Work Text:
Цзинь Лин злился — и, по его мнению, имел полное на это право. Он потерял дядю, который никогда не относился к нему плохо; даже не просто потерял: Лань Ванцзи отрубил ему руку, которой тот мог обезглавить племянника, Лань Сичень пронзил его насквозь мечом, Не Минцзюе раздробил его шею. Слезы — признак слабости, и нынешний глава ордена Яо не забыл упомянуть об этом вслух, не забыл и обозвать его сопляком, не забыл и указать, что такой, как он, «юная госпожа», совершенно не видит разницы между тем, что правильно, и что неправильно. В это же время совершенно некстати вспомнилось, что, пока он был младенцем, умерли родители — от рук тех, кто его сейчас защищал, — и что тот, кому стоило бы отомстить, сейчас не заслуживал расправы. Это если коротко. Если полно — он был тем еще идиотом, обрезанным рукавом, который склонил на неверный путь Ханьгуан-цзюня, бедняком и алкоголиком, который умудрялся прятать за всем этим мастера Темного Пути. И… этим и был интересен до невозможности. Интересен так же, как его первые и пока что единственные друзья, Цзинъи и Сычжуй, так же, как и Призрачный генерал, что вне битвы вел себя так скромно и робко, что в груди зарождалось чувство, напоминающее умиление — это к страшному-то убийце, к лютому мертвецу. И… все они ушли. По вине дяди!
«Заткнись, Цзинь Лин».
Хорошо, он замолчит. И не будет больше волноваться о том, что главе Ордена Цзян стоило бы высказаться, раз уже рот открылся, и вообще — последует за ними. Раз вокруг столько Ланей, по-любому возможно пересечься в Гусу! Цзинь Жулань поправляет перекинутый через плечо лук и, как и приказано было, заткнувшись, с Феей, его прекрасной девочкой, помчался по следам ушедших прочь Вэй Ина и Лань Ванцзи, они двинулись в путь последними, потому нагнать их будет проще простого! А когда он окажется подальше от Пристани Лотоса и подальше от Цзян Чэна, который в жизни-то не приставил к его имени суффикс «-эр», а все грозился ноги переломать, то сможет нажить себе такую славу, какой не было ни у одного человека! Даже у Старейшины Илин.
Цзян Чэн совершенно не удивляется, когда его догоняет слуга и сообщает голосом, дрожащим от вины и паники, что Цзинь Лин скрылся в неизвестном направлении, только лишь фыркает недовольно: «Паршивец» и разворачивается от недоуменно моргающего мужчины. Он ожидал, что глава ордена Юньмэн Цзян сорвется с места за мальчишкой, как, впрочем, и делал все последние разы? Ошибся. Теперь у него рядом точно будет связанный долгом и совестью очередной воскресший дядюшка — он поглаживает Цзыдянь на пальце и обещает сделать так, чтобы душа Вэй Усяня пострадала настолько, что тот больше никогда не воскреснет, если с Цзинь Жуланем что-либо случится. Только если у Вэй Ина есть хоть какие-то остатки чести и гордости, он сам обречет себя на подобное.
Если у его шисюна не хватит духа на подобное, ему поможет в достижении цели всполох фиолетовых молний.
Цзян Ваньинь доходит до Храма Предков, до него не более одного ли, он возвышается на очищенном пустыре. В Пристани Лотоса всегда влажно, и непривычному к такому климату человеку было бы тяжело сделать вздох. Цзян Чэн рос здесь с самого рождения, но дыхание тоже отчего-то тоже отдает сипением и хрипом. С момента смерти сестры, любимой Цзян Яньли, глава Ордена лично заботился о порядке вокруг святилища и внутри, иногда приходил медитировать поблизости, сидел в позе лотоса и никто не смел его трогать. Впрочем, его вообще никто не трогал без дозволения с тех пор, как он, вместо хмурого икемена, получил звание беспощадного палача.
