Chapter Text
…вел себя безупречно-идиотски – с точки зрения того, кто никогда не любил.
О. Громыко
Обычно Куруфин отчаянно гордился своей принадлежностью к Первому Дому, королевской семье, роду умелых мастеров и вообще – на редкость талантливых личностей. Но иногда – довольно редко, надо признать, – бывало иначе. В такие дни ему также отчаянно хотелось быть беззаботным телеро и жить где-нибудь в тишине и покое. Без нудных обязанностей, определенно превышающих его возможности, без бесконечного списка дел и заданий... В общем, сейчас был именно такой период, и Куруфину решительно не хотелось делать то, что он делать был обязан. К примеру, разбираться, почему колокола, собственноручно отлитые Феанором из только что придуманного сплава и оригинальной формы, решительно не хотят звенеть и вообще – прилично звучать, а только нехорошо бумкают и гудят, как кухонные котлы, по которым палкой стукнули.
Вся эта эпопея началась с месяц назад, когда приехавший из Тириона Финдекано взахлеб рассказывал о новой причуде тирионских умельцев – о колоколах. По его словам, колокола теперь были развешаны повсюду, разных форм и размеров. Особенно ценились дамами серебряные колокольца, которые подвешивались на браслеты, чтобы они там позванивали при движении. Разумеется, мастера старались превзойти друг друга, и колокола заполонили Тирион настолько, что даже Финве решил украсить дворец башней с колоколом. Обрадованные нолдор массово кинулись отливать колокола, дабы король смог выбрать лучший – и вот тут возникла загвоздка. Методы, годные для отливки малых и средних колоколов, ни в какую не годились для больших и прямо-таки огромных. Колокола трескались, лопались, отказывались звучать, и никакого просвета не появлялось. Попытки продолжались, ко времени отъезда Финдекано не сдались только самые упорные, и ажиотаж вокруг Того Самого Колокола все нарастал. По всеобщему мнению, тот, кто сможет его сделать, достоин звания самого искусного мастера Амана, а то и всей Арды, причем всеобщее помешательство не желало принимать во внимание все предыдущие достижения.
Бедолага Финдекано сам не понял, какую бурю он поднял своим легкомысленным рассказом. Стоило только ему уехать, как Феанор немедленно отправился в мастерскую, приказав Куруфину следовать за ним. Уже по пути в мастерскую Мастер упомянул, что все остальные дела придется отложить. Многозначность этой фразы Куруфин понял лишь после трех дней сумасшедшего мозгового штурма, когда они не выходили из мастерской, вникая в сложности колокольного дела. Самый похожий сын быстро осознал отцовский замысел: сделать лучший колокол и преподнести его Финве, чтобы тот не забывал, кто тут Мастер.
Сложность была в том, что никто в Форменосе даже приблизительно не представлял, как это сделать. Для того, чтобы разобраться хотя бы в физике явления, потребовался день. Еще день – на продумывание формы с чисто теоретической точки зрения – каковы должны быть стенки, чтобы обычный звук удара о металлический котел, понаотражавшись внутри, стал чистейшим колокольным звоном. И еще день – чтобы опять же теоретически прикинуть, какие металлы и сплавы могут дать такое счастье. После трехдневного напряжения Куруфин было порадовался, что самое страшное позади, но он не учел, что результатами раздумья Великого Мастера стали несколько сот идей про формы, материал и способы изготовления, которые требовали немедленной проверки. Были привлечены практически все обитатели Форменоса, кроме тех, кто не умел отличать молота от наковальни или упорно в этом уверял.
Определив сплав, максимально похожий на то, что надо, они перешли к формам. Теперь эти формы были разбросаны по всем комнатам, и близнецы уже только пожимали плечами, находя парочку в мешке с картошкой.
У всего этого был только один положительный момент – Феанор в общей столовой больше не появлялся. Предпочитал перекусывать без отрыва от производства, за что ему все были крайне благодарны. Теперь стало возможным спокойно поговорить, рассказать о прошедшем дне а еще... у Куруфина появилась возможность посмотреть на Амрода. Амрода, на которого теперь можно было только смотреть, потому что в середине трапезы кто-нибудь прибежит и скажет, что Феанор требует к себе своего самого умного сына, причем немедленно, и уже ругается. Вечером сил хватает только на то, чтобы раздеться и упасть на кровать. Неделей ранее его хватало на то, чтобы упав, разлепить глаза, увидеть Амрода, сказать «Угу», прижать его к себе и отключится до утра. Сейчас Амрод, поняв всю бессмысленность подобного, приходить перестал и только мрачно пялился на него за трапезами, и Куруфин отчетливо понимал, что если ничего не предпринять, то Амрод выкинет нечто уж совсем несуразное, и не факт, что после этого они смогут быть вместе.
Наконец, Искусному удалось спокойно доесть свой обед, и, не дожидаясь очередного вызова, заловить Амрода, при этом мельком отметив, что в очередности уборки есть-таки своя сермяжная правда: близнецы остаются, а все остальные уходят. Маглор, по своему обыкновению, не заметивший окончания обеда, в число «всех остальных» не входил, но в Форменос привыкли считать его за живую мебель.
