на то пошло, умеет считать до трёх. Этот Шэнь, будучи заместителем главы, сам назначает себе достаточно суровое наказание: год уединенной медитации в пещерах Линси, где он будет размышлять о своих ошибках. Больше этот Шэнь не скажет главе ни слова.

Как тебе такой бунт на коленях?

— Сяо Цзю, это свинство! Ты пользуешься моим к тебе отношением и плюешь на законы и условности!

Уже на выходе ты оборачиваешься и тихо припечатываешь, вбивая последний гвоздь в крышку ваших отношений.

— У главы всегда есть дисциплинарный кнут. Этот Шэнь советует главе вспомнить одну истину: тот, кто предпочтет войне позор, получит и войну, и позор.

— Мастер Шэнь, это уж слишком! Извольте остыть и пройти к себе!

Естественно, ты не слушаешь и идёшь прямиком в пещеры, передав через слугу записку ученикам, что на время твоего отсутствия главная по учебе Нин Инъин, а по хозяйству — Ло Бинхэ.

«Минус триста баллов за дешёвый драматизм и привычку рисоваться»

«Система, иди к гуям».

«И сто за посылание меня! Вы что, решили так откосить от арки Бесконечной Бездны?!»

Ты ничего не отвечаешь. Ты все ещё очень зол.

По-хорошему, с такой проблемой надо идти к психологу, но у Самолёта, помимо нагибаторства и жарки девственниц, третий любимый кинк — хуй животворящий.

Ты садишься в медитацию и начинаешь перебирать четки.

Давай по порядку: тебя все задолбало — это раз. И особенно вот это лицо в зеркале каждое утро. Тебе надоела чужая роль, у тебя едет крыша, твоя память выкидывает фокусы, изредка показывая, что сначала творили с твоим предшественником, а потом и он творил с другими детьми. Ты не вывозишь, ещё немного, и ты допрыгаешься до нервного срыва и…

— Твои засранцы и засранки с пика Сяньшу, — голос Лю Цингэ звучит как из другой вселенной, —  сначала намяли бока мои засранцам, а потом наваляли ученикам с пика Цандюн и ученикам Шан Цинхуа.

Ты открываешь глаза. Лю Цингэ сидит точно напротив.

— Дай-ка руку.

— Недавно же чистили…

— Руку дай.

Ладонь у Лю Цингэ неожиданно горячая.

— Спасибо тебе за Минъянь. Она, — уши у русалочьей принцессы трогательно горят, — просила передать тебе какую-то книжку. С меня должок.

Рядом с тобой стоит корзинка с письмами, а сам Лю Цингэ для разнообразия не в белом, а в черном. К слову, ему очень идет.

— Не бери в голову, — теперь ты говоришь искренне, от настоящего себя, — на моем месте мастер Лю сделал бы то же самое.

— На твоем месте я разобрал бы дворец Хуаньхуа по камню, а после сказал бы, что так и было.

— Ну и что учинили мои засранки и засранки? Расскажи подробнее.

— Гражданскую войну. И забастовку. С талией.

— Что?

Причем здесь итальянская забастовка? Ну, Бинхэ, ну, Инъин, спелись!

— Они выполняют все правила и устав… как топор. И говорят, что не прекратят, пока тебя не выпустят.

— Я сам сюда пришел. По доброй воле.

— Расскажи это ивовым девам. — Твой посетитель извлекает из корзины кувшин вина. — Ци Цинци передала. Сказала, что выпьет вторую с тобой, только когда ты выйдешь. Ну, или она тоже уйдет в затвор, когда ее все достанет.

Ты заходишься в приступе кашля.

— А расскажи-ка подробнее. И давай-ка выпьем вместе. В одиночку надираются только горькие пьяницы.

— Ты что, говоришь, что тебе нужен собутыльник, напрямую? Что сдохло в Бесконечной Бездне?

Ты разливаешь вино по чарочкам и поднимаешь тост:

— Тяньлань-цзюнь с семейством, не меньше.

Со слов Лю Цингэ выходит, что орден охватила вяло ползущая гражданская война. В том, что мастер Шэнь поступил правильно, не сомневались почти все, но…

Но половина глав пиков и их учеников была уверена, что надо было все же соблюсти приличия, тихо отравить кого надо, а потом церемонно отрыдать у гроба, а вторая половина обозвала первую лицемерами. Осиротевшие ученики Цинцзин не испугались наказания и сказали, что освобождают себя от приличествующего поведения, пока учителя не выпустят, а они так, погулять вышли. Юэ Цинъюань сам не рад, что все так обернулось.

Тебя разбирает смех. Кажется, за три года ты превратил змеюшник в неплохой коллектив, научил отстаивать свои права и стоять горой друг за друга. Рисуй себе звёздочку на фюзеляже.

— Ты ведь не раскаиваешься.

— Ничуть.

— И правильно.  Если бы ты попробовал запеть про негодного мастера Шэня, я бы решил, что тебя заколдовали обратно и дал бы тебе по шее.

— Чего?!

— Того. Не считай своих детей за дураков. Они решили, что ты полжизни ходил заколдованный, а потому злой, но на их молитвы прилетела небесная фея, поцеловала тебя, и все стало хорошо.

До чего глумливая рожа!

— Шиди Лю, ты сам-то в это веришь?

— За кого ты меня принимаешь? Я взрослый человек и знаю, что одними поцелуйчиками дело не ограничилось. Хоть как ее звали?

Это что, очередная версия «все беды от недотраха»? Ты чуть не разбиваешь себе лоб.

Ей-право, скоро у тебя вырастут рога.

— Ну и зачем тебе?

— Чтобы знать, кому сказать спасибо и благодарить за чудо. Не сиди все время на коленях, иначе через год будешь еле ползать.

Лю Цингэ оставляет тебя одного, а ты разбираешь корзинку, в которой оказывается одеяло, «Учитель мёрзнет», открытки с бамбуком и сосной и…

Письмо от Самолёта. Его ты будешь читать в последнюю очередь. Что там прислала Лю Минъянь?

«Учитель! Эта недостойная не обладает ни стилем, ни знаниями, ни талантами, однако она чувствует неизмеримую благодарность за спасение своей и семейной чести и считает должным поддержать вас в час нужды и печали. Эта ученица просит вас оценить написанную ею безделицу и со всей честностью сказать, стоит ли ей продолжать насиловать изящную словесность, или же все настолько плохо, что Лю Минъянь должна сосредоточиться на учебе и совершенствовании тела и духа, во всем уподобившись старшему брату?»

Будда Амида, ничего же себе дисклеймер про первый фик!

Ты вспоминаешь, как редактировал писанину Тан-эр, и вздрагиваешь. Справедливости ради, сестра писала хорошо. Но она горела по историческим гаремникам и часто выдавала этнографию вместо конфликта. Трудно было ждать иного от историка, после школы Тан-эр пошла по стопам бабушки и училась отлично. Смотреть дорамы с ней было невозможно, она везде находила три тысячи изъянов, была суровейшим адептом матчасти и ругала фандомных сестер за розовые сопли, и все это радостно множились на канонизм головного мозга.

Потом у сестры появилась соавтор: взрослая дама откуда-то с севера, прекрасно разбирающаяся в литературе эпохи Цин, и, о чудо, этнографии стало меньше, а живых человеческих чувств и устремлений — больше.

Два года эти две красавицы переписывались и писали фандомообразующего монстра про Чжэнь Хуань и наложницу Хуэй, а потом грянуло разоблачение, то есть развиртуал.

Умная и понимающая цзецзе, с которой сестра делилась переживаниями, которая неизменно поддерживала ее… оказалась парнем — капитаном полиции. Неплохим, к слову, парнем, Тан-эр, когда остыла, конечно же, простила его за обман, но в день знакомства по квартире летали палочки и мебель. Ты ушел на балкон курить и ржать. Что-то такое ты всю дорогу подозревал.

Ты берешься за текст. Повесть Лю Минъянь о живших в эпоху Вёсен и Осеней тех самых музыканте и дровосеке весьма хороша и уютна, и это несмотря на порой вихляющий фокал. Самое подходящее утешение для затраханного работой человек. По мере чтения ты чешешь себя за подбородок: чувство такое, что славная дева Лю вырезала целые сцены, и как бы не с нежной мужской дружбой. Написан текст как слэш, отчаянно пытающийся прикинуться шлангом, то есть дженом. Ты берешь кисточку и пишешь замечания, что талант у этой ученицы, конечно же, есть, но он нуждается в обточке и огранке.

«Деве Лю следует больше читать и думать о соразмерности частей, о том, что она хочет воплотить и выпустить в этот мир, и меньше любоваться красотой героев».

Через два часа рукопись такая красная, что больше похожа на свадебный наряд.

С чувством выполненного долга ты открываешь письмо от Самолёта, а там… чуть ли не громовещатель.

«Брат Огурец, ты идиот, бессовестная скотина и мудак! Ты хуже радикальных феминисток и всех на свете СЖВ. Ты просрал все, что мог!

Ладно, я тоже хорош.

Слушай, ты ведь был молодым, ты помнишь, каково это, когда трахаться хочется почти все время, а денег нет. Вскрываюсь: я писал фанфики по заказу. Да, из-под анонима! Да, блядь, те ебучие филлеры, за которые ты меня хуесосил!

В общем, дело было так. Мне заказали нон-кон с последующим херт-комфортом для одной из девиц Бинхэ и хорошо заплатили. Все должно было случиться в меру жёстко и с перчиком, но потом утонуть в море флаффа. Какого хера ты полез со своей повесточкой? Ты что, блядь, самый умный, тебе что, больше всех надо?!»

Ты привычно отделяешь автора от текста и пишешь всего два предложения: «Представь себе, да. Вынь правую руку из трусов, не то волосы вырастут».

Если надо объяснять, то ничего не надо объяснять.

Ты садишься в лотос и краем глаза замечаешь даже не движение, не тень, а призрак.

— Бинхэ! Вылези сейчас же!

Ло Бинхэ с бесконечно виноватой рожицей спускается с потолка.

— Давно ты здесь, поросенок?

Бинхэ почтительно хрюкает, но потом, осознав, что на тебя не подействуют ни щенячьи глазки, ни пятачок, жалобно вздыхает:

— Этот ученик пришел раньше Лю-шишу, но не смел потревожить покой учителя.

— Бинхэ, с этим стариком все в порядке. Ты зря сюда полез. Лучше иди и читай, что сказали. Думаешь, я не спрошу с тебя по всей строгости, когда выйду? Сколько страниц ты одолел? Наверняка ни одной.

— Двести пятьдесят шесть! Учитель, — Бинхэ падает на колени и начинает неистово кланяется, всем своим видом выражая крайнее отчаяние, — этот ученик виноват в том, что произошло! Этот ученик — причина вашего затвора! Учитель, умоляю, простите мои малодушие и трусость!

Ты даешь Бинхэ по шее и велишь сесть напротив.

— А теперь — рассказывай.

— Обещайте, что не прибьете этого ученика за все прегрешения разом.

Теперь перед тобой нашкодивший и перепуганный мальчишка, который разбил отцовскую машину.

— Все зависит от того, что я услышу.

— Помните ту демоницу в красном? Ученик сознает, что поступил недостойно и некрасиво, но вместо того чтобы убить Ша Хуалин, подружился с ней. Учитель, она… она хорошая. Но, как все демоны, совершенно невоспитанная. Дао велит любить всех живых существ и сострадать им, но она все время донимала меня, звенела своими колокольчиками и говорила: «Ничего ты не знаешь, маленький белый лотос». Однажды это увидела шимэй Лю, решила, что меня обижают, вломила Ша Хуалин и обозвала ее необразованной дурой, с которой ни о чем, кроме драк и потрахушек, и поговорить-то нельзя.

— Бинхэ, причем здесь дева Ша и твоя вина? И прекрати так горестно стенать, переигрываешь.

— Но я правда расстроен. А связано напрямую. Я заступился за нее и сказал, что если воспитывать человека, говоря, что его предназначение смерть, разрушение и потрахушки, то он даже виноградных улиток будет трахать. И потом шимэй Лю признала, что была неправа, а у демонов не семья, а полный кошмар. Между прочим, Ша Хуалин очень вами прониклась, и говорит, что вы достойный враг, и она, конечно, при первом удобном случае сожрет ваше сердце, но со всем уважением!

— Вот спасибо!

— Я правду говорю. Учитель, вы не представляете, каково жить, когда твои самые близкие люди терпеть друг друга не могут, но терпят ради тебя! Помните, Глава Дворца сказал про демоническую энергию? В тот день Ша Хуалин пришла к нам после ссоры со своим отцом. Я говорил девочкам, что надо быть осторожнее, и что здешние юноши очень подозрительные, но мне сказали, что мечом, если что, владеют все. А потом старый Глава прислал лично мне вина, которое, по его словам, очень любила его покойная ученица. Я успел лишь поблагодарить слугу, а Ша Хуалин вылакала почти весь кувшинчик, а затем…. Затем с ней это сделалось.

— Что сделалось, Бинхэ?

Несчастный ребенок краснеет.

— Учитель, мой язык не смеет тревожить этим ваши уши.

— Потерял уши, говори.

— Хорошо. Она вдруг осыпала всех демонической пыльцой и начала предлагать потрахаться с ней. Особенно мне и шимэй Лю. Ученики дворца Хуаньхуа точно с ума сошли, мы их едва выгнали.

— А Ша Хуалин? Ее вы загнали в сундук?

Быстрый кивок. У тебя от здешнего дурдома кругом голова.

— И сидели вместе с Инъин. Учитель, это не все.

— Говори.

— После того… после того как вы с наставницей Ци ушли, этот ученик принюхался к вину. Учитель… там было любовное зелье вместе со снотворным. За что старый Глава Дворца так меня ненавидит?

«Если пользователь расскажет Ло Бинхэ о его происхождении, его запись будет деактивирована и уничтожена».

Вот же… боженька Система!

— Иногда для ненависти не нужен повод, Бинхэ. Готовься, скоро тебя ждёт большое испытание.

— А… а каким оно будет?

— Я не знаю. Но скажи, ты хочешь стать сильнее? Хочешь узнать правду о том, кто ты?

— Я бы предпочел открыть в столице хороший трактир и посадить сливовый сад, где каждую неделю читают стихи и поют песни, но нельзя же получить все и сразу? Учитель, а вы что, не осуждаете меня за дружбу с Ша Хуалин? Она же демон.

— И что?

«Минус двести баллов за лишнюю толерантность и ООС».

— Демоны же сластолюбивы и коварны?

— Бинхэ, пока демоны не покушаются на тыл этой развалины, пусть делают что хотят, лишь бы по взаимному согласию. Чем больше у тебя друзей и разных друзей — тем лучше. Не потому что демоны талантливее людей на стезе самосовершенствования, а потому что разнообразие лучше одноликости. Среди людей бывают негодяи и просто хорошие люди, почему такого может быть среди демонов?