Ветер приподнял полы фиолетового цзян сю, серебряный колокольчик жалобно звякнул. Красивые, но резкие черты лица стали еще более жесткими, тонкие брови свелись к переносице, миндалевидные глаза прищурились, спасаясь от мельчайших пылинок, поднятых в воздух. Саньду покачнулся в ножнах, и вернулся в исходное положение. Как символично, подумалось Цзян Чену, что ветер подул именно со стороны храма. Стальную гладь воды потревожили карпы кои, показав свои темные спинки. Цзянь Чен прошел сквозь шаньмэнь, окинул взглядом замеревшие на долгие годы колокольни и ступил в главный павильон. Вокруг стояли нефритовые таблички с вырезанными именами, но его привлекали только некоторые из них. Мужчина отдает поклон основателю Ордена Цзян, основателю Ордена Юй — и становится на колени.
«Юй Цзыюань» — первое имя, за которое цепляется взгляд. Фиолетовая паучиха. Жена прошлого главы клана. Мать. «Цзян Фэнмянь» — второе. Предыдущий глава ордена Юньмэн Цзян. Выдающийся дипломат. Отец. «Цзян Яньли» — третье. Жена наследника Ланьлин Цзинь. Вдова. Сестра.
Глаза, прозрачные, как лед, чистые, как яшма, скрываются за тонкими веками.
«Здравствуйте», — выдыхает он, не зная, как продолжить. И вроде бы это место обладает отличным фэншуем, чувствовать себя здесь уютно не получается. Хотя, он же Саньду-шеншоу, один его титул указывает на то, что в подобных местах места ему не будет.
И что он должен сказать? Что спустя столько лет не смог усмирить страсти в своей душе, что все, что он говорил и обещал до этого — ложь, и что он достоин страшного наказания за распущенность: быть утопленным в грязной клетке для свиней?
Что все его страсти имеют один источник — несущего хаос в размеренную жизнь каждого человека Вэй Ина. И избавиться от него он не имел никаких сил, как бы ни пытался.
«Чэн-гэгэ, а сколько тебе лет?» — спрашивает, моргая своими огромными и не лишившимися подозрительности бездомного глазами, его новый брат. Цзян Чен показывает на пальцах, и тот заливается возмущением, будто буквально вчера не робел перед всей семьей Цзян. — «Мы же одного возраста! Я не хочу звать тебя шиди!»
«Шиди!» — спустя пару месяцев Вэй Усянь забирается в кровать брата и тормошит за плечи, вырывая из сна. — «Шиди, проснись!» Наследник Юньмэн Цзяна открывает заспанные глаза и с испугом пялится на пропахшую пылью и сеном курицу, которая и сама боится не меньше. «Это тебе!» — заявляет Вэй Ин. — «За спасение».
Цзян Чэн моргает, непонимающе смотрит, совершенно не осознавая, какое спасение и что сейчас происходит. Однако осознание того, что ради него из какого-то там амбара украли птицу — заставляет заливаться щеки краской от раздражения и смущения. Во тьме не видно. Он шипит: «Совсем дурак, воровать!» — и вышвыривает полуслепую в темноте птицу за окно. Вэй Ин выглядит обиженным.
А еще — не перестает красть.
Источник его страстей — шисюн, и каким образом светлое чувство, которое не перебилось постоянным вторым местом, упреками матери и даже отказом от псов, превратилось в то сплетение обиды, злости и отчаяния, которое сидело в его груди все эти годы, шевелилось, как клубок змей, и только сейчас начало распутываться от влаги слез? От осознания того, что все это время он жил в совершенно нереальном мире, где словно нарочно каждая вещь, каждый человек стремился напомнить о его потерях и провалах. От осознания того, что от своих собственных родителей он взял не лучшие качества, и тем самым для возвышения Ордена выбрал самый тернистый и сложный путь. И даже если он его прошел и выдержал, и все достойные — тоже, факт неизменен. Мадам Юй и Глава Ордена явно не были бы довольны им. Сестра так вообще терпеть не могла, когда у ее младших братьев разлад.