– Амрод, послушай, Амрод, я все понимаю, – невнятно начал Куруфин. – Но ты же папу знаешь – если он чем-то всерьез увлечется, его же не остановить! – С каждым словом Куруфина одолевало сомнение в том, что надо говорить именно это, но остановиться он не мог:
– Если он решил, что отольет самый лучший колокол в Амане, значит, так и сделает. Ну я же нужен ему, Амрод, пойми!
Амрод понимать не хотел и стоял, скрестив руки и постукивая носком сапога по полу. Для себя он решил, что позволит Куруфину выговориться, а уж потом выскажет свои условия. Впрочем, он надеялся, что Куруфин закончит речь чем-нибудь вроде «Обещаю, что сегодня вечером я приду рано, жди меня в моей спальне», и тогда говорить ничего не придется. Амрод не хотел ставить своего возлюбленного перед сложным объяснением с отцом, но что-то Куруфину придется сделать, если он хочет и дальше быть с Амродом.
Куруфин тем временем распалялся все больше.
– Вот, Амрод, смотри! – он вытащил из кармана горсть макетов и с увлечением начал раскладывать их на столе, бесцеремонно сдвинув тарелки.
– Мы тут высчитали, что форма должна быть примерно вот такой... – Куруфин поднял один из колоколов, – и, оказывается, что для лучшего звучания ушко должно быть из другого металла! Отец придумал новый способ отливки, теперь все делаем в литейных ямах. – Амрод перестал слушать после слова «высчитали», но Куруфину это совершенно не мешало. – Работаем все совершенно по разным направлениям, представляешь, скоро точно определим, при какой температуре делать, и уж тогда... – Куруфин восторженно закатил глаза.
– Отольем вот такой колокол! – с этими словами Куруфин широко раскинул руки, показывая, какой величины будет этот колокол.
Два вскрика раздались одновременно, причем один – сзади. Куруфин обернулся и увидел Маглора, потирающего нос. Они с Амродом даже не заметили, как тот подошел.
– Извини, увлекся, – смутился Куруфин. – Нос цел?
Маглор кивнул, посмотрел на колокола, потом на Куруфина, потом опять на колокола, вздохнул и, обойдя Амрода, побрел из комнаты.
Амрод проводил его заинтересованным взглядом, впрочем, подошедший Амрос быстро переключил его внимание на себя.
– Амрод! Ну это уже форменное свинство! – зашипел Амрос, ухватив Амрода за рукав. – Я тут что, один сегодня убираться буду?
Амрод мысленно поклялся его придушить, как только останутся одни. Обязательно в такой момент вспоминать об уборке?! Мог бы и сам прибраться!..
– Ну уж нет, – Амрос четко уловил настроение близнеца. – И не забудь, я тоже к Карантиру хочу. Вот когда закончим – и разбирайся со своими делами.
Куруфин, со своей стороны, ухватил Амрода за другой рукав, при этом Амрод только тихо понадеялся, что его не вздумают тянуть в разные стороны.
– Послушай, я обязательно скажу отцу, что от постоянного перенапряжения у меня мозги отказывают, мне отдыхать нормально нужно! Еще пару деньков потерпи!
Амрод кивнул и решительно стряхнул с себя чужие руки.
– Все, иду на посуду. Куруфин, – Амрод чуть было не хихикнул, уж больно смешно выглядел обеспокоенный брат, – Я обязательно приду. – Амрод привстал на цыпочки и чмокнул Куруфина в щечку. Куруфин счастливо улыбнулся и машинально потер щеку, жалея, что не получит большего.
– Но жду только два дня! – пригрозил напоследок Амрод и под потешно-грозным взглядом Амроса отправился на кухню. Куруфин проводил его взглядом и, передернув плечами, отправился разыскивать отца, не сомневаясь, что в очередной раз получит от того «догоняй» за задержку невесть где.
На полпути, вспомнив, что забыл в столовой образцы, вернулся. Близнецы уже успели унести все на кухню и теперь, очевидно, возились там, но, к собственному удивлению, Куруфин обнаружил в комнате Маглора.
Маглор склонился над столом и осторожно трогал колокола, так беспечно забытые Куруфином.
Куруфин подошел и хлопнул Маглора по плечу. Тот вздрогнул и отшатнулся.
– Твое? – зачем-то спросил он, показывая на колокола.
– Ну да. Это только макеты, ну, чтоб видно было, какая форма лучше, – решил пояснить Куруфин. – Если все пропорции соблюсти, то у большого колокола звук будет такой же, как и у маленького.
Маглор заинтересованно, как показалось Куруфину, слушал.