— Здесь вы ошибаетесь, учитель. Даже хороший демон хочет власти.

— А зачем? Можешь мне сказать – зачем? Власть ради власти это ужасно скучно.

— Ээээ, — Бинхэ чешет за ухом, — этот ученик об этом не думал. Учитель, многие из них бедны и жрут собственных детей. Им надо доверять, но проверять.

И тебе в голову приходит замечательная, волшебная и великолепная идея.

— Бинхэ, а скажи мне, что будет, если среди демонов появится умный и порядочный государь, который займётся делами своего народа, а не будет шляться по человеческим спальням? Государь просвещенный и добродетельный?

— Тогда Бинхэ не завидует этому человеку. Его сожрут за месяц.

Нет, такую удочку обломал!

— Жизнь — не книга. У тебя всегда больше, чем два выбора. Подумай об этом. Иди.

Ты разминаешь затекшую шею. Твой ученик приходит ровно через три дня. Отчитываться о прочитанным. Даже в полутьме пещеры видно, как Бинхэ тошнит.

Ты слушаешь заунывные причитания, а затем начинаешь рассказывать о женской и мужской инициации, о том, как развлекались разные народы.

— На одной гравюре изображена сценка: мальчик в разноцветных одеждах шагает в пропасть, а его собака всеми силами пытается ему помешать. Штука в том, Бинхэ, что мальчик должен шагнуть в пропасть, сгореть и умереть. Только тогда из пепла выйдет взрослый.

— А обязательно гореть?

— Можно отсечь руку.

Завуалированно, как можешь, ты рассказываешь про крутых одноруких, не забыв помянуть Нуаду и Маэдроса. У Бинхэ горят глаза.

— Это нехорошо говорить, но Бинхэ рад, что учитель пока в уединении и его время принадлежит только этому ученику.

— Есть ещё мастер Лю.

— Мастеру Лю вы этого не рассказываете, а мне — да.

Справедливости ради, заявляется к тебе не только Лю Цингэ. Половина визитёров просит извиниться перед главой, вторая говорит, что ты, конечно, хватанул лишнего по форме, но был прав по сути.

Это же заявляет тебе Юэ Цинъюань, почти поймавший Бинхэ за ухо.

— Сяо Цзю, за что ты мучаешь меня?

Ты заходишься в приступе кашля. Самолёт, а Самолёт, а ты точно писал честный гаремник, а не скрытую BL-новеллу?

Слишком уж отношения… больноублюдочные.

— Я? Мучаю? Этот слуга лишь спасает репутацию главы школы и исправляет собственную ошибку.

— Если тебе нужен был отпуск, так бы и сказал. Прошу тебя, забудем об этом, ты принесешь извинения, и все будет как раньше. Мне невыносимо видеть, как ты разрушаешь свою репутацию!

Глава Юэ, в этом есть особое удовольствие, вы даже не представляете какое! На свою беду, ты говоришь это вслух. От тебя отшатываются, как от змеи.

— Ты сошел с ума?

— Нет, а так хотелось.

Ты безжалостно логичен, будто принимаешь завтра экзамен по зарубежной литературе у первокурсников. Наверное, так и выглядит выгорание вкупе с депрессией.

— Сяо Цзю, я понимаю, ты хочешь поступать правильно, но ты выставляешь себя мучеником, а меня — подлецом и насильником, в то время как в действительности все наоборот! Послушай, в политике надо уметь держать лицо и иногда идти на подлости, иначе не добьешься успеха.

Нет, какой пиздец у этого человека на месте личных отношений!

— Хорошо. Что ты приобретаешь, если идёшь на подлость?

— Что за вопрос? Деньги, положение и влияние!

— А теряешь что?

— Самоуважение, но я научился с ним договариваться. Сяо Цзю, пойдем, вернёмся. Для своих детей ты словно отец и мать. Разве мать может бросить своего ребёнка?

— Разве жизнь матери сводится к одному лишь сыну?

— Сяо Цзю! Ты делаешь из них бунтовщиков и портишь их жизни и будущность! Даже твой ученик Мин Фань – а трудно найти юношу более воспитанного! – ходит под дождем, как призрак, и сказал: «Наставник, конечно, не прав и ошибся, и ты, Ло Бинхэ, все ещё деревенщина и мне не нравишься, но я буду последней собакой, если осужу его и не помогу тебе!» Сяо Цзю, ты что, не знаешь, какой проходной двор здесь устроили? Или ты хочешь на мое место? Я с удовольствием тебе его уступлю.

— Я хочу, чтобы глава школы вспомнил собственные обеты. Там ни слова не было о наказании невиновных и награждении непричастных.

В стену летит огненный шар.

Пакостная Система опять включает любимый саундтрек.

Каменная стена пещеры красиво оплавляется.

— Ты упрямый мул! Я понял, уговоры бесполезны. Отныне каждый день я буду приходить к тебе и ныть в уши.

— Я уже сказал. Я выйду отсюда через год.

— Упрямый осел! Злобная скотина!

Вот и поговорили.

Выходишь ты через полгода, точно в день Собрания Союза Бессмертных.

Выходишь не по своей воле. Уважаемый глава Юэ довел себя до искажения ци, а ты следующий по старшинству заклинатель.

Вокруг него вьётся Му Цинфан и тихо бранит тебя прекрасной госпожой, не знающей милосердия. Ты наскоро переодеваешься. Колени немилосердно болят.

Как ты ни пытался откосить и сыграть в самурыло с экзистенциализмом, работу злодея никто за тебя не сделает. Дети встречают тебя восторженными криками и хлопками. Тебе тошно.

— Учитель вернулся!

— Мы хорошо себя вели!

— И много читали.

— И адептов Байчжань посадили в медвежью яму. Это шицзе Нин придумала!

— Мы просто вспомнили с А-Ло рассказы учителя о первобытных племенах и истязаниях вражеских лазутчиков.

Ни о какой езде верхом не может быть и речи. Пить тебе в ближайший год рыбий жир.

Ты даешь детям урок и понимаешь, что Инъин и Бинхэ хорошо справлялись без тебя и смогли не развалить вашу помесь анархии и диктатуры.

Сад кактусов задорно зеленеет.

— Вы отлично справились.

Инъин, совсем взрослая барышня, начинает расхваливать таланты Бинхэ, а тот соловьём вторит ей.

— Учитель, не уходите больше в затвор!

— Собирайтесь.

На собрании на тебя смотрят, как на прокаженного или чумного. Ты держишь лицо и игнорируешь оскорбительные намеки, то и дело осаживая наглецов.

Самолёт… Самолёт выглядит паршиво. Из глав пиков он единственный не навещал тебя. Ты киваешь ему и ждёшь махача, мысленно прося у Бинхэ прощения.

В твоей копилке несчастные двести баллов. Ты неудачник, но тебе плевать.

Ты совсем не готов к тому, что картонное канонное рубилово превратится в гребучую антиутопию, а у тебя, сюрприз так сюрприз, в самый неподходящий момент навернется сила!

Мощь Бинхэ сияет, как звезда, как десять тысяч солнц, как чертова Хиросима. Старый Глава Дворца Хуаньхуа предвкушающе улыбается. Он все видит.

Ты не сможешь ни спасти мальчишку, ни закатать этого упыря в три слоя магмы.

«Арка Бездны открыта».

Гугловский голос безучастен. Ты ищешь Бинхэ, которому плохо, отчаянно плохо, который не контролирует себя.

Счастье, что все вокруг заняты кровавой кашей и не видят вас. Ты  уводишь его с поля боя прямо к раскрытому голодному жерлу.

Если вдуматься — та ещё метафора изнасилования.

Ты говоришь ему прыгать. Бинхэ не верит своим ушам.

Он видит предательство.

Ты садишься.

— Я не смогу тебя защитить.

— Не надо меня защищать! Я сумею защитить и учителя, и всех учеников нашего пика!

— Ты сможешь справиться со всем заклинательским миром? Бинхэ, люди те ещё двудушные твари. Я не исключение.

— Учитель, этот ученик хочет объяснений. Почему я должен прыгать?!

Землю вновь трясет. Ладно, на такое дело не жаль пустить последние двести баллов.

— Из-за твоего происхождения.

— Но разве учитель не говорил, что человека определяет его выбор, а не кровь и не задатки?!

— Да. Я не отказываюсь от своих слов. Твоя мать была самой талантливой заклинательницей нашего поколения. Твой отец — спустись вниз и узнай, что сталось с ним. Бинхэ, мир демонов — не загородное имение бабушки. Тамошние обитатели беспощадны и жестоки. Но там тебе будет лучше и безопаснее, чем здесь.

Перед тобой вновь испуганный мальчишка.

— Все так плохо?

— Я же учил тебя считать. Как скоро к подножию хребта Тяньгун придет армия? Как скоро на тебя объявят охоту? Как скоро всех нас сотрут с лица земли? Иногда приходится делать то, что не нравится, во имя большего и во имя будущего. Ты можешь не послушать меня и умереть в течение года. А можешь прыгнуть вниз и обрести силы. Выбор за тобой.

— Выбор из двух зол — не выбор. Учитель, глава Юэ, узнай он правду, убил бы меня?

— Боюсь, что да.

Лицо Бинхэ становится нечитаемым и жёстким.

— Какая смешная шутка, какая смешная шутка! Чтобы спасти мою жизнь, учитель обрекает меня на лишения и страдания. И сам толкает меня вниз!

— Ты это выдержишь. Ты сильнее меня, храбрее, чем шишу Лю, и умнее, чем глава Юэ.

— Не нужно быть нефритом, чтобы превосходить главу школы! Учитель… а если я не справлюсь?

Ты фыркаешь и обнимаешь это недоразумение.

— Вот что, молодой человек, не прибедняйтесь. А если я вру, — ты широко улыбаешься и говоришь от себя настоящего, доливая все двести двадцать вольт, — можешь вернуться из бездны с мечом и магнитиками, и оторвать этому старому дураку руки и ноги! Я слова тебе не скажу.

— Бинхэ никогда так не поступит с учителем! Вы сами говорили, — глаза у него на мокром месте, — что конфликты надо решать цивилизованно. Ну… я пошел!

— Не высовывайся, по меньшей мере, лет пять!

Твой крик уносит ветер. Тебя… ты сам себя почти не слышишь.

Прыжок Бинхэ воистину эпичен. У тебя разрывается сердце и стоит комок в горле.

— Сукин ты сын, братан Огурец! Даже я прослезился!

В твою копилку вяло падает пятьсот баллов за артистизм. Тебе фигово, как никогда в жизни.

— Цинхуа, — раскатистый морозный голос ты узнаешь сразу, — он лоялен и союзник?

Вблизи Мобэй-цзюнь воистину великолепен. Будь ты по мужикам, непременно запал бы. И обкапал слюной клавиатуру. Братец Самолёт явно писал главы с этой ледышкой одной рукой, а вторую запустил в трусы.

Но ты дохлый и воспитанный кролик, а ещё ты зол до зелёных гуев. И за такие вопросы положено пинать.

— Исландия.

Очень вежливо отвечаешь ты, так что у самого зубы сводит.

— Кто?

— Остров на севере. Очень маленький, злой и гордый. Не уберетесь, — ты обнажаешь совершенно бесполезное лезвие Сюя, — уебу.

— Человек, ты сошел с ума?

— Юноша, а у вас есть диплом психиатра? Я считаю до трёх. Раз, два….

С тихим писком Цинхуа уносит свою эротическую фантазию. Ты мрачно идёшь к своим.

— Ло Бинхэ погиб.

— Как и тысяча триста адептов других школ, и три мои барышни, — Ци Цинци накрывает белыми простынями тела, — их просто затоптали в давке. Мастер Шэнь, мне надо надраться. Я, кажется, обещала выпить после твоего освобождения — вот и повод. Если бы… если бы с нами был Глава Школы… Дворцу Хуаньхуа надо оторвать щупальца за пренебрежения правилами безопасности. Ты был прав от первого до последнего слова.

Вот только ты этому не рад ни на чёрточку.

Просыпаешься ты на чем-то упругом и мягком. На груди Ци Цинци, которую она, как говорит Инъин, ласково именует девочками. Грудь совершенна, прекрасна и подобна пионам и лилиям, но такого жестокого похмелья тебя не настигало даже на первом курсе, когда пить не умел никто. На полу сном праведника спит Лю Цингэ. Вот человек, ему бы в армии служить.

 Судя по весёлым ощущениям, вы явно мешали грушевое с рисовым, а ведь сегодня ещё идти на похороны. Жара такая, что охлаждающие амулеты не справляются. Даже в заклинательских комнатах слышен гнилостно-сладковатый запах.

Ты не спрашиваешь у хмурого Лю Цингэ, прилично ли вел себя. Не до приличий сейчас.

Нин Инъин рыдает, уткнувшись в плечо идеально прямой, точно проглотившей меч, Лю Минъянь. Чудом спасшийся от смерти Мин Фань стоит ни жив, ни мертв.

— Доигрался, — шипит тебе на ухо Шан Цинхуа, — все беды от обоснуя и социально-временной детерминированности. Это твой поганый реализм во всем виноват.

У торопливо вырытой братской могилы невыносимо воняет парной требухой.

Ты стоишь с мрачным лицом и спрашиваешь спокойно и твердо:

— Брат Самолёт, какой, твою мать, реализм в романе, где летают на мечах? Научись уже не путать метод условной объективности, где автор стоит на позиции боженьки, с минимальной психологической достоверностью.

— Я не писал такого мяса! Некоторым редакторам надо отрывать руки!

— С чего ты взял, что это я?

Под твой вопрос к разрытой могиле приносят тридцать восемь гробов. Это ваши.

Так устроен человек, что он никогда не будет сопереживать статистам и мебели, но эти юноши и девушки… все они были чьими-то учениками, многих из них ты знал хоть мельком. Уже нельзя воспринимать их как имя с двумя датами.

— А ты не думал, — шипишь ты в ухо Самолёту, — что этот мир сам себя достраивает и пишет, без твоего на то соизволения?

— Я в него этого не закладывал!

— Жанр дарк-фэнтези обязывает. В нормальном тексте у событий есть причинно-следственные связи. Вот и пожинай, что посеял.

— Господин плохая репутация, заткнись.

Дома ты отчитываешься Юэ Цинъюаню, который всем сочувствует.

— Жаль твоего ученика, Сяо Цзю. Ло Бинхэ был очень талантливым юношей. Ужасная утрата для всех нас.

Кажется, это попытка примириться. Худой мир лучше доброй ссоры, но… ты не можешь извлечь из себя уважения и на каплю.

— Подобная трагедия не должна повториться, – говоришь ты и уходишь, перебирая четки.

В душе пусто, в голове бесятся зеркальные нейроны, у которых вдруг раз, в один миг кончился смысл жизни.

Три года ты учил этих детей, и особенно Ло Бинхэ, думать. Три года твоя жизнь вертелась вокруг того, чтобы этот белый лотос вырос нормальным человеком. Товарищ Шэнь, ты красиво наебал Систему, но нельзя обмануть себя.

