Work Text:
А подчиненных Яков Петрович, видимо, подбирает себе под стать, требования просты: чтобы до отравления желчью доводили любого служащего, что с ними столкнется, и чтобы красивы были ровно настолько, чтоб чуточку самого Якова Петровича не затмевать. Чем больше Александр Христофорович работает плечом к плечу с Николаем Васильевичем, тем сильнее в этом убеждается.
— Скажите честно, вы их — как перстни и трости подбираете? — шевелит он руками, пытаясь передать свое глубокое чувство. — В ансамбль, чтобы сочетались?
— Я за вашей мыслью несколько не поспеваю, Александр Христофорович, — скалится Яков Петрович, пережевывая внушительный кусок мяса.
Трапезничают вместе, да. Обедать изволят, не у Александра Христофоровича дома, а вот-с, на постоялом дворе, запершись у Якова Петровича в комнате, чтобы от лишних ушей подальше. Якобы, так дела рабочие обсуждаются проще, под вино да вкусности. Ну, обсуждается и правда проще, только не столько за мертвых дивчин и Всадника.
— Писарь ваш. Житья никакого с ним нет.
— Николай Васильевич следователь молодой и не слишком опытный, но интуиция у него замечательная, а это дело полезное в нашей с вами профессии, вы бы поучились. Я возьму картошечку, вы не против?
— Да разве ж я про интуицию! — вскрикивает Александр Христофорович и смятую салфетку бросает на стол. — Возьмите еще грибов, я не буду.
— А про что? — интересуется Яков Петрович, и глаза такие черные, задумчивые, что по ним и не понять, то ли издевается над ним бес, то ли прямо и серьезно спрашивает.
Главная беда Диканьки даже не в том, что сношать тут некого, кроме такого же ссыльного доктора, который пахнет горилкой так, что падает все само собой, да усатого писаря, который молится в церкви так истово, что Александр Христофорович боится ненароком подцепить от него религиозный угар, как цепляют дурную болезнь от продажной девки; беда Диканьки в том, что на это совершенно некому пожаловаться. Оттого Якову Петровичу за его отказ в глотку хочется вцепиться только сильнее, да что поделать, насильно мил не будешь. Но хоть таить не пытается, что содомит прожженый, похуже самого Александра Христофоровича.
— Красив больно, — жалуется Александр Христофорович вполне искренне и заедает тоску огурцом, приятно на зубах хрустнувшим. — Вида только не делайте, что не заметили. Глазищи синие, волосы смоляные вразлет, ух, лицо фарфоровое, не у каждой девки такое будет, тем более в нашей дыре.
Откладывает Яков Петрович приборы, промокает губы салфеткой, взгляда от Александра Христофоровича не отрывает.
— Я не любитель, знаете, таких, чтобы на девку смахивали, вы не поймите меня неправильно, — продолжает Александр Христофорович, увлекшись. — Что обед-то бросили? Жуйте давайте, а то я все мясо подчищу, опять жаловаться станете. Так вот мы на неделе когда до реки ходили тела искать, он же разделся и в воду-то полез. Яков Петрович, простите, но тут уже мочи никакой не хватает. У него же плечи моих еще пошире будут, и спина — в такую спину сам Бог велел ногтями-то впиваться, если вы меня понимаете. Яков Петрович, я себя считаю человеком стойким, выдержкой горжусь, но он когда из реки вылез, я только одно и думал — как бы так подышать и не сожрать его, извините, в ближайших кустах.
Подливает себе вина Александр Христофорович, топит в нем тяжелый вздох, а картинка перед глазами как живая стоит: Николай Васильевич, ямка позвоночника, текущая по ней струйка воды да исподнее, облепившее ягодицы так, чтобы Александр Христофорович зубами впился в перчатку кожаную и следы на ней такие оставил, что Тесак опосля переполошился — никак опять болями мучаетесь, Александр Христофорович, а от меня скрываете, ай, нехорошо, в могилу себя сведете.
Александр Христофорович ответил, что в могилу его сведут столичные дознаватели, а чем именно — уточнять не стал, пусть Тесак сам придумает.
— Молчите? Ну молчите, молчите, — бормочет, в винную гладь всматриваясь: глаза у Якова Петровича ровно так же порой на свету переливаются, красивый, бес, такой и в столице-то за дивное видение сошел бы, а уж в серой Диканьке... — А только можете честно сказать?
— Что именно, Александр Христофорович? — бархатность в голосе Якова Петровича тоже винная. Тьфу ты.