Деревянная рыба для молитв покачивается с легким сухим скрипом. Цзян Чэн понимает, что для своих предков, которые всегда придерживались мирного решения проблем — даже его мать сдерживалась до последнего — он давно потерян, и совершенно равнодушно воспринимает это. Орден славится, и не важно, какая это слава.
Главное, чтобы худшая молва не полетела о самом Саньду-шеншоу.
У Вэй Ина такие припухшие губы, и он так заливается о том, что среди заклинательниц есть какая-то сильная, но робкая девушка, что Цзян Ваньиня начинает трясти от злости. Точнее, он сдерживался ровно до тех пор, пока история и предложение о поиске незнакомки не повторилось в шестой раз.
«Эй, шиди, куда ты?» — восклицает Вэй Ин, пытаясь нагнать и положить руку на плечо. Он вновь забыл о правилах приличия!
Он забывает, кто больше всего о нем волнуется. Он забывает о том, что не стоит навлекать на себя раздражение других. Что не стоит показывать себя как всесильного и не стоит думать, что справишься с Темным путем в одиночку!
Видимо, все отражается на лице Цзян Чэна, потому что Вэй Ин отшатывается в сторону и недоуменно смотрит: «Ты чего такой злой?..»
Цзян Чэн не хочет объяснять, потому что знает, что у этого придурка голова забита славой, девушками и этой глыбой льда — Лань Ванцзи. Цзян Чэн не будет объяснять — вокруг Вэй Ина вьется этот раздражающий запах сандала и мороза. Он просто разворачивается и идет дальше, отстраненно замечая сходство своей походки и действий с матушкиными.
Лань Ванцзи — и от этого имени ладони, лежащие на коленях, сжимают прочную ткань в кулаки. Образец чистоты и морали. Силач, который смог поднять вес в тысячу цзиней. Выскочка из Гусу. Представители более мелких орденов относились с презрением к не такому уж и идиоту Не Хуайсану, но ничто не могло сравниться с отвращением, которое чувствовал Цзян Ваньинь при виде Второго Нефрита. Потому и к Лань Сиченю он относился настороженно — слишком уж они были похожи внешне.
Если и Лань Хуань покусится на то, что принадлежит ему, главе ордена Юньмэн Цзян, если и этот окажется… Цзян Чэн выдыхает, потому что о непотребствах думать в святом месте не стоит, тем более перед алтарем, где находится практически вся его семья. Себя к подобным Мо Сюаньюю и Лань Чжаню он не относил. Он любил одного-единственного человека и думать не думал о плотских утехах!
О том, что, возможно, и Ханьгуан-цзюнь полюбил единожды и навсегда, Цзян Ваньинь думать не желал. За это его можно было бы прозвать эгоистом.
А за то, что ходил на смотрины, и лжецом; однако, они нужны были больше Ордену, чем ему самому. И все двенадцать раз закончились неудачей.
«Если ты будешь так часто хмуриться, то никакая девушка на тебя не взглянет, Цзян Чэ-э-эн», — тянет Вэй Ин и широко улыбается, юноша напротив хмурится и саркастично отвечает: «Если ты будешь так часто улыбаться, кто-нибудь из твоих белых зубов сделает украшение».
Вэй Усянь хохочет и откидывается на спину.
На губах мужчины расцветает невольная улыбка. Они же когда-то очень давно действительно хорошо понимали друг друга.
Цзян Чэн замахивается, собираясь свернуть шею этой шлюхе семьи Вэнь Чао, и зло рычит, когда Сжигающий Ядра отталкивает его прочь от нее. На лице Вэй Ина, который вовсе отправился сюда ради шиди, еще большая ярость. Они слишком похожи по своему отношению к этому Ордену.
Даже когда их кидают на произвол судьбы, когда они узнают, что мир скоро разрушится, а жених их прекрасной шицзе не такой уж и мудак, Вэй Усянь не перестает шутить. Вэй Усянь ведет себя благородно, отвлекая эту чертову черепаху и позволяя выйти остальным, и остается погребенным в пещере вместе с Лань Ванцзи.