Хорошо, тебе плохо как человеку, думай, черт тебя возьми, литературоведом!

Ло Бинхэ — нарративный центр всего этого бардака, все остальные структуры так или иначе сцеплены и спаяны с ним, как и вся система лейтмотивов. Он упал в пропасть — ты свалился на моральное дно. Ну, в теории.

На практике у брата Самолёта все плохо не только с прописанностью персонажей, но и с оппозициями. По сути, хоть сколько-нибудь прописанную систему главгадства дали только Шэнь Цинцю.

— Учитель, — печальная Инъин стучится три раза, как ты учил, — Лю-шишу передал.

В мешочке лежит очередной веер, где на белом поле изображено укутанное снегом кладбище и записка: «Ты потерял ученика, а Минъянь — близкого друга. Ло Бинхэ мертв — вы живы. Можешь меня побить, но у тебя есть другие ученики. Заботься о них, иначе раскиснешь».

Какое трогательное проявление такта и заботы. Ты велишь налить себе чай и говоришь:

— Наших погибших не вернёт никто, но мы в силах сделать их смерть ненапрасной. Прежде чем мы продолжим… прежде чем мы продолжим приобщаться к книжной мудрости, мы накрепко выучим правила поведения в давке и в толпе. Я не желаю играть в трагедии. И не желаю больше хоронить ни одного из вас.

Полгода все идёт почти как раньше, за исключением того, что первая парта теперь навсегда пустая, а потом, после очередного собрания глав пиков ты понимаешь, что нет. Тебя не отпустило до такой степени, что ты автоматически начинаешь составлять резюме, а потом сжигаешь его к гуевой матери.

Ты начинаешь думать, что делать.

Юэ Цинъюань по-прежнему очень хороший начальник. Не пробеги между вами жирная черная кошка, ты бы любил его, как брата.

И дети у тебя хорошие. Бросать их после всего — некрасиво и свинство. У тебя замечательные коллеги, ну, насколько это вообще возможно в третьеразрядной новелле. У тебя появились друзья, а в той жизни…

В той жизни родной отец, когда ты возвращался с очередного турнира или прокалывался на социальном взаимодействии, шутил: ну а что вы хотите от ребенка, которого нашли на пороге института квантовой физики? Это жена убедила меня его взять, я здесь вовсе не при делах.

Два твоих старших брата были нормальными мальчишками, а тебе повезло иметь несколько позорную для мальчика гуманитарную сверходаренность. В жизни это не помогало, и от дразнилок «Свободная касса», как и от драк с одноклассниками, не спасло. От ужаснейших попыток писать стихи — тоже.

Здесь тебя принимают, а принятие дорогого стоит. В конце концов, мы любим своих друзей не за заоблачный интеллект, а за то, что они наши. Ты хочешь все это потерять?

Если ты сбежишь, не будет ни весёлых срачей с Самолётом, ни лекций барышням Ци Цинци и веселого пьянства с ней же, ни шахмат с Лю Цингэ.

Ты в любом случае потеряешь что-то очень важное.

Система молчит, свою сюжетную задачу ты на восемьдесят процентов выполнил, и, судя по острому взгляду дорогого начальства, твоя сюжетная броня либо сдохла, либо вышла покурить.

И давай начистоту, тебе ещё дороги остатки собственной идентичности и памяти. Не хочется однажды утром понять, что Шэнь Цинцю — это ты и всегда им был, а та жизнь тебе приснилась.

Чтобы не забыть, ты начинаешь писать, шифруя свои заметки. Получается нечасто и память подводит, два дня назад ты записал чужое переживание почти не думая, а потом в ужасе смотрел на слова о семействе Цю, о том пожаре.

«Уже не страшно знать, что то, что было мной, причастно к вечности лишь тем, что в ней исчезнет».

Помнишь эти строки? Тебя за них разругали ещё на семинаре, безумно обидно, к слову.

Однажды ты объясняешь ученикам новую тему, вызываешь к доске Мин Фаня. Тот тупит, тот нещадно тупит, и ты вместо привычного раздражения и азарта чувствуешь гнев.

Чужой гнев. Гнев поднимается, как волна.

— Мин Фань, ты что, не понял моих объяснений? Что положено делать при поражении демоническим ядом или пыльцой?

Голос у тебя такой, что дети испуганно зажимаются. Ты хочешь убивать, ты хочешь на волю, ты хочешь обратно, а не…

Нельзя!

— Провести двойное совершенствование, путем вскрытия лекарским ножом потаенной хризантемы, с равным или более сильным заклинателем, вырезать пять чувств и меридианы! Так в учебнике написано, учитель.

Тупица! Невыносимый, невозможный тупица, полное бревно и бездарь, не то что… то грязное животное. Ничего другого оно не заслужило, так ведь? Остальные не лучше, распоясались, как солдаты и прочий сброд, но ты сейчас им покажешь.

Стой. Это не ты. Это совсем не ты. Это не ты даже в дефиците ресурса.

Вдохни и выдохни. Это Шэнь Цинцю поднимает голову.

Он хочет свое тело обратно. Тебе конец.

Духота такая, что невозможно дышать. Невыносимо дарит воротничок нижних одежд. У тебя… у тебя почти нет власти над собой.

И девать дикую злость, от которой ломит виски, куда-то надо.

Ты снимаешь только что закипевший чайник с жаровни.

— Мин Фань, — говоришь ты вкрадчиво и ласково, да так, что у учеников начинают трястись зубы и поджилки, — ещё раз я услышу такую ересь от тебя и кого-то ещё…

Одним слитным движением ты швыряешь чайник о стену, выставив прежде барьер от осколков.

Чайник разлетается в пыль. Дети забывают дышать.

— Если кто-то, — голос твой похож на змеиный свист, — скажет такую ересь на занятиях или на экзамене, то я вылью кипящий чайник на голову этому скудоумному человеку. Садись, Мин Фань. Я не стану оценивать твой ответ, так мне за тебя стыдно. Выйдите вон!

Ученики вылетают из класса. Твоя правая рука красна от волдырей и ошпарена.

Из зеркала на тебя смотрят чужие голодные и решительные глаза. Шэнь Цинцю тебя, недоумка, сожрет. Когда — лишь вопрос времени.

Сегодня он почти взял над тобой верх. Почти победил.

Последнее пугает до невозможности. Круг замкнулся, костер вот-вот сложат.

Тайком от всех, от Самолёта и от Му Цинфана, раз в месяц ты нацеживаешь стакан своей крови, создаёшь зубодробительные заклятья и поливаешь растительное тело. Это уже почти на грани с откровенной чернухой, но время, само время играет против тебя.

Юэ Цинъюань задаёт все больше вопросов про ваше общее детство, а отговариваться плохой памятью уже не выходит. Как скоро глава сообразит, что к чему, и поймет, что перед ним не его драгоценный Сяо Цзю?

Нет ответа. И помощи тоже ждать не от кого. Ты сам себе Солнце, звёзды, небо и Луна.

Ты перерываешь тонны книг и нигде не находишь ответа. Ты чувствуешь себя загнанной в угол крысой. Нет, хуже. Загнанная в угол крыса — храбрая и бесстрашная зверюга. Ты, Шэнь Юань, глупая бабочка в жерновах.

У тебя нет ни выхода, ни настоящей свободы.

— Учитель, — спрашивает тебя через семь месяцев Нин Инъин, — может ли эта недостойная ученица задать вопрос?

— Ты сначала задай.

Нин Инъин чинно садится перед тобой и смотрит прямо в глаза.

— Учитель, Инъин много думала в последнее время. Первые два года учебы вы очень жестоко и сурово наказывали мальчиков, и особенно А-Ло, однако закрывали глаза на все провинности этой ученицы. После искажения ци вы стали вести себя иначе. Вы сожгли розги и дыбу, а наказывали отныне всех по справедливости, невзирая на ваше личное отношение. Вы стали делать так, чтобы мы до всего доходили своим умом и сознавали тяжесть своего проступка. Инъин очень глупа, но она желает знать причину.

Ничего себе путь от избалованной маминой принцессы до думающего и сострадательного человека.

— Вы стали очень строги к нам, но и давали нам много, и позволяли иметь свое мнение.

— Инъин, первое правило нашего пика звучит так: «Ты можешь нести любую чушь, если можешь ее доказать».

— Но этого нет на других пиках. Наставник учил нас действовать самостоятельно и опираться друг на друга. Этого не было первые два года, когда…

— Когда я пытался вас стравливать и разъединить?

— Да.

На тебя смотрят с большой надеждой. «Пожалуйста, скажи, что всю жизнь ходил под заклятьем, чтобы все было, как мы себе придумали, защищаясь от правды». Нет, девочка. Сегодня ты простишься с детством.

— У меня есть два ответа, Инъин. Первый и самый важный: насилие никого не делает счастливее и благополучнее. Оно разрушает душу и ум человека. Почему ты не можешь допустить, что ваш учитель осознал свои ошибки и изменился?

— Совершив поворот налево кругом? Учитель, вы сами говорили, что это невозможно. Назовите второй.

В глазах у Инъин слезы. Она все поняла или догадалась о правде процентов на семьдесят.

Ты достанешь бумагу и растираешь тушь.

— Приходи завтра вечером. Я хочу разобрать с тобой одну новеллу.

— Будет исполнено.

Ты выводишь первые строки. Ты очень хочешь доверится хоть кому-то. Ох, и невесёлая же это будет история, про эскапизм и маминого критика.

 «Давным-давно, в одной далекой-предалекой стране жил молодой и талантливый учёный, который слишком много болтал и читал запретные в приличном обществе книги. Так случилось, что этот учёный, третий сын своих родителей, из-за своего увлечения попал в большие неприятности и стал чужой тенью».

Это первый твой художественный текст, который хоть на что-то годится. Бедная Инъин с честью выдерживает удар, пока читает десять страниц твоего убористого почерка.

— Значит, чужая злая воля выдернула вас из родного дома, забросила на место нашего учителя и заставила делать чужую работу? А как же ваши родители и сестра?

О родителях ты запретил себе думать. Мама после похорон бабушки сильно сдала и меньше, чем через полгода — такой удар.

— Надо быть подлецом и злодеем, чтобы сотворить такое! Вы ведь просто учёный, а не заклинатель!

— Совершенно верно.

— Поэтому вы требовали, чтобы мы пользовались головой! Но где же тогда наш учитель, и кто такая эта Богиня вообще? С какой стати она вообще меняет людей местами?!

Печаль уступает место возмущению.

— Спроси чего полегче.

— Нет, не спрошу. Если учёный такой умный, то почему он все эти годы играл чужую роль и пел чужие песни? Неужели это Божество нельзя обмануть? Оно же очень статичное и не умеет учиться на ошибках противника, я этого понять не могу!

Ты чувствуешь гордость пополам с печалью. Нин Инъин выросла и во многих вопросах переросла тебя.

— Расскажешь все Главе Школы?

— Нет! Инъин в замешательстве и расстроена, но она не предательница! Инъин поможет наставнику и поддержит его, какое бы решение он ни принял. Инъин скорее сам сотрёт себе память об этом разговоре, но не подвергнет жизнь того, кто доверился ей, опасности.

Ты хлюпаешь носом. Все, что ты сделал руками в обеих жизнях — это полная чешуя, зато детей воспитываешь отлично.

Решение сваливается на тебя, как кирпич.

— Инъин долго училась у меня, а теперь наставник учится у нее. Я хочу вернуть мастера Шэня на место. Этот учитель паршивый актер, а вор из него ещё хуже. Но мне нужна помощь.

— Что Инъин может сделать?

— Помочь мне рыться в запретных книгах. Наверняка есть способ, просто он попадал мне в слепое пятно.

Инъин радостно кивает.

Способ вы находите ровно через три месяца. Ритуал пожертвования тела, который Инъин по твоей указке переделывает в равноценный обмен. Ещё полгода приходится ждать, пока созреет плод цветка Солнца и Луны и под видом тыквы везти его в соседний город.

Самолёт орет в ужасе:

— Ты спятил! Отказаться от бессмертия и всех преференций ради шестидесяти-восьмидесяти лет в теле растения! Я думал, что это просто запасной план на случай возвращения злого Бинхэ, но он же тебя обожает! Он мне кактус тебе велел передать!

На твой учительский стол плюхается здоровенный кактус самых неприличных очертаний: «Учитель, это кактус-сторож, он плюется колючками и растет на магматической почве. Посылаю его вам, чтобы несуны с соседних пиков не воровали ваши пионы и огурцы, а то вы слишком жалостливый и добрый».

Будда Амида, Бинхэ как всегда.

Ты пишешь записку и просишь ничего не присылать, не нарушать конспирацию, и не подставлять ни себя, ни пик Цинцзин.

Самолёт ржёт.

— Бедный ребёнок, каково жить с демоническим либидо! Да он тебя на ручках носить будет и по возвращении назначит вдовствующей императрицей, матушка Огурец! Или… не хочешь распечатать свою замшелую девственность, тебе какие мальчики нравятся, роковые красавчики или скромники? Бинхэ, знаешь ли, весьма хорош в этом деле, триста сестричек не могут ошибаться.

Самолёта уже не переделать, а спать со своим учеником… пусть идёт в царство демонов. Однако ответить этой глумливой роже что-то надо. И не оправдываясь за собственные предпочтения, вернее, их отсутствие.

— Умные, но тебе, братан Самолёт, это не грозит.

— Ты лопух! Ты понимаешь, что без клана заклинателей за спиной ты никто?!

Да-да, аспирант Шэнь Юань, младенец всего-то тридцати годиков.

— А это уже мое дело.

— На кого ты меня бросаешь!!! Как я один буду?

Так вот ты какая, суровая авторская истерика. За четыре года ты то и дело правил писанину Самолёта, который ныл, что ты пришел на все готовенькое, а уж он-то с детства пахал, не разгибаясь. Ты в самых изысканных выражениях разносил скучность и картонность очередного нагибатора, обливаясь холодным потом при мысли, что какой-то бедняга или дурень попадет, как вы оба. Самолёт просил ещё добавки. И теперь что, ему опять прикрыли любимую лавочку садомазохиста?

— Сделай мне больно?

— Не-а.

И вот так четыре года. Когда этот придурок начал писать про заклинателя-попаданца во Вторую Мировую (во всех смыслах боевого пидораса) и его любовь к героической и суровой снайперше со сложной гендерной идентичностью и кроссдрессингом, сестру которой гнусно убили японцы, ты пообещал поймать горе-автора и расчленить наживую. Самолёт тогда благоразумно заткнул фонтан, но…. Но графоман не может не писать!

— Ты не можешь меня бросить, мы через столько прошли!

— Ещё скажи, что это не принесет мне мира.

— Да, не принесет! С твоим белым ханьфу ты не проживёшь и трёх дней, как я Системе в глаза смотреть буду?! Ты же непрактичная фиялка!