– Это то, над чем он... над чем вы сейчас работаете? – уточнил Маглор. Куруфин мысленно закатил глаза. Конечно, то, что взбудоражило весь Форменос, как всегда, прошло мимо певца. Поэтому он ограничился кивком. Маглор в очередной раз посмотрел на колокола, осторожно потрогал ближайший (образец № 16, бронза, моментально всплыло у Куруфина из памяти) и неожиданно попросил:
– А расскажи еще.
Ошарашенный Куруфин посмотрел неверяще, дождался подтверждающего кивка и начал рассказывать, для наглядности встряхивая образцы. Столовая тут же наполнилась перезвоном.
Лекция продолжалась битый час, пока Куруфин не спохватился, что отец там, наверное, уже рвет и мечет.
Быстро закруглившись и забрав образцы, Куруфин помчался в мастерскую, где выяснил причину, по которой его еще не позвали. Оказывается, Феанор переоценил свои силы и, почти месяц практически не отдыхая, заснул, пока дожидался результата очередной отливки. Разумеется, его никто не осмелился будить, вот и ждали Куруфина. Куруфин, мысленно вздохнув, взял на себя сию почетную обязанность, стойко перетерпел тираду на тему «Какие все недоумки, не могли сразу разбудить», и принялся освобождать от формы получившийся колокол. Трудовой процесс продолжился. Единственное, на что Куруфину не хватило времени – это проверить, все ли образцы он захватил из столовой. И когда недостача обнаружилась, Куруфин в очередной раз убедился в истине форменосской поговорке, что менестрель, попавшийся на пути, – к несчастью. Впрочем, он тут же выбросил этот случай из головы.
И вновь вспомнил, когда обнаружил, что куда-то делись все макеты, ранее щедро разбросанные по всей крепости. Феанор отметил сей факт, похвалив близнецов за то, что они наконец-то проявили инициативу в наведении порядка, мельком отметив при этом, что им сильно повезло, что образцы ему стали уже не нужны. Куруфин почувствовал какую-то смутную тревогу. Он совершенно твердо знал, что близнецы до колоколов не дотрагивались. Амрод, по понятным причинам, их не переваривал, а Амросу они в жизни бы не понадобились, учитывая, что даже маленькие колокольца, выходящие из-под рук Феанора, не были похожи на украшения. Идею, что в Форменосе появился шпион, который хочет украсть разработки, Куруфин отмел сразу и безоговорочно. Но мысли, что образцы забрал Маглор, таки потребовалось время, чтобы занять надлежащее место в голове Искусного. Он решительно не мог понять, на кой они понадобились певцу.
Через пару дней, в течение которых непонятный факт исчезновения макетов стерся из памяти большинства, Куруфин столкнулся в коридоре с Маглором. Тот выглядел взволнованно и бережно прижимал к груди что-то, показавшееся Куруфину смутно знакомым.
– Маглор, это ты тогда взял макеты? – может, не самое удачное начало, но неспособность Куруфина к светскому разговору была широко известна.
Маглор неуверенно кивнул и остановился. Оба помолчали. Наконец, Маглор спросил:
– Наверное, надо вернуть?
– Да нет, – пожал плечами Куруфин. – Отец же сказал, они ему уже не нужны. И все-таки, зачем они тебе? – искренне поинтересовался Куруфин. Ему давно хотелось узнать причину столь сильной заинтересованности в заготовках.
Маглор отвел взгляд, словно раздумывая. Искусный понадеялся только, что он думает над ответом, а не погрузился в свои музыкальные грезы.
– Низачем, – ответил Маглор, теперь уже глядя Куруфину в глаза. – Но могу вернуть, если понадобятся, – неуверенно повторил он, опять отводя взгляд. И перехватил свою ношу поудобнее. Куруфин определенно где-то это уже видел...
– Не надо, – рассеянно отмахнулся Куруфин, пытаясь вспомнить, что же за сверток, такой до боли знакомый...
– Я тогда пойду? – полувопросительно поинтересовался Маглор.
– Да, да, – отмахнулся Куруфин, вспомнив, что отец послал его за бутербродами.
Маглор еще немного постоял, задумчиво глядя вслед уходящему Куруфину, и побрел дальше.
***
Непонятное поведение Маглора почему-то упорно не хотело покидать мозг Куруфина, как будто где-то внутри свербело «Что-то тут не то, что-то тут не то...» Оно постоянно приходило на ум в редкие минуты отдыха. А когда Куруфин отговорился, что надышался едким дымом, когда плавили последнюю форму, и Феанор его отпустил, то первое, о чем он спросил Амрода, так это:
– Амрод, ты ничего странного не заметил? В Маглоре?
Амрод замер, не донеся до рта бутерброд (для экономии времени они решили поесть прямо к комнате Куруфина).
– Странного в Маглоре? – недоуменно переспросил он.
– Ну да. – Куруфин замялся. – Понимаешь, мне кажется, с ним что-то происходит, а я даже не представляю, что именно. – Куруфин посмотрел на лицо Амрода, превратившееся в один большой знак вопроса, и пояснил:
– Это ведь он взял те колокола.