Про себя Цзян Чэн надеется, что Второго Нефрита его братец сожрет от голода, а на деле — мчится вперед так, что в Пристани Лотоса чуть ли не падает в обморок от истощения. Шисюн находится в лихорадке, и Цзянь Ваньинь не хочет благодарить за заботу о нем ровесника из Гусу.
Шисюн просыпается, и у него в груди такое облегчение, что он не знает, как его описать. Он заносит в фарфоровом горшочке суп шицзе из корней лотоса и свиных ребрышек, и этот идиот начинает перепалку. Он никогда не изменится.
И пускай не меняется.
«Все началось слишком давно, и это не удалось вам заметить и подавить», — говорит в пустоту Цзян Чен, понимая, что мертвецов не обвиняют. Кто придумал такую религиозную традицию?
Отец сообщает о том, что Вэнь Чао празднует единоличную победу, и вены на руках Цзян Ваньиня вздуваются, хоть из горла и рвутся обыкновенные насмешливые слова.
Из горла рвутся незаслуженные обвинения, и Цзян Фэнмянь его осаждает. А потом приходит матушка — и все становится еще хуже. Цзян Чэн привык быть камнем преткновения, привык, привык быть вторым, но… к этому невозможно привыкнуть до конца.
«Да и вряд ли бы вы смогли», — добавляет мужчина. По отдельности каждый — абсолютно каждый — член его семьи был исключителен. Вместе же они принесли друг другу слишком много боли и горя.
«Когда ты станешь Главой Ордена, я стану твоим подчиненным. Так же, как наши отцы. В Ордене Гусу Лань есть Два Нефрита, а у нас в Юньмэне будет Два Героя! Так что закрой-ка рот. Кто сказал, что ты не достоин стать Главой Ордена? Никто не смеет говорить подобное, даже ты. А если посмеешь заикнуться еще хоть раз, я задам тебе трепку.»*
«Прости, я нарушил обещание.»*
«Мерзавец», — с болью и чертовой непонятной нежностью шепчет Цзян Чэн.
«Цзян Чэн, отойди! Не лезь!» — выкрикивает Вэй Ин, попав под удар Цзыдяня. Отталкивает от себя, принимая очередной взмах кнута.
Цзян Ваньинь не может не сквернословить, когда эта сука, обвешанная дорогими украшениями, но не имеющая никакой чести, просит отрубить руку Вэй Усяню.
Глава Ордена Цзян широко ухмыляется, растягивая полные губы, вспоминая, во что превратилась эта сволочь и ее любовник после смерти. Вэй Ин, еще не утративший контроль, уже тогда выглядел зловеще. Но это не мешало Цзян Чэну им восхищаться.
«Вэй Ин! Послушай меня внимательно! Защищай Цзян Чэна, умри, но защити его!»*
«Я возвращаюсь. А вы двое уходите. Не меняйте направления, не возвращайтесь в Пристань Лотоса.»*
В тот день наследник Ордена Юньмэн Цзян потерял практически всю свою семью и свой статус, и свой дом.
«Встреча с этими паршивцами Вэнями была роковой», — проносится в голове Саньду-шеншоу, и рука невольно тянется к кольцу. Несмотря на то, что Вэнь Цин спасла его, пересадила золотое ядро, а Вэнь Нин старательно защищал Цзинь Жуланя, относиться к ним с меньшим холодом не выходило. Может, это потому, что Вэй Усянь называл их своей семьей?
Может, это потому, что они являлись напоминанием о том, как безрассудно он поступил, спасая Вэй Ина и бросаясь в руки заклинателям Ордена Солнца?
Или напоминанием о том, как они стояли рядом, бок о бок, молоды и сильны, и никто не смел им мешать, ни Лань Чжань, ни кто иной?
Или от того, что он раз за разом вспоминал Цзинь Цзысюаня с вспоротой грудью, Цзян Яньли с простреленной головой — и самого спасенного себя, и сердце его металось в смятении? Одни проблемы от Вэней или нет? Или проблемы от Темного Пути, на котором его шисюн все же потерял контроль и оказался разорван собственными же мертвецами?