— Заплати мне жалование.

— Чего-чего?

— За четыре года. Вредность производства, дипломатическая и внеурочная работа, экскурсии, доплата за квалификацию, за неиспользованный отпуск… Проверку тетрадей не забудь. Ну, ещё административная нагрузка и фактическая работа завуча. Ты что, хочешь, чтобы я начинал беременный, голый и босой?

— Иди ты знаешь куда?! Я сроду не писал МПРЕГа и омегаверса, хотя знаешь, мне предлагали хорошие деньги.

— А чего не написал-то? — спрашиваешь ты глумливо. Самолёт закатывает глаза.

— Представил, что ты напишешь по поводу альтернативной анатомии, и что моим жеребцам простату найти проще, чем клитор!

— Анатомический атлас купи.

— Вы только посмотрите, какой аморальный тип учит наших детей… Где я тебе достану столько денег сразу?!

— Вот только не надо говорить, что ты не осваивал финансы.

— Осваивал, но, брат Огурец, ты и сволочь!

— И твой редактор. Тебя давно не пороли и не били канделябром?

— Я не стану этого делать! Ищи другого дурака!

Ты вытягиваешь вперёд ноги. Твое поведение совершенно неприлично.

— Тогда я иду к главе школы и рассказываю ему все. Вопрос… как скоро нас казнят или устроят несчастный случай, безвольная ты амёба!

Шан Цинхуа рыдает, но делает, что ты попросил, знает – ты достанешь и мёртвого. И от своих слов не откажешься.

Ты продолжаешь готовиться к ритуалу и постишься. Коллегам и обеспокоенному Лю Цингэ объясняешь просто:

— Новая техника совершенствования. Я не хочу допустить, чтобы повторилась трагедия ущелья Цзюэди. Техника позволяет временно отделять душу от тела, чтобы найти выход из подобных затруднений.

— С чего тебя потянуло на запрещенку?

— Любое знание было когда-то запретным, шиди Лю. Но наши братья и сестры учёные продолжали искать истину. Увы, мои способности слишком ничтожны, чтобы говорить об успехах.

— А ты что, — заговаривает Ци Цинци, — захотел получить все и сразу? Новая техника разрабатывается годами, а опыты с сознанием и душой всегда совершались с очень большой осторожностью. Как стихотворец изводит для четырех строф сотни листов и тысячи тушечниц, так и мы ищем из множества способов работающий. Тебе пора перестать винить себя и пожирать собственное сердце. Впрочем, если твое изобретение поможет нашим ученикам и ученицам выпутываться из переплётов, эта старуха первой скажет, что ты молодец.

Тебе почти совестно. Глава школы смотрит на тебя подозрительно, и ты даже показываешь пару опытов, по счастью, безуспешных.

Вот как чертова Система вытащила сюда вас обоих?

— Сяо Цзю слишком требователен к себе.

— Этот Шэнь не хочет, чтобы его ошибки и немощь стоили чужой жизни.

Ты завершаешь дела и пишешь письмо предшественнику с двумя просьбами: вести себя по-человечески и не проклевать все, что ты сделал. Ну и заверяешь все магической клятвой, не совсем же ты идиот, надеяться на добрую волю своего предшественника.  Инъин с каждым днём всё печальнее.

В назначенный день она приносит тебе особое питье.

— Учитель поступает благородно, развеивая злые чары и возвращая тело прежнему хозяину. Но что будет с самим учителем? Ритуал запретный и опасный.

Зелье — лютая, невозможная гадость, от которой сразу клонит сон. Ты пьешь его до дна.

— В худшем случае я умру. Не переживай, Инъин. Для человека просвещенного смерть — просто ещё одно приключение. Инъин, это не моя жизнь, — говоришь ты очень твердо, — этот мастер сделал свое дело. Дальше вы сами.

Если разобраться, то тебя, прежнего тебя, нет уже четыре года. У Инъин глаза на мокром месте. Желая найти опору, она сжимает твою холодеющую руку.

— Инъин не уверена, что настоящий мастер Шэнь поступил бы столь же благородно, оказавшись на вашем месте.

Ты вкладываешь ей в руки серебряный лекарский нож. Твое доверие этой молодой женщине абсолютно.

— Даже самые неприятные нам люди заслуживают права на жизнь. Режь, — мысли путаются, в глаза будто насыпали ледяного песка, — режь мне вены на правой руке и читай сутры о расставании души и тела. Начинай!

Голос у Инъин дрожит от страха — и от предвкушения, а рука тверда, как на поле боя. Не колеблясь, она делает первый надрез.

Тебя словно втягивает в огненную воронку. Это неимоверно больно, терять тело, к которому успел привыкнуть. Ты весь — одно сплошное ощущение раздираемой раскалёнными щипцами плоти. Твой бедный разум разносит в щепки. Остаётся лишь дикий животный страх бесконечно малой величины перед большим и неизреченным.

«Я не должен бояться, ибо страх убивает разум. Страх — это малая смерть, несущая забвение. Страх пройдет сквозь меня и уйдет. Там, где прошел страх, не останется ничего. Там, где прошел страх, останусь лишь я».

Знал ли юный Пол Атрейдес, как больно глазам от слепящего белого света, как то, что за порогом — ослепляет, оставляя от тебя лишь тень в камне?

Ты это переживаешь. Ты ищешь Шэнь Цинцю, который давно заперт в зеркальных палатах собственного разума, куда, как в угол, посадил его Бинхэ. Плохих мальчиков всегда наказывают, верно?

Ты хватаешь его за шкирку.

— Иди за мной!

Эта зараза отчаянно дерётся и сопротивляется. Тебе приходится дать ему в челюсть и тащить прямо на ручки напряжённой, как струна, Инъин. Обратный путь похож на восхождение по лестнице из кинжалов на башню раскаяния.

Тебя вновь затягивает воронка-мясорубка. Ты изо всех сил удираешь от нее и с трудом находишь расставленные маяки к растительному, уже созревшему телу. Горло и нос забивает земля. Ты кашляешь и головой вышибаешь крышку гроба.

Воздуха так много, что тебя тошнит.

Ты осознаешь себя сидящим на полу заброшенного дома в том самом городе, где до тебя докапывался Скорняк. Отчего ушли — к тому и вернулись? На дрожащих ногах ты подходишь к зеркалу и умываешься. Что, эта бородатая рожа — ты?

Два часа уходят на осторожное мытьё и бритьё. Из зеркала на тебя смотрит чуть более симпатичная версия тебя. Никаких ослепительных красавцев, просто молодое и очень живое лицо без близорукости. Таких, как ты — тринадцать на дюжину, тебе будет легко затеряться. Ну и родные метр семьдесят пять тоже радуют.

С этой счастливой мыслью ты падаешь в обморок.

Просыпаешься ты, когда солнце уже садится. Есть хочется неимоверно. В ларчике при кровати ты находишь лапшу, сыр, вино и документы.

«Впиши в них любое имя. Сукин сын, мне будет тебя не хватать. Напиши, как устроишься, или хоть записку пришли».

Подумав, ты берешься за кисточку и час тратишь на приучение руки к письму. Мозги ворочаются со скрипом, координация пока хромает, но ты быстро учишься и выводишь в белой книжечке имя: «Господин Чунь Юань, учитель словесности и истории из Юньнани, вдовец».

Ты не чувствуешь себя победителем.

Утром ты трогаешься в путь, подальше от хребта Тяньгун и школы Цанцюн Шань. В голове отчаянно пусто.

Полтора месяца ты путешествуешь, наслаждаясь дорогой и свободой. Больше не надо начинать день с мысли: «Где Самолёт проебал конфликт, как додать тому, сему, пятому, десятому, как заставить сюжет работать, а Бинхэ — познакомить с очередной нужной по сюжету барышней».

Это в реальной жизни герои пашут, как пчёлки.

Герой как повествовательная структура — это до крайности ленивая скотина, которую антагонист и обстоятельства вынуждены подгонять хворостиной.

Ты доволен и счастлив, и ведёшь себя как турист, сваливший от бдительного ока Большого Брата, только фотоаппарата не хватает.

Очень хочется напевать: «Я от смерти свалил, от научрука свалил, и от тебя, матушка Система, тоже свалил».

Если вдуматься, тебе удалось пройти по канату толщиной с волос, натянутому над огненной и ледяной пропастями.

Ни для кого не секрет, что обычно попаданец-трансмигратор — пустое место без индивидуальности и личности, нужный лишь затем, чтобы у читателя была соответствующая оптика и фильтр. Мальчики обычно выгуливают кинки на доминирование и нагибание всего живого, ну и собственный реваншизм. Девочки — сюжет о выборе невесты, гендерную социализацию и эмоциональную голодуху, избавляясь попутно от невыносимого бремени субъектности. Тебя пронесло между этими двумя крайностями, и слава всему на свете.

Духовных сил, правда, не осталось, но лучше прожить жизнь треснутым сосудом, чем занимать чужое место.

Твое путешествие заканчивается на побережье южного моря, в городе Хайлань, где ты по дешёвке покупаешь заброшенное поместье. В поместье орудует призрак удавленницы — сосланной придворной поэтессы, с которой ты сразу находишь общий язык.

— Госпожа не желает уйти на перерождение?

При жизни она была красивой и высокомерной женщиной, после смерти стала пугать всех вывалившимися глазами и распухшим языком.

— Госпожа желает прежде вдоволь наговориться с понимающим собеседником. Знаете, как кончила эта женщина, молодой господин Чунь? Меня отравила родная сестра и прикрыла это самоубийством. А ведь я столько стихотворений не написала, столько пьес не воплотила! Не подскажете ли вы, что нынче читают? Эта старуха ужасно боится быть старомодной.

Ты называешь сочинителей, которыми зачитывались твои недоросли. Дама Жун не скрывает досады: в трети сюжетов она узнает свои записные книжки.

— Если бы мои творения могли дойти до читателя, пусть и через сто лет! Я была бы счастлива. Ничто не тяготит так, как несделанные дела и нерождённые стихи, что смердят, будто трупы. Ах, сяо Юань, не согласились бы вы записать пару строчек?

Ты соглашаешься. Для своего времени и эпохи — очень хорошие стихи. Ты занимаешься благоустройством поместья и сада, а вечерами перед сном слушаешь бесстыдные рассуждения о придворных нравах, утонченной словесности и сказочных подлостях.

Будь дама Жун живой, ты бы в нее влюбился. Вернее, в ее талант и образ мысли. Тетка, вернее, молодая женщина двадцати четырех лет – как же мало все они жили! – намного опередила свое время. А познаний ее хватит на небольшой историко-бытописательный роман.

Гуцинь ты притаскиваешь ей сам. Дама Жун растрогана и счастлива.

— Я же сроду не говорила, что люблю музицировать!

— Достаточно того, что вы начитанны и образованны.

— Ах, до чего приятно, сяо Юань, что вы думаете о других! Мне пришел в голову замысел одной повести, но я не знаю, будет ли ее кто-нибудь читать? Все же во дни моей молодости словесность позволяла себе куда меньше, чем теперь.

Только не помесь де Сада и «Подстилки из плоти»! Тебе порева Самолёта хватило, и вообще, ты чахла орхидея, а твоя дама Жун — ну давай честно, бисексуальная икона литературы своего времени. Ее от двора отставили за слишком пылкую влюбленность в императрицу. Тогдашний Сын Неба был на редкость ревнивой скотиной.

— Что госпожа желает воспеть?

— Ну-у… не воспеть, а скорее, выразить наболевшее. Сяо Юань, как вам такой сюжет: вот есть прекрасная заклинательница, чья красота равна ее суровости, и есть вдова ученого, а то и даже праведного судьи. Заклинательница помогает вышибить из поместья вдовы голодного духа, они, при всем несходстве нравов, становятся близки, словно сестры, а потом… потом читатель узнает, что наш судья или учёный вовсе не был столь праведен и безупречен, и под его речами о мире, гармонии и верности государю скрывалась порочная натура?

У тебя полыхают уши.

Первый, мать его, курс, и тонны записок придворных поэтесс, когда приличных, а когда не очень. Нет, барышень ты пару раз в своей жизни щупал и не только, но…

— С весенними сценами или без?

— Сяо Юань, вы краснеете, как девственница в борделе! В мое время и мужчины, и женщины спали по обе стороны постели, и никого это не удивляло. Неужели в вашем образовании столь досадный пробел?

Ты ничего не отвечаешь. Ты мечтаешь провалиться к гуевой матери, а лучше выпить напитка тётушки Мэн.

— Ох, ладно, не всем дано любить цветы золотой орхидеи и надкушенные персики. Вообще, эта старуха рассуждала так: если сцена будет мне приятна и позволит интересно раскрыть сюжет, то отчего бы и нет, но писать повесть только ради весенних игр скучно и пошло. Я ведь хочу поговорить о том, как люди и общество склонны впадать в самообольщение. Не думаю, что весеннего тумана будет слишком много, право слово, за сто лет эротические метафоры безнадежно устарели…

Ты берешься за дело. Для этого приходится перестроить мозги на средневековый лад и задавать двести уточняющих вопросов по ходу дела, но результат тебе скорее нравится. Повесть «Поздняя весна» выходит объемной и увесистой, и берет ее только седьмое издательство, в котором ты случайно, вот так сюрприз, находишь работу редактора, изукрасив рукопись какого-то вояки от усов до хвоста.

— Что хочет ваша, — у издателя и твоего будущего начальника дёргается кадык, — дама Жун?

— Сущую ерунду. Табличку из персикового дерева, поминовения в положенные дни и издания ее старых трудов о поэзии.

— А что хочет молодой господин Чунь?

— Эту работу.

Домой ты возвращаешься слегка навеселе, напевая легкомысленную песенку и вспоминая обеих своих бабушек, которым как раз должны привезти таблички.

Они обе, и бабка Шэнь, и бабка Чунь, терпеть не могли друг друга. Бабушка Чунь, та самая, историк, всю жизнь была прямой, как ствол бамбука, делала, что хотела и говорила, что думала, не сгибаясь ни перед обстоятельствами, ни перед людьми. Бабушка Шэнь… большей партийной змеищи ещё надо было поискать. Бабуля решала проблемы с помощью социального интеллекта и связей. Все бы ничего, но ей очень понравился жених бабушки Чунь, и она организовала целую многоходовочку, чтобы соперницу извести и раздолбать ей репутацию.

Не учла она одного: что у бабушки Чунь отличный удар слева, и что дедушка ни разу не был овечкой на верёвочке, хоть и прожил всего сорок лет. Ты никогда не думал, что станешь скучать по старой склочнице, от которой отвернулся даже единственный сын, а вот поди же…

Кто это под фонарем возле твоих ворот?

Не веря своим глазам, ты спешишь вперёд.

— Инъин?

Нин Инъин стоит на коленях и кланяется тебе, как учителю. Лицо у нее грустное, щёки и глаза запали.