– Маглор? – опять переспросил Амрод. Получив утвердительный кивок от Куруфина, увлеченно жующего свою бутерброд, Амрод принялся размышлять. Колокола повсюду его достали, но убрать их куда бы там ни было ему бы и в голову не пришло. И Амросу – тоже. Но Маглору-то это зачем? Нет, определенно тут что-то не так. Он сам ничего не заметил, но раз Куруфин говорит, то так оно и есть. И раз Куруфин завел об этом разговор, когда они в кои-то веки оказались вдвоем, и у Амрода сладко покалывает в груди, стоит ему поймать многообещающий взгляд Куруфина, то дело серьезно. Маглором необходимо заняться.
Приняв очередное героическое решение, обычно предваряющее конец спокойной жизни Форменоса, Амрод дождался, когда Куруфин в очередной раз посмотрит на него, и демонстративно-медленно облизал пальцы, с удовлетворением отметив блеск в направленном на него взгляде. Маглором он займется позже. Значительно позже.
***
Новому занятию Амрод отдался со всем жаром и энергией, накопленными во время вынужденного бездействия. Он несколько дней ходил за Маглором, как хвостик, и ничто его не отвлекало от данного занятия, поскольку Куруфина опять призвали трудиться на семейной ниве. Результат оказался... неоднозначным.
Во-первых, Маглор не совершал ничего дурного или того, о чем никому не следовало бы знать. Его совершенно не беспокоило, смотрят на него или нет, он не вздрагивал, когда кто-то к нему подходил, и неуверенно-растерянного взгляда провинившегося у него тоже не было. В принципе, Амрод и не ожидал найти за певцом какие-то проступки, но это было бы таким удобным объяснением... То есть, в общем и целом Маглор вел себя, как всегда, – жил, никого не замечая, и никого не замечал сам.
Но было еще и «во-вторых»... А во-вторых – Амрод заметил странность не в первый день, а потом долго, сам себе не веря, проверял собственные выводы. Маглор больше не пел. Раньше его голос раздавался в различных, иногда самых неожиданных местах, поскольку певцу было абсолютно все равно, где пробовать звучание новой песни или музыкальной фразы, а сейчас – его не было слышно. Вообще. Амрод ушам своим не поверил, когда осознал, что в течение трех дней непрерывной слежки он не услышал от Маглора ни единой песни. Нет, конечно, он не прекратил их слагать – и губами шевелил, как положено, и также методично подбирал ноты – но еще ни разу не попробовал спеть получившееся. Амрод однажды, воспользовавшись правом принесшего ужин сторожу бункера, подошел вплотную настолько, что чуть не уткнулся сидящему у двери Маглору в макушку, но так ничего и не понял. Маглор напевал, что называется, «про себя», и слова идентификации не поддавались. Но мелодия была довольно-таки грустная. Конечно, ничего удивительного, но вкупе со всем остальным... Амрод решил подключить к делу Амроса.
Амрос, голова которого была забита сплошным Карантиром, ничего толкового не сказал, хотя тоже был поражен. Куруфин! сказал, что с Маглором!! что-то странное!!! Амрос тоже не смог вспомнить ничего толкового, кроме того, что Маглор уже давно не спрашивал, удачная ли рифма. У Амроса он такое спрашивал частенько, потому что Амрос с большим удовольствием читал новинки из Тириона и мог точно сказать, заезжена ли рифма и в моде ли тот или иной размер. Но когда именно Маглор перестал интересоваться мнениями по поводу своего творчества, Амрос припомнить не мог, будучи занят налаживанием отношений с Карантиром.
Амрос, заплетая волосы в сложные пятипрядевые косички, решил все-таки подытожить:
– Амрод, если бы речь шла не о Маглоре, ведь ты бы сразу поставил диагноз!
Амрод мрачно кивнул. Они действительно думали одинаково.
– Но это же Маглор. К тому же, – подобрался Амрос к самому больному вопросу, – он не покидал Форменоса, а тут не в кого влюбляться.
Они с Амродом одновременно вздохнули. Факт, признаваемый всеми – Феанор не терпел вблизи себя ярких личностей, а сыновья, выросшие в тени его впечатляющей харизмы, на более мелкие светочи внимания не обращали. Глупо было бы надеяться, что у Маглора внезапно свершился резкий поворот в мозгах, но даже если и так, то опять же – на горизонте привлекательных знакомых-незнакомых не наблюдалось.
***
Теперь мысль о странности Маглора не покидала Амрода настолько, что в очередной краткосрочный отдых Куруфина он первым заговорил о Маглоре, поскольку это был его единственный шанс в ближайшее время рассказать о своих выводах.
– А я выяснил, что с Маглором, – заговорщически прошептал Амрод на ухо начинавшему засыпать Куруфину.
– Да ну? – чуть ли не в полусне буркнул вымотавшийся за день (и вечер) Куруфин.
Амрод поколебался было, видя такую реакцию, но решил продолжить.