— Вы Николая Васильевича как сами-то. Извините. Кушать изволите-с, или нет?
— Простите?
— Я к тому что... Я все понимаю, ссыльный офицер, рожей не вышел, вам не ровня, если это ваш обед — даже не трогаю. Но если вы привезли его с собой чисто для красивости... Ну, за спрос денег не берут, а? — перекатывает Александр Христофорович кружку в ладонях, все взгляда от нее не отрывает. — Ну не так нет, а то вдруг и да? Я за вами доесть не побрезгую, опять же, в моем положении не выбирать.
Долго молчит Яков Петрович, уже и кружка у Александра Христофоровича пустеет, и бутылка за ней следом. Александр Христофорович успевает трижды пожалеть, что затеял вообще этот разговор — но что он мог? Тронуть без спроса того опаснее было было, а совсем не думать в эту сторону... Уедут же, поймают Всадника и уедут, а ему и куковать тут до скончания века, тоскливо наяривая ночами на ускользающие воспоминания. Так пусть хоть будет что вспомнить!
— Александр Христофорович...
— Вы против? Сразу бы сказали, чего кота за яйца тянуть, — чуть не сплевывает себе под ноги, да обмирает весь, потому что тянет к нему Яков Петрович руку через стол, своими пальцами теплыми сжимает его запястье.
— Вы немного застали меня врасплох, не серчайте. Александр Христофорович, я Николаю Васильевичу не нянька, не батька и не жених, указывать не берусь, хотите счастья пытать — ваше право. Вот только...
Окончательно скисает Александр Христофорович под этим ласковым «только». Сейчас скажет бес, мол, только Николай Васильевич проклянет вас до седьмого колена ввиду большой своей религиозности, или, мол, только интересны Николая Васильевичу исключительно графские жены, а на таких, как мы с вами, он и не посмотрит, или хуже того — только стоит ли вам сбивать с толку мальчишку, заморочите голову, а потом разъезжаться, а он натура тонкая, испереживается...
— Ну? — говорит хрипловато, целиком сосредоточившись на мыслях невеселых и на том, как скользит большой палец по коже его запястья. Утешает, верно. Совсем невеселая новость-то будет, если даже беса проняло.
— Если вы не против, я бы разделил трапезу с вами.
Вот так дела. Александр Христофорович раскрывает рот, да сказать ему нечего, кроме мучительного:
— Ну, Яков Петрович!
— В чем дело? Вы не рады?
— Разумеется, я не рад! Яков Петрович, вы себя видели?
Яков Петрович тоже слегка замирает, перестает наглаживает его руку, хмурит ровные брови — стрижет, поди, во форме, модник хуже некоторых дивчин.
— Вам не нравится, как я выгляжу?
— Мне нравится, черт бы вас побрал! И Николаю Васильевичу наверняка тоже! Если выбирать придется между мной и вами — тут все очевидно, я в такое состязание не полезу, мне не двадцать, чтобы за смазливую мордашку стреляться! — стукает Александр Христофорович кулаком по столу, а Яков Петрович — смеется вдруг негромко, будто ему доставляет удовольствие смотреть, как беснуется полицмейстер.
— Александр Христофорович, остыньте, милейший, я бы все равно стреляться не стал. А вам не приходило в голову, простите, что «между» — это тоже само по себе выбор?
Александр Христофорович снова замирает, уж больно дивные да странные вещи Яков Петрович говорит, сразу такое в голове не укладывается, потом краснеет страшно, даром что ему и правда не двадцать.
— Да вы рехнулись.
— Отнюдь.
— С чего вы взяли, что Николай Васильевич захочет.
— Ну вы же хотите?
— Так кто не захотел бы, с вами-то да с Николаем Васильевичем, а у Николая Васильевича, извините меня, картина будет немного другая — вы да я.
Яков Петрович на это только смотрит бархатно и вдруг подносит кисть Александра Христофоровича к губам, да губами прижимается — аккуратно так, тепло и сухо, будто барышне на балу изволит ручку целовать, не сидел бы Александр Христофорович, верно, ноги-то подогнулись бы.
— Александр Христофорович, вы себя видели? — возвращает остро, насмешливо. Александр Христофорович пунцовеет некрасиво, свеклой вареной, куда деваться прикажете от такого взгляда?
— Сравнили тоже... — бормочет, и не может удержать свой чертов язык от обиженного: — Вы-то мне от ворот поворот дали.