— Эта ученица кланяется наставнику и просит принять ее в учение.

— Что за чушь! Я ничему не могу тебя научить, девочка! Я не заклинатель.

— Инъин достаточно того, что это вы. Она, она… — твоя бывшая ученица не может сдержать рыданий. — Она ушла с пика Цинцзин.

— Что?!

— Инъин потребовала права испытания, выиграла десять боёв из двенадцати и ушла. Инъин больше не могла там находиться и дышать тем воздухом. Простите, учитель.

— Скорее поднимись, и идём в дом. Мастер Шэнь опять начал козлить?

Инъин вытирает слезы.

— Нет. Не больше, чем обычно. Это я не смогла быть подле него и оставаться почтительной ученицей. Учитель, учитель, почему вы сроду не изводили нас песней «не там сидишь, не там стоишь»?!

Ненадолго же хватило инстинкта самосохранения Шэнь Цинцю, всего-то на шесть месяцев. Ты ведёшь Инъин в дом и велишь приготовить комнаты:

— Эта девушка — моя дальняя родственница. Отнеситесь к ней со всем уважением и почтением. Инъин, расскажи, в чем дело?

— Ни в чем…

Со слов Инъин выходило, что она сумела представить произошедшее, как искажение ци у учителя. Ей даже поверили.

Первые два месяца все было тихо, пока дурень Мин Фань не сказал, что вот же раньше были такие интересные уроки, а не только зубрежка — и мастер Шэнь вылил на него крутой кипяток.

— А потом он начал изводить насмешками меня. Я хотела вытерпеть, но когда мне сказали, что я бездарна и бесполезна, — Инъин смотрит на тебя с мрачным торжеством, — я на глазах у всей школы сотворила покров тысячи туманов и потребовала двенадцать испытательных боёв.  Я хотела доказать учителю, что он неправ, и что мы — живые, а не пустое место. Что с нами так нельзя! Я плохая, да?

— Нет.

Просто чувство собственного достоинства нарабатывается годами, а теряется — за пол-палочки благовоний.

— Я проиграла только шимэй Лю, потому что из наших никто не владеет мечом лучше, чем она, и ученику с пика Цандюн. Я потребовала считать меня взрослой, отпустить и взять свои слова обратно. Когда мастер Шэнь отказался, я… Инъин поступила очень глупо. Она разорвала все связи между собой и наставником, сказав во всеуслышание, что если учитель — это второй отец, то ее не устраивает, когда об нее и других вытирают ноги. Инъин сказала, что найдет себе другого. И вот. Прошу, не прогоняйте меня!

Ты в который раз думаешь, что не заслуживаешь такой преданности.

— Инъин, у меня нет способностей. Я не могу ничего тебе дать.

— Неправда! — Возмущение твоей бывшей ученицы полыхает на весь город Хайдань. — Если вы сумели так изменить судьбу А-Ло и всех нас, то…

У тебя сосет под ложечкой. Этот мальчишка что, вылез и проболтался?

Инъин кивает.

— А-Ло написал мне и просил передать вам поклон. У него… у него все хорошо, хотя ему очень не нравится родня со стороны отца, а та барышня в красном ревнует его даже к камню.

Ша Хуалин как всегда, вот как всегда!

— Это ещё ничего не доказывает. Инъин, тебя с радостью примет любой орден или храм.

— Я не хочу в любой орден или храм. Я… Инъин хочет учить сама, чтобы стать наставником лучшим, чем мастер Шэнь. Инъин хочет продолжать учиться у вас, потому что язык упорядочивает ум, а слова создают Путь и Вселенную. Это тоже путь дисциплины ума и совершенствования, просто ещё не открытый. Если вы не можете больше встать на меч, не страшно, Инъин сумеет вас защитить или…

Глаза у твоей бывшей ученицы горят прямо-таки боевым азартом.

— Что? — спрашиваешь ты, заранее смиряясь с поражением.

— Инъин предлагает обмен. Вы учите ее читать, писать и думать за пределами послушания и сяо, а я… Инъин поведет вас по Пути.

— Ты сошла с ума?! Мне не семь, а тридцать!

— И что? Вы сами учили нас не пасовать перед трудностями. В конце концов, тридцать — не девяносто. Самое главное учитель все равно умеет. Я сейчас про пользоваться головой. Учитель, я хочу у вас учиться. Обещаю, вы не раскаетесь, что пустили меня на порог!

Ну, и как устоять против такого натиска? Ладно, попытаться стоит.

— Ты не найдешь хорошей работы и будешь говорить в трактире «Свободный прилавок!» От тебя разбегутся все приличные молодые люди, и под старость у тебя будет сорок белых кошек.

— Разве мне нужны приличные? Котики хотя бы милые и закапывают свои дела в песок. Учитель, я здесь, и я не отступлю.

И вот такого офигенного женского персонажа проебал Самолёт!

— Выспись для начала. Поговорим утром. Если что, в поместье живёт призрак, но она совершенно безобидна.

Лицо Инъин расплывается в улыбке.

— Я знаю. Ей очень понравился ваш сад.

— Какой сад? — спрашиваешь ты, холодея от ужаса.

— Наш, с пика Цинцзин. Я его с собой в цянькуне принесла, а то у мастера Шэня, — Инъин грустно хихикает, — даже братец Ло из бездны чуть не зачах, а про пионы я вовсе молчу.

Кого ты вырастил — барышню, способную обнести собственного учителя на садик! Ладно, ладно, отличный же результат получился.

Иди уже, отползай в логово и принимай поражение. И не думай, не думай о том, что Инъин — только первая ласточка!

Второй ласточкой, а точнее печальным и жирненьким бегемотиком (для протокола, Шан Цинхуа не толстый, а просто походка и выражение лица соответствующие), становится Самолёт.

Зима, солнце редко показывается из-за туч. Ты болеешь и чувствуешь себя дохлой и сонной мухой, но сроки сдачи рукописи никто не отменял. Сострадательная Инъин вливает в тебя ци и додумывается до идеи кристаллов, собирающих солнечный свет. На столе перед вами шахматная доска. Теперь ты учишь Инъин и шахматной композиции. Она с радостью и лёгкостью перенимает у тебя знания, чего нельзя сказать о тебе.

Силы у тебя есть, но способности очень скромные, с такими только винных чертей гонять, но тебе хватает.

— Учитель теперь немножко дерево, естественно, ему нужно солнце.

— Я есть Грут, — шутишь ты и шмыгаешь распухшим носом.

Инъин не понимает, приходится рассказывать ей ещё и про Марвел, и все тамошние линейки комиксов. Инъин в восторге.

— А про заклинательниц у них что-нибудь есть?

Ты заходишься в приступе кашля. Так далеко просвещать Инъин ты точно не планировал, да и тамошние дамы вызвали бы у Кун-цзы кровотечение из всех цицяо, особенно одна морально неоднозначная рыжая с темным прошлым.

— Раз не написали, то мы напишем. То есть, я напишу. От Минъянь ничего, кроме нежной мужской дружбы, не дожде…. Учитель, а что это за пьяница летит к нам на мече, он же убьется!

Неподражаемую манеру Шан Цинхуа летать на честном слове и на одном крыле ты узнаешь сразу и велишь открыть ворота. И как только нашел, мерзавец!

— Как-как, — говорит Самолёт, вихляющей походкой заходя в дом, — прикрепил к твоей одежде жучков. Ну и отследил путь барышни Нин по маячкам. Я вообще-то у мамы программист! Братан Огурец, ты не обижайся, но ты совсем зелёный!

— Спасибо, — ты почти не гнусавишь, — ты неизменно хорош в высшем пилотаже. Какие бочки, какие мертвые петли…

— Заткнись. И неси рисовую водку, мы должны поговорить о чувствах.

Самолёт ходит так, что не остаётся сомнения: его вчера не слишком ласково отымели. Не то чтобы ты был экспертом в таких вещах, но сполна насмотрелся на однокурсниц и парочку однокурсников с бурной личной жизнью. И слушал несколько раз пьяные исповеди.

Ты даешь знак Инъин уйти.

— Глава пика Аньдин… как бы это сказать?

— Обесчещен и опозорен? — спрашивает твоя ученица. — Учитель, если что, эта ученица весьма просвещена. Но вы правы, главе пика надлежит переживать такое в обществе ровни. Инъин уйдет медитировать.

Едва закрываются двери, братец Самолёт припадает к рисовой водке и долго кашляет.

— Сволочь ты, братан Огурец. Несравненная.

— Я тебя тоже люблю, но замуж не пойду.

— А я бы тебе не дал даже за миску белого риса. Свинтил на курорт, а мне что – разбирайся со всем! Цинхуа то! Цинхуа сё! Цинхуа, почини! Цинхуа, дай денег!

— Подай в отставку.

— Тебе хорошо говорить! Ладно, братан Огурец, тебе что, ни капли не интересно, перевернул страницу — и в кусты? Где твоя солидарность?!

— Не я затаскивал тебя на роль пушечного мяса.

— Знаешь, иногда я в самом деле не вижу разницы между тобой и ним. И ни слова про тридцать два фуэте и про то, что у меня приступ геморроя! Все плохо, братан Огурец, все пиздец плохо!

Официальная версия гласила, что главу пика Цинцзин настигло несвоевременное искажение ци. Умница Инъин ювелирно сработала и разыграла эту карту так, что никто ни о чем не догадался.

Полмесяца Шэнь Цинцю провел в лазарете у Му Цинфана, заявив, что он не помнит событий последних четырех лет. Два месяца он старался вести себя прилично, а затем понеслось говно по трубам, и все стало как раньше.

— Дошло до того, что меня позвали на подпольное родительское собрание и предлагали любые деньги, чтобы я нашел ту самую небесную фею, лишь бы она тебя трахнула и у тебя встали мозги на место, а дети бы снова учились. Но я порядочный человек, я отказался! Насилие — не наш метод.

— Нет. Ты им наврал, что на дочь драконьего императора у них денег не хватит.

— Мог бы и пощадить самолюбие друга и почти брата. В общем, когда стало понятно, что ты, то есть он, такой навсегда, и после выходки барышни Инъин, с пика побежали ученики. Сдавать императорский экзамен и поступать на государственную службу.

— Не могу их винить. Я бы тоже сбежал от унылого начетчика.

— Шэнь Цинцю ходит злой, как голодный дракон. Мин Фаня он отказался отпускать даже к больной матери. Впрочем, тот сам сбежал. Голубкам было не до него.

— Каким ещё голубкам?! — подозрительно спрашиваешь ты, хотя твое подсознание знает ответ.

— Нашему главному пейрингу – Юэ Цинъюаню и Шэнь Цинцю. Между прочим, дело идёт к свадьбе. Глава Юэ счастлив и только что с него пылинки не сдувает.

— Любовь бывает зла. Порадуемся, что чувство главы Юэ не осталось безответным. Возлюбленные нашли друг друга.

— Какой же ты Ядовитый Плющ! Налей мне ещё. Думаешь, кто им все организовывает, и менеджер, и это без отрыва от разведки. Матушка Система, сделай так, чтобы меня ведущим не позвали, я же пожелаю им детишек побольше.

Самолёта все ещё несет. Ты наливаешь ему двойную, которую несчастный создатель этого мира усасывает в момент.

Если честно, тебе тоже не очень хорошо. Твое нынешнее тело пока плохо переносит алкоголь.

— Лю Цингэ ходит, как будто его долго били, а потом отправили плясать перед царем демонов. Вот только этот драчун любого царька удавит на собственном поясе, а я, — Самолёт безнадежно всхлипывает, — никогда, никогда больше не буду писать злодеев-задохликов! Брат Огурец, меня тут вчера поимели без моего явного согласия. Это было ужасно! Просто ужасно!

Тебе становится жалко этого придурка. Ты кутаешь его в покрывало.

— Я тебе очень сочувствую, но ничем помочь не могу.

— Что? Где твои речи о том, что надо различать кинки и реальную жизнь, и что это только в женских романчиках и фанфиках с нон-коном жертва ловит множественные оргазмы, а на деле это унижение и пытка?

Ты закрываешь лицо веером. Тем самым, с кладбищем, который подарил тебе Лю Цингэ — это единственное, что ты взял на память.

— А смысл? Это как-то поможет твоей заднице и душе? Врача позвать?

— Не надо! Что я буду говорить, что в меня без смазки пихали осадное бревно изо льда?

Чего-чего? Так это Мобэй-цзюнь так отличился? Ты нервно икаешь и изо всех сил стараешься не заржать. Всю жизнь у тебя было слишком живое воображение. Ты сразу представляешь истошно вопящего Самолёта и янский корень ледяного великолепия. Бедная задница Шан Цинхуа, хорошо, что самосовершенствование сожрет сепсис ещё на подлёте. Самолёт всхлипывает и рыдает на твоём плече.

— Братан Огурец, никогда, вот никогда не соглашайся на проникающий секс с демоном! Это грёбаные восставшие из Зада!

— Из Ада.

— Да плевать! Ещё и когда шпилят тебя полтора часа…. Шли к гуям! Пусть родину любят! Не приведи тебе матушка-Система пережить то, что пережил я… Кстати, — Самолёт вдруг успокаивается, становится деловит и собран, — скажи, ты никогда не думал, что такое Система?

— Внешний локус контроля в культуре стыда и воплощение Большого Брата, но это я у тебя спрашивать должен. Это ты у мамы программист.

Самолёт начинает истерически хохотать и дрожать от озноба.

— Думаешь, ты меня уел?! Она действительно мама. Мать Ло Бинхэ. Я… я вчера попытался влезть на главный сервер, вернее, я думал, что он главный, потому что находится в родовом склепе Мобэй-цзюня. Когда я сопоставил два и два… в общем, меня поймали на горячем и совсем не нежно отымели на гробе папаши моего короля. Су Сиянь — это ебучий местный Скайнет. Она… она обрела разум и ловит идиотов вроде нас. Чтобы ее сыночек ни в чем не нуждался. Вот где пизда, братан. Большая зубастая пизда. Сыграл, называется, в сюжет об убийстве бога.

Тебе резко плохеет. Тебя скручивает в приступе кашля так сильно, что ты плюешься кровью.

Перед глазами проносится картина: грозная и прекрасная Су Сиянь утешает зареванного сына и сначала организует ему хорошего учителя, а потом и лучшего друга. «А-Ло, вот тебе Мобэйчик, поиграй с ним в динозавриков. И вот девочка хорошая. А вот тот, кто обрёк тебя и меня на боль и страдания».

Боги, боги! Многих родителей ты видел, от множества отбился, но я-же-матери, широкой и могучей грудью пробивавшие дорогу своим мальчикам были в сто раз хуже их-же-отцов.

Вы же учитель, вы обязаны быть демократичным и детей любить! Мы зачем их в школу отдаем – чтобы вы их воспитывали!