– Он больше не поет, ну, громко то есть, не спрашивает никого о новых рифмах, наигрывает печальные мелодии, – упоенно перечислял Амрод, легонько поглаживая Куруфина по плечу, – да и вообще, мы от него давно ничего нового не слышали.
Куруфина тянуло подремать под перечисление, но он мужественно держался, ожидая завершения.
– Он влюбился, – итогово произнес Амрод.
Как бы ему не хотелось спать, Куруфин на миг опешил.
– Маглор? – глупо переспросил он, посмотрел на довольную усмешку близнеца и... закрыл глаза:
– Все, я сплю. – И добавил:
– Как придумаешь что-нибудь еще – скажешь. – Извиняюще-сонно:
– Амрод, я спать хочу, давай с шутками потом.
Амрод подскочил и вцепился Куруфину в плечи:
– Да какие шутки! Я это точно знаю! Да кто угодно сказал бы, что он влюблен!
Куруфин сбросил с себя руки Амрода и демонстративно отвернулся, пробурчав:
– Я сплю. И я тебе – не верю. Придумай что-нибудь еще.
Амрод только сжал кулаки. Да как он смеет. Интуиция Амрода вычислила немало тайных парочек и никогда не ошибалась! А тут – все признаки налицо!
Близнец как-то позабыл, что сам долго не мог в это поверить.
Амрод думал еще немного обиженно посопеть у Куруфина над ухом, потом посмотрел, как сладко тот спит, вспомнил, что брат не отдыхал уже несколько дней, что Куруфина все же хватило на то, чтобы доказать ему, Амроду, как сильно он его любит... Но все же Амрод торжественно пообещал себе найти доказательства влюбленности Маглора и ткнуть кое-кого носом прямо в них – он очень гордился своей интуицией. И прилег рядом, уткнувшись в теплую, натруженную спину, отчего-то горьковато пахнущую брусникой.
***
Когда Амрод поделился с Амросом своим возмущением, тот целиком и полностью разделил чувства брата. Конечно, неприятно осознавать, что старшие считают тебя за пустое место, с какой бы при этом симпатией не относились. Но вдвойне неприятно, когда отказываются признать превосходство в той единственной области, в которой ты спец – в области «высоких чувств». Амрос готов был шпионить за Маглором круглосуточно, если бы Амрод попросил, лишь бы доказать Куруфину, доказать всем...
Амрод благоразумно решил круглосуточное слежение не устраивать, поскольку, как подсказывал ему недавний опыт, толку от этого мало. Но тщательное наблюдение за Маглором выявило еще одну странность: Маглор больше не разбрасывался бумагами где ни попадя. В цепкие руки близнецов за неделю не попало ни одного листочка, ни одного клочочка, хотя менестрель марал бумагу так же усердно, как и раньше. Но теперь он не терял ни одного черновика и всё забирал с собой, а для обыска в его комнате у близнецов еще не было мало-мальски приличного повода. И они решили пока подождать и посмотреть, что будет дальше, к тому же Амрод авторитетно заявил, что если у Маглора любовная лихорадка, то рано или поздно должно начаться обострение, и вот тогда-то (если они будут достаточно внимательны) все и выяснится. Пока что единственным признаком обострения являлось то, что Маглор практически перестал есть и за едой только молча ковырял вилкой в тарелке, не поднимая глаз, потом отодвигал тарелку, бормоча, что не голоден, и выходил из столовой.
А вот это уже не ускользнуло от внимания Маэдроса. Тот, успокоенный тем, что все парочки разобрались друг с другом, полностью погрузился в свои едва начавшиеся отношения с Келегормом, от чьей улыбки по утрам все дневные дела решались словно бы сами собой, в кои-то веки оставляя ему свободное время. В такой обстановке немудрено, что о проблемах ему думать решительно не хотелось. И сейчас он выговаривал себе за это, отметив столь резко очертившийся за последние время овал лица Маглора. Маэдрос решил пока никому не рассказывать о своих опасениях и попытаться поговорить с Маглором самому, воспользовавшись уже привычной схемой «отнесение еды стражу бункера».
И замер, выйдя к сокровищнице, потому что картина, представшая его взгляду, была непривычной. Маглор сидел, прислонившись к бункеру и обхватив руками колени. Лютня лежала рядом, но, судя по небрежно брошенному на нее свитку, к ней и не притрагивались. У Маглора был такой вид, что Маэдрос не решился с ним заговаривать, просто поставил рядом поднос и молча ушел, дождавшись лишь брошенного в спину тихого «Спасибо».
Позже он обругал себя за то, что неправильно поступил, надо было подойти... Но было уже поздно. Маэдрос дал себе зарок обязательно поговорить в следующий раз...
И в следующий. И еще раз.
Каждый раз Маэдрос подходил с твердым намерением расспросить, в чем дело. И каждый раз, видя Маглора, оставившего лютню, Маглора, смотрящего в пустоту прямо перед собой, Маглора, который перестал петь... Он не решался. И его тревога за Маглора все нарастала, и пересилила, наконец, то странное чувство, которое настоятельно советовало ему оставить певца в покое.