Он не знал ответов даже спустя столько лет. Зато клубок из самых ужасных чувств в груди все распутывался и слабел с каждой секундой медитации. Его помешательство после смерти тысячи пятисот людей Ордена не сходило на нет, но наконец он понимал, как стоило бы с ним справляться.
«С помощью голубых лотосов, да, отец?» — не удерживается он даже мысленно от ехидства. Ведь он действительно слишком поздно понял, почему их не пускали к таким красивым цветам и что те оказались дурманом, вызывающим страшную зависимость. Он уверен, что никогда не расскажет Цзинь Лину о свойствах семян этого цветка и убьет его очередного заботливого дядюшку, Старейшину Илин, если тот посмеет научить его чему-нибудь неподобающему. Это же наследник двух кланов, все, что осталось от их общей любви, гарант дипломатии… и его единственный взбалмошный племянник.
Хотя, убивать того, чье золотое ядро горит в собственной груди, и чье оружие ты всегда носил при себе эти тринадцать лет — жестоко даже к себе. Хотя… его титул. Его надо оправдывать и поддерживать. Опуститься до уровня «Незнайки» не хотелось.
Цзян Чэн кланяется в пол, прощаясь и говорит, что им явно никто гордиться не будет, и что он на это и не рассчитывает. Слишком много слез пролил по чужому по крови человеку, чтобы не осознать это. Слишком много памяти о нем сохранил. И хорошей, из общего детства, и кровавой, из юношества, и печальной, из сейчас. Он не врет: Вэй Усянь сидит у него в голове, и он не уверен, что любовь его родителей друг к другу может сравниться с его чувством, опасным, ядовитым, похожим на хвост Цзыдяня. Сравниться с его горечью, сравниться с его глупостью, сравниться с его возрастом и силой.
Цзян Чэн выходит из Храма, так же стремительно и порывисто, как молния, и лица вновь касается влажный ветер, такой же, как и тринадцать, такой же, как и сто лет назад. Цзян Чэн слушает эту журчащую тишину и вновь открывает чистые и ясные глаза, из которых не исчезли искры, но в которых больше нет извечной угрозы. И теперь они не кажутся темно-серыми, как грозовые тучи, в ним пробивается что-то пурпурное. Что-то от матушки.
Он касается своих волос, поднятых вверх в искусный пучок, и вспоминает, что Вэй Ин когда-то давно посмеивался над этим. В их стране пучки на волосах женщин означают замужество. Длинные волосы означали власть, а короткие — анархию. Цзян Чэн оглядывается: он привел Орден к закрытости, следуя правилам, порядку и дисциплине.
«Стричь волосы нельзя — это неуважение к предкам», — вспоминает Цзян Чэн, усмехается, выхватывая Саньду. Рука собирает все пряди в одно место, корень хаоса разрезает наследие двух прославленных кланов. Темные пряди тяжело падают на досчатый мостик, скользят в щели и утопают в воде. Голове становится легко. Не только от избавления от лишнего веса.
Из воды на него смотрит собственное будто бы помолодевшее лицо — и это дает ему надежду на переосмысление. Хоть характер не исправить, можно изменить мысль, коли уж столько лет провел во лжи.
И может, это изменение мысли заставит его смириться с тем, что Вэй Ин ушел следом за Вторым Нефритом, что он его крепко обнимал — и наверняка даже гораздо больше.
«Ты первым нарушил свои клятвы и предал нашу семью, Вэй Усянь! Ты сказал, что когда я унаследую Орден, ты будешь рядом со мной. Что до тех пор, пока в Ордене Гусу Лань будут Два Нефрита, в Ордене Юньмэн Цзян останутся двое талантливых братьев! И ты никогда не предашь меня, никогда! Кто говорил мне все это?! Я спрашиваю тебя, кто мне все это говорил?! Куда теперь делись все твои обещания?!»*
Что же, зато, в отличие от Лань Ванцзи, Цзян Ваньинь никогда не врал. И позволил себе сорваться при нем и показать все, что чувствует — костяшки до сих пор отдавали фантомной болью, а голова кружилась, будто прошло не несколько дней после того, как он выплакал все свои слезы.