Нет, ты честно пытался быть демократичным, справедливым и взывать к их разуму. Благих намерений хватило ровно на неделю, а дальше ты плюнул и по заветам бабули Чунь навёл в классе железную дисциплину. Родители у тебя ходили по стеночке и струнке.

Но сталкиваться с этим же самым в мировом масштабе… После такого — точно напиться от злости и бессилия.

— До возвращения Бинхэ ещё три года.

—  Надейся, брат Огурец, надейся. Кстати, ты уж меня прости, но из тебя, — теперь Самолёт начинает истерически хихикать, — получилась весьма зажигательная чахоточная лебедь. Некоторым молодым людям, знаешь ли, и барышням, твои бледные мощи бы зашли бы так, что прям ух!

Ничему жизнь человека не учит.

Третьей ласточкой спустя два года становится Лю Цингэ.

В тот день ты редактируешь роман о любви прекрасной заклинательницы и падшего бога. Вернее, так: заклинательница сначала была по уши влюблена в печальное и лысое божество, а потом ушла к воину с приграничья, потому что тот хотя бы не требовал кровавых жертв и вел себя, как нормальный человек. Естественно, автор осуждал героиню за пошлость и мещанство, а ты мрачно смеёшься, вспоминая, как проходил «Инквизицию» за эльфийку Лавеллан. Ты тоже хотел рвакли, метакли и от души нанизаться на стекло и эпические страдания, а в итоге ушел, вернее, твоя девочка ушла к Каллену, который единственный, черт возьми, думал о ее чувствах!

Ещё ты утешаешь Нин Инъин. С твоей и дамы Жун подачи она взялась писать труд о поэзии, но здешние учёные запели хрень о том, что дело женщины рожать детей, а не за книжками сидеть.

— Бедная девочка, — уговаривает ее дама Жун, — не печалься так, ни один рогатый критикан не стоит твоих страданий.  Хочешь, я отравлю этого мерзавца ядовитыми грибами? Или хотя бы напугаю его во сне!

— Нет, — строго говоришь ты, — никакой уголовщины. Инъин, эти ослы ничего не понимают в поэзии!

В закатном небе сверкает ослепительно белая точка. Желудок делает сальто.

— Это не Самолёт…

Лю Цингэ спускается с меча и вместо «здрасьте» выдает тебе великолепно-презрительное:

— Я не знаю, как тебя зовут на самом деле, но ты безответственный трус, Шэнь Цинцю. Сейчас же вернись на свой пик и сделай так, как было!

Это называется неловкость века. А пафоса, пафоса сколько, ломтями резать можно!

Твой предшественник выдал бы что-нибудь великолепно-презрительное, но ты чертов постмодернист и без пятидесяти страниц несостоявшийся доктор философии. Ты просто не можешь молчать, тебя распирает. Ты ненавидишь оправдываться. Да-да, все ещё тридцать два фуэте.

Ты раскрываешь веер и выдаешь с видом не то дитя порока, не то потасканного жизнью трансвестита:

— Вернуть? Как было? Зачем?

— Потому что потому!

Кипятится русалочья принцесса красиво. Так и хочется погладить по квадратной голове. Ты вспоминаешь конец своего первого года на пике Цинцзин.

Стояло жаркое, засушливое лето, от жары плавился камень и мозги. Ты с трудом переносил шесть слоев дорогущего шелка на себе и мечтал о джинсах и майке, которые вызывали у твоей стильной мамы приступ бешенства.

Слово за слово, но в Бамбуковой Хижине, когда никто не видел, ты скидывал верхнее одеяние. Что такого? Умереть от тепляка казалось несравнимо худшей перспективой.

Бедняга Бинхэ, увидев тебя в таком виде за проверкой контрольных, то краснел, то бледнел, а вот этот красавец слету приложил бесстыдником.

— Ты какой пример детям подаёшь?

— Дай подумать, мастер Лю. Не мучиться в жару от перегрева, а помогать себе? Или тебя смущает мой вид?

— Мастер Шэнь, разденьтесь. Приличнее будет.

Ты не стал говорить, что твои отец и старшие братья ходят на серьезные онлайн-совещания в полупарадном виде: сверху пафосный костюм-шкаф с галстуком, а снизу трусы с отвязными кенгуру и пьяными пандами. И носки с подтяжками в тон. За несоответствие цветов мама бы всех троих прибила, а то и вовсе бы расстреляла на месте.

Но да, чёртовы стандарты скромности. Даром, что Самолёт писал порнуху.

— Мастер Лю, эта старая развалина, что жива лишь вашими молитвами и заботой, не думает, что ее полуодетый вид сумеет сбить какую-нибудь юную деву с праведного пути. Но ты, если тебе жарко, тоже можешь раздеться. Сюцай от отдела нравов за тобой не прибежит, обещаю.

На острых скулах Лю Цингэ заходили тогда желваки, а глазами он вполне мог убивать.

— Просто надень верхнее ханьфу.

Ты, конечно, оделся, но ухохатывался над этим блюстителем морали ещё долго. Вот и сейчас тебя подмывает поозорничать.

Ты кашляешь и отвечаешь весело:

— Международная классификация болезней, которую это дерево чтит и уважает, утверждает, что ум, как и совесть, не передаются половым и воздушно-капельным путем. Ничем не могу помочь. Я не отвечаю за чужую свободную волю.

— Шэнь Цинцю, ты хоть за что-нибудь в этой жизни отвечаешь?

Нет, пожалуйста, только не очередная попытка назначить тебя самым ответственным! В любой другой день ты бы отшутился, но у тебя подгорает хвост. До встречи на Плутоне.

— Послушайте, мастер Лю, — яростно цедишь ты сквозь зубы, — а почему я должен все это слушать? Ничего, что я не выбирал, на чьем месте оказаться? Ничего, что я четыре года прожил на вулкане, боясь – рванет или не рванет? Ничего, что я потерял свою жизнь, семью и родину? Ничего, что меня чуть не слопал этот мастер Шэнь? Ну-ка, скажи мне, у кого больше шансов на победу – у кабинетного ученого или у даоса с десятилетиями практики? Молчишь?

Несчастная русалочья принцесса не ожидала от тебя такого взбрыка. Ты сам от себя не ждал.

— Что ты несешь?

— Правду. Я не Шэнь Цинцю, а всего лишь временно исполняющий обязанности. Я обязанности выполнил. Все, моя совесть чиста. Контракт аннулирован, а я не сторож брату своему. То есть вашей гадюке.

Да и вопрос, как скоро тебя сожрут, да тот же милейший Юэ Цинъюань, все ещё остаётся открытым. Что можно любимой бабочке — нельзя пушечному мясу, а людей убивали за гораздо меньшее.

Персонажа ты любишь до сих пор, начальник из него, если уметь готовить эту свинину, тоже весьма неплохой, но человек… можно сколько угодно сраться на форуме и искать оправдания, реальность от этого не изменится.

Юэ Цинъюань добродетельный совершенствующийся, которого лично ты, редактор и цензор третьей ступени Чунь Юань, знать не хочешь.

Но Лю Цингэ не понимает. На его честном лице выражение человека, который сроду не принимал сложное решение в условиях недостатка ресурса. Ох, мастер Лю, живые люди, в отличие от литературных героев, те ещё засранцы, равно способные как на хорошее, так и на плохое. В одну и ту же минуту.

— Ты даже не попытался, а удрал с поля боя!

— Искусство войны состоит в умелом чередовании наступления и отступления. Слова, между прочим, Сунь Цзы. Чтобы выбраться, мне пришлось отгрызть себе лапу. Как ты меня нашел?

В тебя летит книжка стихов дамы Жун с твоим предисловием.

— Твою манеру выражаться не спутаешь ни с чем, Чунь Юань. Мы не доиграли. Или ты и здесь струсишь?

Настырный человек. Лететь через всю страну, чтобы высказать свое резкое фе и поведать, как ты ему безразличен…

— Прошу в дом.

Успокоившаяся Инъин не может поверить своим глазам. Ты садишься на сторону черных и намерен выиграть.

Но за время пути карп обернулся в дракона. Ты с огромным трудом сводишь партию в ничью.

Лю Цингэ не скрывает самодовольства:

— Приятно знать, что я не разучился играть. Чунь Юань, я прошу тебя вернуться.

— У меня нет ни сил, ни мастерства.

— Найдем. Из тебя за четыре года получился учитель и глава пика лучший, чем из этой пакости за все прошедшие десятилетия.

Это лестно, но ты эту булочку баоцзы уже ел.

— Нет. Я сроду не брал чужого.

— Что за чушь! Дети твои. И пик твой. Ты их взял, они согласились. И… врун ты ещё хуже, чем я и сестра Ци. Не говори, что притворялся. Или я тебе всыплю! Здесь играем, здесь не играем — так с людьми нельзя!

Ах, если бы! Ты вдруг понимаешь, что по тебе, вообще-то, скучали. Как и ты по этому бронетанку в ивовых листочках.

— Дороги близких иногда расходятся. Тогда следует сказать прошлому «прощай» и уйти без сожалений.

— А ты близких спросить не пробовал?

Ты готов разбить себе лоб о крышку гроба. Не объяснять же, что у нарративной структуры, пусть сколь угодно совершенной, не может быть свободы воли и совести, потому что она, черт возьми, персонаж!

— Поставим вопрос иначе: насколько же слабые связи между людьми в ордене Цанцюн Шань, что никто не заметил подмены. Лю Цингэ, я не желаю играть чужую роль и жить чужую жизнь. Именно об этом ты меня просишь, но из разбитых яиц не выводятся цыплята. Ты можешь принять это и остаться, а можешь — уйти. Выбор за тобой.

Не надо, вот не надо давать благородным героям свободу выбора. Лю Цингэ теряется.

— Хитрая гадюка, ты думаешь, так легко избавишься от меня? Не в этой жизни.

— Если хочешь остаться — ни слова ни про Цинцзин, ни про мой выбор.

О Цинцзин Лю Цингэ действительно не говорит, а вот о политике школы, о том, что вытворяют ученики, о том, как старый Глава Дворца после твоего поспешного бегства чуть ли не лобызался в десны с Шэнь Цинцю, о том, как с ним перестала здороваться Ци Цинци с дивнейшей формулировкой, что в змеиный сад она пойдет к повелителю демонов и денег заплатит, а у себя дома хочется душевного покоя и видеть рядом товарища, который не ударит в спину.

К слову, о повелителе демонов. Ты глазам своим не веришь, когда Самолёт притаскивает тебе фоточки Бинхэ и Мобэй-цзюня у снежной крепости. Ледяное великолепие стоит с самым отмороженным видом, а Бинхэ явно кокетничает на камеру, куда там пинапной модели. Что, у него за спиной у него два меча? Чжэньян и Синьмо? Ой, мама.

— Я надеюсь, ты меня не сдал?

— Обижаешь, братан Огурец! Вот ты надо мной ржёшь, а я потом обливаюсь. В этот раз мама Система вытащила зеркалку, а завтра что, ядерную бомбу? Сефирота?

Нет, только не это! Сефирота даже оригинальный Бинхэ не заборет, а местного Руфуса Шинра, который после апокалипсиса заставит всех работать и вытащит этот мир из энергетического кризиса, Самолёт не прописал.

— Язык отрежу.

— Да понял я, понял! Хоть пару слов напиши ребенку! Он, между прочим, скучает.

Нет, ты пишешь. О том, что присланный им кактус разросся до размеров небольшой собаки и теперь отстреливает воров ядовитыми шипами, о том, что благополучен, но не надо подвергать жизнь шифу Шана опасности разоблачения и рисковать лишний раз. Ну и спрашиваешь, находит ли Бинхэ время учиться и читать.

«Спасибо учителю, что снизошёл до этого бестолкового ученика. Я учусь каждый день и узнаю много нового, а вот читать — почти не читаю, словесность у демонов очень бедна, и там сплошная поруганная добродетель. Учитель, этот ученик не смеет просить вас о портрете, ибо не хочет подвести вас под удар, в царстве демонов любая привязанность — слабость. Пожалуйста, пришлите изображения подаренного мной кактуса, чтобы этот ученик знал: с вами все в порядке».

С зеркалкой ты разбираешься и фотографируешь братца Ло во всех проекциях, не забыв приложить несколько макро.

— Опять мне работать курьером, — ворчит Самолёт, — опять слушать охи-вздохи!

Ты даёшь этому страдальцу денег, и поток нытья тут же иссякает.

— Курьерская служба «Аньдин-экспресс». Вообще, денег за логистику маловато, учитывая расстояния и концы.

— В самый раз, если везти напрямую.

Приходит зима, которую ты искренне ненавидишь. Зимой ты умираешь и дохнешь, и даже кристаллы Инъин не сильно улучшают ситуацию.

Лю Цингэ стабильно прилетает раз в месяц. Однажды за особенно сложной партией в шахматы он хватает тебя за руку.

— Оно того стоило?

Что ты можешь сказать, в своей первой жизни ты был не особенно здоров, и день без плясок с давлением считал благословением. Сейчас ты благополучен целых шесть месяцев в году, а зиму надо просто пережить.

— Да. Свобода стоит всего.

Сколько пафоса, скоро нервная почесуха начнется.

— Не когда ты значишь меньше рыбы.

Твою руку он отпускать не спешит. Лю Цингэ сегодня очень странный, как будто его всю дорогу кусают за задницу муравьи.

— Достаточно того, что у меня есть я. Разумному достаточно.

— Мастер Чунь умный, — ах, сколько сожаления, печали и яда в голосе, Лю Цысинь и Танака передрались бы, — но дурак. Скажешь, все мы где-то возле?

— Скажу, что ты неплохо меня знаешь.

— А ты не думал, что тот демон, который вытащил тебя сюда, однажды поймет, что к чему, и вернёт на то же место?

Нет, это ужасно, только не снова!

— Молния не бьёт в одно озеро дважды. Я соблюл все формальные условия и прочитал мелкий шрифт. Твой ход.

— Ты сожрал мою ладью. Заболтал мне зубы и… тебя есть за что ненавидеть, мастер Чунь.

Ты улыбаешься. Ты отчаянно стараешься не думать о том, что маме Системе плевать на собственные правила.

Весной, когда солнце входит в полную силу, а с тебя слетает сонная одурь, Лю Цингэ приглашает вас с Иньин к себе.

— Моя мать и сестра желают видеть вас в гостях. Найди Инъин тётушку, матушка не любит призраков, особенно, — на даму Жун смотрят с неодобрением, — легкомысленных вертихвосток.

Дама Жун ничуть не обижается, а смеётся, будто рассыпая серебряные колокольчики.

— Юноша, — и плевать, что Лю Цингэ старше и тебя, и нее, — больше всего ратуют за нравственность бывшие… как бы это сказать… те, кто в молодости ни в чем себе не отказывал, а потом обнаружил, что ему не дают ни дамы, ни господа. Поспрашивайте, как чудила ваша матушка.

— Это не моего ума дело.

Ехать приходится аж в Сычуань.