– Маглор, что с тобой происходит? – спросил Маэдрос, присев рядом с певцом и взяв его руку в свою.
Маглор взглянул на него своими серо-туманными глазами.
– Ничего, – тихо произнес он и осторожно высвободил руку. – Со мной никогда ничего не происходит, – горько добавил он и запрокинул голову, бессмысленно глядя в небо. Пытаясь удержать слезы?
– Ты же знаешь, тебе есть к кому обратиться. Я всегда... – Маэдрос осекся, потому что реакция брата была не той, которую он ожидал. Маглор смеялся. Смеялся тем беззвучным смехом, который зачастую неотличим от плача.
– Ты? – словно выплюнул ему в лицо Маглор, прекратив свой... смех. – О нет, – продолжил он, глядя в лицо Маэдроса расширенными глазами. – Нет, Майтимо, ты можешь быть идеальным старшим братом, но некоторые вещи не в твоей власти. – Он замер. И закончил:
– И, к сожалению, не в моей.
Маэдрос чувствовал себя даже не ошеломленным или обескураженным... В Маглоре на миг словно вспыхнул огонь, но не тот, что греет в очаге, а тот, что заманивает заблудших путников на болотах… Маэдрос словно заглядывал в лицо ожившему туману, с его внутренней пустотой и предсказуемым финалом. И он не знал, что ему делать и говорить.
Маглор в последний раз пытливо глянул ему в лицо и отвел глаза, в очередной раз уставившись в пустоту.
– Со мной... все в порядке, брат, – чуть приглушенно произнес он. – Все в порядке. Все так, как и должно быть. Ничего, что могло бы нарушить твой покой. Никто не смущал мой разум недозволенными речами, и я сам ничего не замыслил. Нет, – покачал он головой, – ничего такого.
– Ты плохо выглядишь в последнее время, – мягко выговорил Маэдрос. – Я волновался.
Маглор, казалось, его не услышал, только передернул плечами.
– Я пойду, – Маэдрос встал. – Если ты захочешь рассказать, что с тобой... И даже если я не смогу помочь, ты сможешь просто выговориться.
Маглор взглянул на него снизу вверх и, после недолгого колебания, медленно кивнул.
– Если надумаю.
Маэдрос ободряюще улыбнулся и оставил Маглора все так же сидеть в задумчивости, размышляя о чем-то невозможно своем.
***
Маэдрос никому не сказал о своей тревоге за Маглора, но тем удивительнее было, что с ним заговорили как раз об этом.
– Слушай, – начал Келегорм, удобно расположившись на плече Маэдроса, – я тут на днях кое-что странное заметил.
– Да? – рассеянно отозвался Маэдрос.
Келегорм дотянулся и легонько куснул его за шею, чтоб не отвлекался.
– Ага. С Маглором нелады, ты видел?
Маэдрос замер, медленно выдохнул и перелег на бок, лицом к Келегорму.
– Да. Ты лучше расскажи, что с ним не так.
Келегорм попытался пожать плечами, что в положении лежа выглядело комично, сам рассмеялся, представив себя со стороны, и Маэдрос тоже чуть улыбнулся. Посерьезнел:
– Мне кажется, он в последнее время какой-то уж слишком тихий. – Задумался, подбирая слова. – Он и раньше был не особо заметный, а от него сейчас только тень осталась. И еще, он просил средство от бессонницы.
– У тебя? – спросил Маэдрос.
– Нет, у лекаря, – чуть удивленно ответил Келегорм. – Помнишь, дня четыре назад я костяшки сшиб? – Он помахал в воздухе рукой, полюбовался на почти зажившие ссадины, и продолжил:
– Ты меня погнал к лекарю за мазью, спасибо, кстати, и там был Маглор, который меня увидел и куда-то заторопился. – Келегорм посмотрел на Маэдроса, слушает ли тот. Маэдрос слушал очень внимательно. – Я, разумеется, тут же спросил, что он тут делал. И лекарь сказал, что он просил зелье от бессонницы посильнее. И знаешь что? – Келегорм посмотрел на Маэдроса, и что-то мелькнуло в его глазах.
– Он сказал, – медленно продолжил Келегорм, пытаясь вспомнить поточнее, – что Маглора уже не берут обычные травяные настои, и ему нужно что-то посильнее, а у лекаря больше ничего нет, все остальное – только на крайний случай, для раненых на охоте и типа того. И он еще спросил меня, осторожно так, не случалось ли с ним в последнее время... чего-нибудь страшного. Он мне так и сказал «чего-нибудь страшного».
– И что ты ему ответил? – спросил Маэдрос, видя, что Келегорм больше ничего не хочет сказать.
Тот сморщил нос.
– А что я мог ему ответить? Нет, ничего не видел, ничего не случалось. А ты? Ты говоришь, ты тоже что-то заметил.
– Да. Он больше не поет. – Сказав, Маэдрос отметил ту реакцию, что и ожидал. Келегорм недоуменно моргнул, потом на его лице отразилось выражение напряженной задумчивости.