И единственное, за что он был благодарен Ханьгуан-цзюню — за спасение. Дважды. Слишком мало, чтобы это считалось.
— Эй, ты, чужак! — выкрикивают со спины. — Как ты посмел нарядиться в эти одежды? — слышатся шаги подбегающего сторожевого заклинателя. Цзян Чэн выдыхает и строго спрашивает:
— Совсем сдурел меня не признать?
Мужчина запинается, слышится хруст — кажется, это была нога, — и грохот. Когда Саньду-шеншоу оборачивается, на него смотрят ошарашено и испуганно.
В тот же вечер по Пристани Лотоса идет слух, что кто-то опорочил Главу Ордена Юньмэн Цзян, который обязательно выйдет за пределы. В тот же вечер Цзян Чэн зовет к себе девушку, чтобы выровнять пряди. Он есть смесь своего отца и матери — и серебристая поверхность наконец не показывает ее в самом худшем из вариантов.
— Ха-ха-ха-ха! — заливается хохотом Вэй Ин, ударяя по столу кулаком. Лань Ванцзи смотрит укоряюще, но больше безразлично, и лишь Цзинь Лин плюется ядом и шипит:
— Это наверняка не в том смысле, что ты подумал, чертов обрезанный рукав!
— Да ну? И в каком же смысле я подумал? — хитро улыбается Вэй Усянь, вгоняя мальчишку в краску. Цзинь Лин злится сильнее, говорит, что сейчас же отправляется домой — и выскакивает из постоялого дома. Лань Ванцзи выжидательно смотрит на вмиг посерьезневшего Вэй Ина:
— Что ты будешь делать?
Вэй Усянь кидает нежный взгляд в ответ, потому что иного сделать не может и прикрывает веки. Идти — не идти? Слухи кажутся слишком надуманными, но если это… правда?
Он же когда-то обещал защищать этого человека ценой своей жизни.
— Пойдем, — Старейшина Илин переплетает пальцы со Вторым Нефритом, и ему кажется, что это совершенно невозможно — чтобы они настолько хорошо подходили друг к другу.
Цзинь Лин возмущается всю дорогу и торопит, иногда припугивает Феей, но тогда его припугивает в ответ Лань Чжань. Вэй Ин практически уверен, что нет ничего страшного, но проверить стоит. Наверняка там будет все тот же высокомерный Цзян Чэн, который и оставался. Вновь со своим этим пучком волос, как девица, только шпилек подороже не хватает. Он хихикает в скрытое белым одеждами плечо — и замирает, завидев свой… дом? Как, оказывается, много людей могут назвать это место так.
Цзинь Жулань слишком напоминает дядю, когда злится: так же порывист, быстр и требователен. Он чуть не срывается на слуг, когда слышит знакомый голос — и резко оборачивается на слух.
— Дядя! — и замирает.
Рядовые заклинатели и обычные смертные отводят глаза, а Вэй Ин не может сдержать пораженного вздоха. Перед ним будто бы стоит тот, кого он когда-то нес на руках прочь от сгоревшего центра Юньмэн Цзян. Только одежды и хмурый вид выдают в нем повидавшего многое бойца и мужчину.
Он поднимает взгляд на Цзинь Лина и выдает недовольное:
— Все же вернулся, паршивец, — в его руке с треском возникает Цзыдянь.
Цзян Чэн встречается взглядом с Вэй Усянем и приветственно кивает ему.
Трещит не только молния Цзыдяня. Трещит что-то между ними.
Что-то обрывается.
Вэй Ин жмется к Лань Чжаню, не понимая.
Цзян Ваньинь убирает оружие, трепет каштановые волосы мальчишки — и даже предлагает им всем зайти.
Что-то разорвалось.
Обещания.
Воспоминания.
Узы.
Вэй Ин непонимающе касается своих глаз, чувствуя влагу.
Цзян Чэн едва заметно улыбается. Как в детстве.