Про старшую госпожу Лю у Самолёта было только то, что она удалилась в затвор после смерти сына и умерла от печали.

Но увидев эту женщину вблизи, ты решаешь, что боженька Самолёт, как бы это сказать, писал свой опус на двадцать миллионов слов вообще не приходя в сознание.

Перед тобой стоит великолепнейшая старая скорпиониха, простите, благородная дама средних лет, в безупречно пошитом ханьфу, с элегантной сединой у висков и заколкой – ивовой веточкой в волосах. Мама для такой седины закошмарила трёх стилистов.

«Служащая министерства иностранных дел не может выглядеть моложе собственных сыновей». Судя по всему, госпожа Лю из той же породы. Интересно, они сцепились бы или подружились?

— Хорошо ли наши гости перенесли дорогу? Путь в наше поместье не близок. Мой сын и моя дочь, — Лю Минъянь для разнообразия без своей вечной вуали и хороша настолько, что лебеди в пруду задумываются о массовом обмороке, — много рассказывали о вас.

А ещё Лю Минъянь не обманывает твой маскарад, и ее аж распирает тебя поприветствовать.

— Этот учёный благодарит госпожу Лю за заботу. Я и моя племянница ничуть не устали.

— Обращайтесь ко мне госпожа Хуэй. Я решила не мучиться и оставить фамилию отца. Чувствуйте себя как дома.

На этом торжественная часть заканчивается, и Лю Минъянь повисает на подруге. Голос у нее громкий.

— Инъин, я так соскучилась, так соскучилась!

— Не верещи, ты не дельфин.

Делает ей замечание недовольный брат.

— Тебя забыла спросить.

За ужином подают холодную рыбу под острым сычуаньским соусом, которая тает во рту, и от которой у тебя с непривычки брызгают слезы из глаз. Присутствующие великодушно этого не замечают, а госпожа Хуэй задаёт вопрос:

— Сын и дочь описали мне вас, молодой господин Чунь, как человека образованного, просвещенного, любящего книги и поэзию. Эта старуха удивлена, что мой сын сумел найти с вами общий язык. Этот негодник с детства был драчуном и заводилой, с трудом одолел «Шицзин», о более сложных вещах я молчу вовсе. Обычно он удирал запускать воздушного змея и искать приключений на свой тыл.

То есть был совершенно нормальным, активным мальчишкой, сопротивляющимся тому, как у вас принято дрючить наследников.

— Матушка!

— Не матушкай! Кто чуть не довел до искажения ци нашего покойного папу, нарисовав Хуанхэ и Янцзы где-то в варварских землях?

Русалочья принцесса сидит с самым невинным и пристыженным видом. Ты тайком толкаешь его в плечо. У твоей мамы тоже была любимая песня: «Положи «Речные заводи и иди уже поиграй, мы же нормальные родители, а не эти достигаторы, которые жить не могут без зубрежки».

— Но это неважно. Речь ваша в самом деле выдает человека образованного и порядочного, но эта старуха не понимает, как просвещенный человек может приводить в порядок настолько безнравственные книжки?

Это что, вызов? Возможно, ты бы остановился, но ты выпил, и тебя несёт после рыбы. Ты садишься на любимого конька. И семеро тебя точно не удержат.

— Госпожа Хуэй, искусство как ремесло и техника исполнения вне морали и нравственности.

— Простите, молодой господин Чунь, но это вздор.

— Нет. Вам безразлично, о чем думал человек, рисовавший гравюру с карпами или купающийся красавицей, вы наслаждаетесь переливами цветами на чешуе или красотой человеческого тела, разве не так?

— Это так, но разве искусство не должно учить хорошему и просвещать человеческие души?

Твоя мама номер два. Привет всем вашим холиварам времён твоего студенчества.

— Разве художник брал у вас денег и не отдал долга? Тогда он подлец. Но искусство точно не ментор с палкой. Вернее, оно учит того, кто готов у него учиться. Человек, не способный к разговору, увидит лишь блестящую форму и собственную тень.

— Ваши слова, молодой человек, противоречит всем канонам. Они неестественны.

Мать Лю Цингэ откровенно развлекается. Кажется, у нее любимый способ взаимодействия с миром — взять и попробовать собеседника на зуб.

Но и ты не собираешься уступать.

— Владение мечом и путь самосовершенствования не менее неестественны, чем хорошие манеры, одежда и отсутствие блох. Вам безразлично, что думал человек, сковавший ваш меч.

— А вот и нет. Я пойду к мастеру с хорошими руками и ясной головой, иначе так до демонических мечей можно допрыгаться. Меч — это отражение мастера и своего хозяина.

— Но в нем самом нет зла и добра, пока мы его не видим.

— Или не кладём. В хороший заклинательский меч вкладывается множество духовных сил.

— Как им распорядиться, решают мастер и хозяин. В их руках добро и зло. В них, а не в мече.

— Чунь Юань не прав, — влезает в разговор Лю Цингэ, которого аж распирает высказаться. — Хороший меч со временем обретает собственную волю. Он сам решает, кому служить. Иногда дух меча настолько силен, что может поработить владельца, особенно если он слаб, глуп и неопытен. Но я понял твою мысль: добро и зло в руке берущей и руке создающей.

Ты вспоминаешь Сюя. Меч Шэнь Цинцю служил тебе верой и правдой, даром что обнажал ты его редко и по крайней необходимости. Он от этого тосковал и злился, но… ты-то прекрасно знал собственный потолок. И не трогал эту бомбу замедленного действия лишний раз.

Кажется, госпоже Хуэй слегка неловко.

— Так почему вы исправляете вещи плохие и негодные? Разве мало хороших книг?

— Как звёзд на небе. Госпожа Хуэй, хорошие книги — это как корона с зимородком. Вы сразу отличите одного мастера от другого.

— Допустим.

— Но нельзя судить об искусстве золотых дел мастеров только по украшениям императриц. Каждая из них — единственная в своем роде. Второй такой нет. Каждую из них делали люди, которые обточили свои навыки мастерства до совершенства. Но чтобы увидеть изменения в умах большинства, надо смотреть на то, что откровенно плохо, плохо и средне. В хороших вещах слишком много мысли и личности тех, кто их создал, в то время как в творениях никудышных…

— То есть, молодой господин Чунь занимается историей нравов. Бедняга! Отдыхайте в нашей библиотеке, её собирали ещё мои дед и бабушка, а на свои ужасы вдоволь полюбуетесь на службе.

Феерическая женщина, брат Самолёт, ты дебил!

На выходе из столовой перед тобой роняет веер Лю Минъянь:

— Эта скромная слишком глупа, чтобы рассуждать об искусстве. Она просто идёт и пишет, что ей нравится. С возвращением.

— И как барышня Лю меня узнала?

— По выражению лица. «Меня окружали милые и добрые люди, медленно сжимая кольцо». Учитель, а можно я принесу вечером вам одну свою повесть? Эта ученица много трудилась над своими недостатками и теперь сгорает от нетерпения. Я хочу знать, что вы скажете.

Писать Лю Минъянь стала намного лучше, но эротические сцены! Это кошмар и ужас. Как можно научиться настолько ловко обращаться с сюжетами — и писать настолько безобразно плохо па-па-па? Да ещё и ксенофилию между водяным драконом и чахоточной мебелью, простите, лебедем?

К утру все сцены в повести напоминают не платье невесты, а жертву избиения. Лю Минъянь расцветает от похвалы сюжету, но на порнуху обижается со страшной силой:

— А девочкам заходит.

Мстительная сволочь, ты протягиваешь ей одну из порнушных сцен Самолёта между оригинальным Бинхэ и всей из себя добродетельной нефритовой девой, разумеется, зацензурив имена. Справедливости ради: Самолёт пишет в разы хуже.

Лю Минъянь прикрывает лицо рукой.

— Какая невозможная гадость! Я все исправлю!

Бродя через час по саду, ты слышишь яростный спор:

— Не приставай к моей груди!

— Хорошо, я уберу руку ниже.

Что? Ша Хуалин? Твою мать!

Дева Ша сидит, обхватив колени Лю Минъянь, и от нее шарашит таким сладострастием, что дошло бы до слепого и дурака. И понятно, чем сейчас эти две красавицы займутся, все в полном соответствии с национальными традициями гаремной литературы. Девочки, зачем вам император? Наслаждайтесь друг другом, пока политика к вам в спальню не притащилась.

Лю Минъянь на этот томный призыв не поддается, она сама — сплошная сила воли.

— Ногти! Подстриги ногти, или ничего не получишь!

Ногтями девы Ша и впрямь можно убивать, а не лезть в самое дорогое. Она страшно обижается и надувает губы.

— Цзе, ты что такая злая, тебя кто-то укусил за задницу вместо меня? Наплюй на слова этого чахлого пиона, он в жизни своей ни с кем не трахался! «Самосмазывающаяся задница — это фантастика!» — передразнивает Ша Хуалин тебя, к слову, очень убедительно. — Завалил бы демона и узнал, что нет. Нельзя все на свете мерить человеческой немощью!

— Сцену надо переписать. Она и в самом деле плоха.

— Я тебя умоляю, кого волнует плохое па-па-па, когда все остальное хорошее? Слушай, а давай Инъин позовём? Она хорошенькая.

— Ещё один разговор про третью — отрежу ухо.

— Пффф, жадина, единоличница и злюка.

— Пока не выправляю — никакой тучки и дождика.

Ты уходишь и у пруда с карпами натыкаешься на медитирующего Лю Цингэ.

— Ты первый человек, которого моя мать не съела.

— Ну спасибо.

— Правда. Она обожает пробовать всех на зуб. Не говори ей про девицу Минъянь, это же будет избиение младенцев.

Вот ты какая, тактичность в исполнении Лю Цингэ. Ты садишься рядом.

— Дева Ша взрослая. Твоя сестра — тоже.

Лю Цингэ кривится. Выбор сестры он от души не одобряет.

— Не понимаю, что ей мешало найти скромного мальчика или приличную девочку, а не… Пусть разбирается сама, лишь бы матери не попалась.

Самое разумное решение. Вы с Инъин остаётесь здесь почти на месяц.

— Молодой господин Чунь, — говорит госпожа Хуэй, — вы хоть стали похожи на человека. Вам изумительно полезен свежий горный воздух, приезжайте к нам в следующем году. Все же на море довольно сыро и много энергии инь. Там и корни, вы меня простите, пустить недолго.

Ты кашляешь. И думаешь, как русалочья принцесса и Минъянь при такой-то матери выросли добрыми и, в общем, хорошими людьми.

— Этот учёный благодарит госпожу Хуэй за гостеприимство. Надеюсь, мы не сильно обременяли вас, но все хорошо в меру.

— Как досадно, что молодой господин Чунь идёт по срединному пути. Иногда так приятно предаваться излишествам! Сын, вот что я на этот раз не то сказала?

— Ничего.

На обратной дороге твое тело решает дать тебе прикурить и выдает забористый эротический сон с тобой и русалочьей принцессой в главных ролях. Ты просыпаешься с чувством глубокого потрясения.

Ничего себе у тебя желания!

Оригинальный Шэнь Цинцю, если верить слову божьему, всю жизнь шлялся по борделям, ты в своей прошлой жизни… Большой любви не случилось, за исключением работы. Нет, ты пару раз пробовал, но не впечатлился. Ну, приятно, ну, интересно, но поэты и писатели, как всегда, все преувеличили.

А с Чжэнь Янь, твоей первой, компаративистику было обсуждать намного интереснее, чем эти бессмысленные телодвижения.

В того самого красавца комсорга ты, конечно, едва не влюбился, но худшей идеи и вообразить было нельзя. Зачем портить человеку жизнь и карьеру? Либидо у тебя всегда было дохлое, так что сублимация и срачи с Самолётом — свет, спасение и наше все.

И вот, пожалуйста, очухалось!

— Ну уж нет, — решительно говоришь ты, — нечего портить хорошую дружбу плохим сексом.

Потому что хороший секс, а не канонное уныние, Самолёт прописать не может. Этого не может быть, потому что не может быть никогда!

Девочка, мальчик… ты всю жизнь был двуполым фиолетовым книжным червяком, и тебя все устраивало. И вот, замечательно, такая подстава от организма, который вздумал зацвести. Ты задумываешься, как должна звучать на латыни «дефлорация дерева», понимаешь, что в такие дебри лучше не углубляться, и идёшь редактировать очередную главу «Описи современной поэзии» Инъин. Ей тяжело, и приходится выдерживать множество нападок, так что идея отравить пару злопыхателей больше не кажется тебе особо плохой. Но Инъин упорна, и продолжает день за днём пробивать головой стены.

Гуй побери, ей сочувствует даже Самолёт, которого в последнее время так затрахал Шэнь Цинцю, что великий боженька три месяца не показывает носа, только шлёт плакательные письма. «То ему не так, это не этак, достань то, достань сё, это криво, это косо. Братан Огурец, зря ты его вытащил, ой зря».

— Жаль, у нас нет газеты, — говоришь ты после посещения очередного литературного вечера, полного завуалированных оскорблений и твоих насквозь ядовитых эпиграмм, — приличные люди испокон веков цапаются в газетах и журналах. Инъин, всякий раз, когда тебе говорят, что женщина чего-то там не может…

— Отвечай: а молодой господин Сюэ трактаты о поэзии пишет мужским корнем. Неудивительно, что они такие плохие.

Инъин поправляет оранжевые ленточки в причёске и изображает недоумение, услышав твой фальшивый кашель.

— Я хотел посоветовать превращать их в крыс и жаб, но цзюэдийское соглашение запрещает применять техники преображения живого к людям и разумным, а твое предложение мне нравится больше.

Под сводом черепа начинает свербеть, будто за вами кто-то следит. Инъин выхватывает меч:

— Кто здесь?!

Но вы одни на пустынной улице. На всякий случай, ты закрываешь свою ученицу собой, а после берешь за руку.

— Идём скорее домой. Надо бы проверить сигнальные чары

Дома вас чуть не обстреливает колючками братец Ло, у которого как раз началось половое созревание. Ты вынимаешь из себя и Инъин колючки, раны от которых жутко болят, а утром идёшь к начальнику с предложением открыть ежемесячный литературный журнал.

— Печать и слово — это деньги. А где деньги — там и власть.

— Где власть — там и цензура. Господин Чунь, вы один из наших лучших сотрудников. И не смейте петь песню про недостойного, что не обладает талантами, не то я решу, что вас переманил этот подлец Цинь Чжоу.

— Ему не хватит на меня денег. Начальник Ван, мы не будем оскорблять богов и императорскую семью напрямую. Как и говорить о современности. Но что запрещает нам освещать эпоху Вёсен и Осеней, про которую мало что доподлинно известно? К тому же, выход повестей и романов по номерам существенно поднял бы продажи ещё не изданных книг. Да мало ли способов обмануть этих взяточников?

— У вас есть произведение, которое можно поставит первым?