– А ведь верно. – Кажется, Келегорм был так же потрясен, как и он, когда понял это.
– Я пытался говорить с ним, но он... не захотел рассказать, что с ним, – признался Маэдрос. – Я только надеюсь, что рано или поздно он придет ко мне или к кому-нибудь из нас. Я не знаю, что с ним, но он глубоко переживает.
Келегорм потянулся обнять Маэдроса, и на миг оба замерли, радуясь ощущению близкого рядом.
– С ним все будет хорошо, – прошептал Келегорм на ухо Маэдросу. – Он же наш брат, он сильный.
– Он всегда был самым слабым из нас, – так же тихо отозвался Маэдрос. – Но нам остается только верить в него и быть с ним, когда мы ему понадобимся.
– Мы и будем, – подвел итог Келегорм. И рывком опрокинул на себя брата. – А ты пока будешь со мной, – громко сказал он и улыбнулся, увидев, как озабоченное выражение лица Маэдроса сменяется на другое, более приятное для его глаза.
***
Амрос, мурлыча себе под нос, неторопливо шагал по коридору. Шел он к Карантиру (который, как он знал, его ждал), но искренне хотел опоздать. Чтобы его отсутствие заметили, чтобы гордый Карантир, нахмурясь, мерил шагами комнату взад-вперед. О том, что по приходу Амрос схлопочет подзатыльник, а вовсе не крепкие объятья, он догадывался, но, как всякая романтичная натура, не брал в голову.
Поэтому, увидев Маглора, выскальзывающего из дверей купальни, Амрос не пошагал дальше с небрежным видом, а моментально спрятался за колонну. Застать Маглора с предметом его обожания было бы, конечно, здорово, но маловероятно, так что Амрос действовал больше по привычке.
Внимательно (Маглор все равно не обращает внимания ни на что вокруг) разглядывая певца, Амрос в очередной раз подивился неправильностям, которые, казалось, окружают Маглора. Во-первых, менестрель вышел из купальни совершенно сухим, даже волосы не намокли, во-вторых, то, что он комкал в руках, стоя посреди коридора, оказалось его же собственным полотенцем, в-третьих – и это Амроса окончательно удивило – полотенце было до ужаса мокрым. С него банально капало, но брат решительно прижимал его к себе. То ли Маглор уронил его в воду, как только пришел, то ли кто-то им попользовался, и теперешняя реакция Маглора – иллюстрация к выражению Карантира «трясет от ярости», Амрос не решил, но, судя по лицу Маглора, на котором мелькали какие-то бурные чувства, скорее, второе. Сам Маглор, похоже, решил сначала полотенце посушить, прежде чем самому обтираться. Мудрая мысль, в таком виде толку немного.
Амрос только собрался выйти из-за колонны и пойти себе дальше (ну хочется ему до посинения стоять и думать: взять сухое или это высушить – пожалуйста, а вот лично его – ждут), как Маглор совершил нечто уж совсем удивительное: он поднес полотенце поближе к глазам и... уткнулся лицом в полотенце! Мокрое, капающее, использованное полотенце! Амрос отпрянул, сел на корточки и дал себе зарок не высовываться, пока не стихнут шаги. Маглору все равно в другую сторону, а разброд и шатания ума столь артистичной натуры ему не по зубам.
Амрос дождался шелеста шагов и пошел дальше, не забывая оглядываться по сторонам. Второй раз за день наблюдать чудачества Маглора решительно не хотелось. Вот только интересно, это уже можно считать за обострение или нет? Амрос взял себе на заметку рассказать близнецу.
***
Ожидаемый разговор с Амродом пришлось отложить, потому что каждый вечер Амрод допоздна ждал Куруфина, не дожидался и приходил в комнату в таком отвратительном настроении, что говорить с ним было бесполезно. Колокола ширились и заполняли весь мир. Днем Куруфин, не переставая, говорил о перспективах нового, улучшенного сплава меди и олова с серебром, дающем просто потрясающее звучание, и о сложностях, связанных с выплавкой колокола. Вечером Феанор его от себя не отпускал, и ночевал теперь Куруфин либо в мастерской, либо во внутреннем дворике, превращенном в плавильню.
Единственное счастье состояло в том, что до прочих обитателей Форменоса, благодаря конструкции крепости, гулы и звоны всех колоколов не долетали. Когда Феанор говорил, что он хочет себе звукоизолированное место для работы, он именно это и имел в виду. Даже у жутчайшей вибрации, от которой у Куруфина потом гудели кости, не было ни единого шанса.
Амрос тщетно пытался донести это до Амрода, но тот наотрез отказывался считать тишину положительным моментом в жизни, говоря, что если бы колоколов не было, то тихо было бы и так.
Сегодня, похоже, Амрод никуда не собирался, лежал на спине, заложив руки за голову, и смотрел в потолок. Когда Амрос, выдохшись, умолк, близнец только скосил на него взгляд и тяжело вздохнул. Амрос вздумал было обидеться, но брат заговорил первым:
– Амрос, извини, конечно, но мне сейчас не до Маглора. – Последовала секундная пауза. – А ты знаешь, сколько дней я не был с Куруфином?
– Нет, – недоуменно ответил Амрос. – Я как-то не считал.
Амрод порывисто сел на кровати.
– Двадцать! Двадцать дней назад он отговорился больным, и мы... – Амрод замолчал и лег обратно. Следующая фраза зазвучала тоскливо:
– И десять – с тех пор, как он вообще со мной говорил. Не о колоколах, а просто так.
Амрос занервничал. Такое поведение никогда не унывающего брата смотрелось дико, и ему даже думать не хотелось, насколько сильные эмоции бушуют сейчас в Амроде.
– Ну Амрод, ну что же ты, ну он же не виноват, – торопливо забормотал Амрос. – Ты же знаешь, это все отец...
– Ага. Но нам от этого не легче.
Амрос вдруг рассердился.
– Да что же это так! Он Куруфина гоняет «в хвост и в гриву», как говорит Келегорм. Все мастера чуть с ног не валятся, а ему все мало! Он со всеми так обращается, как будто у него неутомимые майя в помощниках! А то, что у кого-то может быть личная жизнь, ему и дела нет! Ему и в голову не приходит, что Куруфина могут ждать! – Речь Амроса прервалась, потому что следующие предложения грозились обернуться слезами, так сильно младший расчувствовался.
– Неудивительно, – пожал плечами Амрод, которого уже давно не трогали кратковременные истерики близнеца. – Его-то самого никто не ждет. После того случая, ну, помнишь, с... – Непроизнесенное имя повисло в комнате. В Форменосе тщательно избегали данной темы. – В общем, как только его бросили, так он с тех пор и мается. Дурью, в основном, – злобно добавил Амрод, для которого требовавшее подтверждение мастерство Феанора было пустым звуком. Амрос подумал и кивнул.
– Вот интересно, он все время в мастерской, потому что у него никого нет, или у него никого нет именно потому, что он все время чем-то занят? – задумчиво произнес Амрос.
– А когда ему это мешало? – буркнул Амрод. Амрос только пожал плечами в ответ. – Меня больше волнует, что будет, когда он закончит свою... деятельность. Помнишь, какой он был, когда Камни создал? – дождался, пока на физиономии Амроса отразится сначала задумчивость, потом понимание.
– Бодрый, радостный, – начал перечислять Амрос. – Энергичен, в хорошем настроении...
– И всех любит. – Похоронно закончил Амрод. У близнецов синхронно вырвался тяжелый вздох.
– Причем буквально. В прошлый раз он отмечал вместе с нами и Келегормом... – начал развивать идею Амрос.
– И ему было мало, он еще пытался добавить и Куруфина, но тот был слишком сильно пьяный, – перебив, методично добавил Амрод. – Думаю, в этот раз будет то же самое. – Дождался, пока Амрос заплывет в глубины понимания, и утопил совсем: – А Карантиру эта ситуация о-о-очень не понравится. А сделать он ничего отцу не сможет. Догадываешься, на ком он выместит свой гнев?
Амрос вскочил и нервно заходил по комнате.
– Радуйся, что хоть какое-то время он нас не доставал, – меланхолично заметил Амрод. – Вряд ли Карантир обрадовался бы, если бы ты по вечерам спешил к отцу, а не к нему.
– Куруфин тоже, – буркнул в ответ Амрос.
Амрод приподнялся на кровати, с любопытством наблюдая за Амросом, нарезающем круги по комнате. Убедившись, что близнец больше не питает иллюзий по поводу ближайшего будущего, он решил переключить его внимание на другой объект:
– Только не говори, что Карантир не в курсе, что ты спал с Феанором. И он знает, что твоей вины тут нет, отец делает со всеми нами, что хочет, и никто ему не указ. Ты лучше подумай о Келегорме. – На этих словах Амрос остановился, поднял голову и посмотрел на Амрода блестящими от непролитых слез глазами. – Ты ведь представляешь, как он сейчас выглядит. – Амрос кивнул, и Амрод продолжил свой испытанный способ выведения кого-либо из депрессии под названием "А другим вообще фигово". – На него смотреть больно, так сияет. И как ты думаешь, сколько шансов, что Феанор не заметит, какой он у нас в последнее время стал красавчик?
– Маэдрос будет очень переживать, – прошептал Амрос, и губы у него опять задрожали. Амрод вздохнул. Иногда брат сильно раздражал его своей дурацкой сентиментальностью. И неумением оценить свое будущее даже приблизительно.
– А ты прикинь, что будет, если Маэдрос пойдет против отца? У них с Келегормом все серьезно, он так просто это не оставит. – Амрод чуть задумался и добавил:
– И Куруфин, наверное, тоже.
Близнецы переглянулись и опять вздохнули.
– Мы живем на скороварке, скоро будет "Бум", – мрачно заключил Амрод. Младший был с ним полностью согласен.