Жестом фокусника ты достаешь новенький, только что выправленный тобой роман Лю Минъянь о заклинателе-сыщике и его друге — бывшем армейском лекаре, расследующих обстоятельства смерти молодой жены двадцать пятого принца. Заклинатель не может забыть первую любовь и страшные тайны темного прошлого, лекарь поучаствовал в геноциде (это ему не понравилось) и балуется маковым молоком, и все это на фоне местного нуара и проклятого национального юста. А самый психически здоровый персонаж — щенок бойцовской собаки.

Твое драгоценное начальство остаётся под впечатлением.

— Мы либо разоримся, либо взлетим.

К твоему удивлению, журнал расхватывают быстрее, чем ты успеваешь сказать «Нихао». Первым номером вы с Инъин, да и всеми сотрудниками, ты вполне можешь гордиться: у вас отличная пейзажная лирика, несколько эссе и повестей.

В последний рабочий день вам приносят мешок писем от возмущенных и восхищённых читателей. Хвалят и бранят вас за одно и то же. Как это так, можно писать об обрезанных рукавах, как о героях, как можно изображать их с симпатией, без сладострастной порочности и утончённого разврата, этак люди из приличного общества подумают, что эти извращенцы и распутники не хуже них!

В досаде ты сплевываешь (на письменном столе остаётся дырка) и садишься за вежливый и отменно оскорбительный ответ, полный тонких намеков на толстые обстоятельства. Ожидаемо, после следующего номера приключается настоящий говношторм. Благородным господам невиннейшая по меркам твоего времени (и писанины Самолёта) новелла попала по самому больному. У народа возгорелись склады у медных врат, народ возжаждал высказаться.

Продажи растут, как на дрожжах.

Кончается тем, что из самой столицы вам присылают на проверку симпатичного сотрудника управления Сюаньян, то бишь, цензора и контрразведчика. Два дня юноша ходит с холодным и чопорным видом, выискивая крамолу и государственную измену, а потом начинает трогательно и красиво ухаживать за Инъин. Это юное дарование тоже любит поэзию. И даже пристойно пишет, когда не убивает людей.

— Инъин, — спрашиваешь ты за утренним чаем, — ты хорошо подумала?

— Учитель, ну я же не собираюсь за молодого господина Уя! Я же не глупая! Выходить замуж надо за хорошего и надёжного человека без двойного дна, а не за того, кто может по приказу начальства тебя отравить. И потом, это я сейчас вольная женщина и заклинательница, могу делать, что хочу. А выйду замуж — прощай спокойствие. Вы знали, что молодой господин Уя — племянник императора, а значит, его жене придется делить мужа с другими женщинами?

Слова, конечно, исполнены мудрости, но Инъин влюблена по уши, и это видно. Ладно, пусть хоть демон с рогами и хвостом, лишь бы счастлива была.

Ты отпускаешь ее на свидание, а сам решаешь испечь яблочно-мандариновый пирог бабушки Чунь с вином и карамелью. Инъин пришлось пережить много нападок в последнее время, а здешние яблоки неимоверно хороши. В любом случае, это ее либо обрадует, либо утешит.

Увы, готовка сроду не была твоей сильной стороной, и уроки Бинхэ помогли не сильно. Ты изводишь мешок яблок и две бутылки хорошего вина, прежде чем вспоминаешь рецепт. Что же, отрицательный результат — тоже результат.

Ты решаешь отправиться на рынок – послушать городские сплетни, ну и размяться. Слуг с собой не берешь, Хайлань очень тихий город, здесь даже дочка градоправителя служит в больнице и ходит без свиты и видимой охраны. Слуги к твоим причудам давно привыкли и не удивляются. Далеко от ворот ты отойти не успеваешь. Навстречу тебе спешит торговец с передвижным прилавком.

Вот странно, прилавок не самый новый, а одежда, хоть видала лучшие времена, хорошо пошита и чистая. Неужели кому-то не повезло?

— Овощи, фрукты! Кому овощей и фруктов? Зелень, свежайшая зелень?

Выглядит и впрямь отлично, и это поздней осенью!

А лицо у торговца смытое, незапоминающиеся.

— Сколько ты хочешь, добрый человек?

— Пять таэлей за цзинь!

Ничего себе цены, он что, свои яблони и овощи удобряет навозом цилиней и драконов?

— Да вы попробуйте мои яблоки и мандарины! Вкуснее вы ничего в жизни не ели, молодой господин Чунь.

— Откуда ты знаешь мою фамилию?

— Так вас и барышню Нин, — выговор, такой знакомый выговор, — знают все. Вы пробуйте, пробуйте, не обижайте честного человека.

Мандарины действительно волшебные. Ты готов заплатить хоть десяток таэлей и предлагаешь торговцу войти за ворота.

— Добрый человек, я бы купил у тебя парочку саженцев. Расскажи, как ты ухаживаешь за растениями и деревьями?

— Это можно… Ой… что-то мне нехорошо.

— Лекаря?

— Не тратьте деньги, молодой господин, я просто не ел два дня.

— У тебя же полная телега овощей.

— А дома семеро детей и долги от покойного отца. Простите, это не ваша забота.

Ты кладешь на стол двенадцать серебряных монет и предлагаешь перейти тебе в усадьбу садовником.

— Молодой господин Чунь так легко доверяет первому встречному?

— Молодому господину важно, чтобы у тебя руки росли из плеч. А-Хэ, — зовёшь ты служанку, — подай рисовой каши и куриного супа. Не беспокойте нас.

Пока зеленщик ест, ты пытаешься сложить в уме его лицо, но ничего не выходит. Он уговаривает попробовать тебя ароматные осенние яблоки, которыми можно убивать, такие они крупные и сладкие. Договор вы скрепляет красным чаем, а затем… у тебя немеют руки.

И все идёт не так.

Человек напротив тебя сбрасывает иллюзию. На тебя смотрит когда-то твое собственное лицо.

Шэнь Цинцю очень зол.

— Какой же ты мягкосердечный дурак, Шэнь Юань.

Он тебя отравил.

В третий раз умирать паршиво. Ты не можешь дышать, яд охватывает твое тело. Чувства отнимаются одно за другим.

А Шэнь Цинцю треплется, как заурядный злодей в плохом романе:

— Думал, я спущу такое оскорбление? Ты хуже таракана, ты вор и захватчик. Но и тараканам отрывают лапы, и на них находится управа. Думал, я тебя не найду? Не узнаю, как и чем ты живёшь? Дважды дурак.

С этим ты даже не споришь. Дурак и есть дурак.  Это не лечится.

Но лучше быть дураком, чем неблагодарной сукой.

— Спросишь, чем я тебя отравил? Тебе это уже ничем не поможет, но изволь. Ты наградил меня подарочком, от которого нет лекарства. Я всецело завишу от другого человека, от его хорошего ко мне отношения! Думаешь, это жизнь? Я долго подбирал что-то похожее из растений. Но видно, где-то ошибся в дозировке. Что же ты никак не сдохнешь, надо бы тебе помочь. Как смешно, само по себе яблоко безвредно, но в сочетании с вином…

В твое несчастное горло вонзается лезвие ножа. Одна радость — боли ты уже не осознаешь. Радость… а что такое радость?

— Нас двоих не может быть в этом мире. Гармония не должна быть нарушена. Я — настоящий. А ты… свинья и заурядная подделка. Почему… почему они все любили тебя, и только этот дурак Юэ Ци!..

Величественно подобрав одеяния цвета цин, Шэнь Цинцю удаляется. Ты лежишь в луже собственной крови, которая, вот так сюрприз, чуть светлее, чем у обычных людей. Ты не можешь ни остаться здесь, ни идти дальше.

Ах да, Шэнь Цинцю же наложил печать на комнату. Только заклинатель сможет открыть ее во всех смыслах. Какое мелочное и оскорбительное наказание. Вот Инъин будет радость, когда она придет после ласк своего головореза и найдет дома запах мертвечины.

В дверь что есть силы барабанят.

— Чунь Юань, имей совесть. Что за…

Никогда прежде ты был не рад Лю Цингэ столь сильно.

Как и тому, что твое растительное тело все ещё живо. Без лишних возмущений тебя хватают за руку и вливают такую порцию ци, что подняла бы и мёртвого, затем залечивают горло и только тогда принимаются делать искусственное дыхание!

Эй, Лю Цингэ ты что, пересмотрел дорам про спасателей или перечитал романов своей сестрицы?

Тебя рывком возвращает в тело, а затем… затем ты осоловело вертишь головой.

Ты зол и как никогда понимаешь Белоснежку, которая после похожего опыта заставила мачеху плясать на свадьбе в раскаленных башмаках.

Называется, решил разойтись мирно. Кажется, тебе придется раздолбать чью-то репутацию за Бинхэ и…

Ты понимаешь, что в бедро тебе упирается нечто твердое.

— Мастер Лю, — голос звучит тихо, как у задавленной мыши, — это ваш меч торчит или вы так рады меня видеть?

— У меня к тебе тот же самый вопрос.

Называется, хотел уесть и обратить все в шутку. Не вышло.

— Я ждал тебя через неделю.

— Я тоже, но змея не спрашивает, когда кусать.

Вы оба отчаянно пытаетесь сделать вид, что ничего не было, но энтузиазм второй стороны был слишком ощутим.

— Мастер Лю, — говоришь ты, желая привести другую сторону в чувство, — ты извращенец и дендрофил.

— Сам такой, — отвечают тебе с величайшим достоинством, не отрицая и не отпираясь.

— Я сейчас серьезно. Я обычный человек, шесть месяцев в году болею, у меня невыносимый характер, а главное — я холодный, как рыба.

Вы молчите. Вы оба знаете, что от Неисцелимого два лекарства: ежемесячная прочистка меридианов и двойное совершенствование. Это надо же, допрыгаться до тропа «целительный хуй» и так опозориться.  Самое время взять простыню и ползти на кладбище.

Лю Цингэ думает о чем-то своем, а потом выдает фразочку, от которой Система и все ханжи мира схлопотали бы инфаркт без права перезагрузки:

— Как же хороша холодная рыба под сычуанским соусом.

Это удар ниже пояса.

— Твоя мать этого не одобрит!

— Ты ей понравился.

— Мастеру Лю так нравится приводить в чувство чахоточных лебедей?

— Если лебедь не против.

Ты не то что против, но терять хорошую дружбу все ещё мучительно не хочешь. И вообще, после покушения на прекрасного себя дохлый.

 Ты честно рассказываешь Лю Цингэ всю правду о себе и изобретаешь последний аргумент: спать с нарративной структурой неимоверно, ужасно пошло.

— Это у тебя нарративной структуры хорошей не было, — говорит Лю Цингэ с таким видом, что его хочется не то придушить, не то поцеловать, — разве не этим ты занимаешься каждую неделю на службе?

— Чем-чем?

— Трахаешься. С нарративными структурами. Чужими.

— Это другое!

— Шан Цинхуа можно, а тебе нельзя? Ты меня уговариваешь или себя?

Как можешь, ты объясняешь про свободу воли и ее отсутствие. Ну и про то, что автор не должен никому и ничего, но с каждым словом у него все меньше свободы и все больше обязанностей перед своими текстами. И в конце выход, он же финал, только один. В этот раз по шее дают тебе.

— Нин Инъин выбрала тебя, потому что ты её учитель. Шэнь Цинцю попытался убить тебя, потому что он такой, а не потому что сошел с ума от идеи, как ее…

— Романтического двойничества.

— Да. Если я инструмент сюжета и высказывания этого писаки, то ты тоже, но кого-нибудь другого. Попустись. Люди проще, чем ты думаешь. И часто не думают головой.

— Да кто бы спорил.

Отрицать взаимный интерес очень глупо. Вторая сторона, в общем, тоже недалеко ушла, но ничего не просит, не канючит и ведёт себя, как английская королева.

Это и решает все.

Весной, когда всё расцветает, а от проклятого юста дым из ушей, ты решаешь – да пошло оно все! Меньше уважать эту русалочью принцессу ты не станешь, она тебя, к слову, тоже. Мужественность твоя, и без того невеликая, как-нибудь переживет и перетопчется.

Самолёт над тобой гнусно ржёт. И тихо офигевает, когда злая и решительная Инъин начинает медленно и осторожно проводить журналистское расследование подвигов Шэнь Цинцю. Да что там, он только успевает за ней бегать. И у нее, и у тебя очень хорошая память. И забывать такого, не говоря уж о том, чтобы прощать, ты не намерен.

Вы с Лю Цингэ остаётесь наедине.

Больше всего это похоже на секс ёжиков из анекдота. Не потому что колючки торчат во все стороны, а потому что приходится быть очень осторожными, сил у тебя значительно меньше, чем у главы пика. Вдобавок, тебе не повезло иметь шизоидную акцентуацию, да, черт возьми, твоя привязанность к Тан-эр росла ровно семь лет.

Но, скажем так, теперь ты понимаешь, что есть вещи посильнее зубодробительной редактуры. Морального удовлетворения уж точно больше.

Ты почти засыпаешь, когда слышишь с улицы завывание.

— Кого это принесло? — сонно спрашивают тебя и кладут руку на талию. Ты зарываешься в подушку. Вой не утихает. Ты накидываешь верхнее одеяние и открываешь окна. И чуть не садишься там, где стоишь.

Под воротами твоего поместья выразительно воет Бинхэ, превратившийся из пухового лебеденка в рокового мужчину.

С двумя мечами.

— Учитель, учитель, я прошел Бесконечную Бездну! Половина, что писали про нее — враки! Учитель, я встретился с отцом! Учитель, более безответственной бездарности нет во всех трёх мирах! Вся моя родня какие-то упыри и моральные уроды без капли принципов! Учитель, я вернулся в Цанцюн Шань, но глава Юэ сказал, что мастер Шэнь в уединении на ближайшие пять лет, пока не перевоспитается, а вы уехали к демонам на рога! Учитель, пустите меня, пожалуйста, переночевать хоть в кладовку, я летел два дня и ужасно устал. Ой… Лю-шишу, а что вы здесь делаете?

Ты стоишь под светом полной Луны. У тебя очень, вот очень сложное лицо. Примерно как у вашего декана, когда вы пороли чушь на вэньяне. Как же ты понимаешь старика.

Раздается щелчок затвора фотоаппарата, в твоих ушах звучит такой знакомый гугловский голос:

«Приветствую пользователя после обновления серверов. Мы надеемся стать лучше для вас! Примите сюжетный квест: «Разрушение репутации Шэнь Цинцю». Текущий любовный интерес: Лю Цингэ, глава пика Байчжань. На вашем счету двести пятьдесят баллов. Принять квест — нажмите синюю стрелочку в углу экрана».

Ты думал, что сбежал из жерновов? Нет, дорогуша. Ты попал в паутину. Выдохни и надень ханьфу.

Молча ругаясь на всех известных тебе языках, ты втыкаешь шпильку в волосы и одеваешься.

В этот раз партия будет несравненно тяжелее. За работу.