— И вы будете мстить мне своим отказом, чтобы уж точно никто не оказался счастлив ненароком? — усмехается Яков Петрович.
— Да нет же...
Окончательно Александр Христофорович запутался, а только самому уже думается: за спрос денег не берут, а такого, чтобы предаться греху втроем — раньше у него в жизни не было и после будет тоже вряд ли, а коли откажет Николай Васильевич, так чем черт не шутит, может, с тоски-то Яков Петрович и...
Со всех сторон получается приятственный оборот событий. Поднимается Александр Христофорович с места решительно, только руку пока не отнимает, приятно очень уж. Яков Петрович за его движением поднимается, перетекает ближе, обнимает кисть уже двумя ладонями, да так и держит.
— Так я тогда... Найду Николая Васильевича, и приглашу его на ужин? Так, выходит?
— Нас, Александр Христофорович. Нас с ним вдвоем — на ужин, — уточняет Яков Петрович мягко, и смотрит все еще так, что на край стола опереться хочется, и вроде бы Александр Христофорович направление его взгляда прослеживает, а вроде бы все равно выдыхает растерянно, когда тот к губам его прижимается.
Посасывает верхнюю, прикусывает нижнюю, проходится языком между, ну чисто ребенок, пытающийся варенье языком собрать меж двух кусочков хлеба. Самый невыносимый поцелуй в жизни Александра Христофоровича: манящий, сладкий, распаляющий до жара на щеках и в паху, но только лишь поцелуй, и Яков Петрович отчётливо даёт это понять, отстраняясь, как только Александру Христофоровичу изменяет выдержка и он рычит коротко, подаётся навстречу ласке, впивается стальной хваткой в запястье под белой манжетой.
Целует еще раз — коротко и почти нежно, словно ставя печать и подпись. Вздыхает — будто бы с сожалением. Александр Христофорович душит нелепое желание спросить — вы что, и меня хотите съесть?
Яков Петрович, словно мысли его подслушивая, мажет мягко большим пальцем по его потеплевшим губам.
— Слюнки так и текут. Но мы же не хотим испортить аппетит?
Александр Христофорович слегка прокашливается, пытаясь взять себя в руки.
— Да. Пожалуй. Тогда. Тогда я скажу Гоголю, когда его увижу. И... — он следит за мерцающими агатовыми глазами, яркими до жара от возбуждения, проговаривает старательно, чтобы точно обойтись без иносказаний: — И я приглашаю вас тоже. Почту за честь.
— Ах, Александр Христофорович, — мурлычет Яков Петрович, явно довольный озвученным предложением. — My pleasure.
Он улыбается и напоследок касается губами его уха, а пальцами — пробегается по легкому неудобству в паху.
— Я не буду отвлекаться на... перекусы... и вам не советую, — шепчет он ласково. — Поверьте старому гурману, к ужину лучше быть весьма голодным.
* * *
До самого вечера мается Александр Христофорович неизвестностью. Даже когда Николай Васильевич кивает ему в ответ на приглашение, по привычке своей занавесив лицо волосами, все равно Александру Христофоровичу не верится, что что-то из этого получится. Мало ли чего они с Яковом Петровичем себе надумали, два хрыча старых, престарелых извращенца, мальчишка может совершенно искренне собирается к нему откушать диканьских вкусностей, а он его встретит торчащим хером, просто замечательно.
А если нет? Умен писарь Якова Петровича, так умен порой, что Александру Христофоровичу придушить его хочется, и замечает много больше, чем Александру Христофоровичу в голову пришло бы, читал он его отчеты, не отчеты то, а настоящие повести о сельской жизни, да со всеми деталями. Что он заметил по Александру Христофоровичу? Щеки красные, бегающий взгляд да зацелованные губы?
Ох и сводит у Александра Христофоровича в животе, как от голода, только хуже. На Тесака он срывается, гонит из участка, потом сам же его по селу ищет да упрашивает ужин подать к нему в хату, да, Тесак, на трех персон, а кто пожалует? Черт да чертова теща, чтоб тебя, в кого ты у меня такой пустоголовый!
И даже когда гости приходят в его скромное жилище — сидит дурным истуканом и не представляет себе, что теперь делать-то, и так и тянет его спросить, мол, как так вышло, Яков Петрович, Николай Васильевич, что вы дома у меня оказались, хоть и знает, что ответом будет — так вы же нас сами пригласили, Алекс-сандр Христофорович-ч?
— У нас тут, конечно, не Париж, но вот-с, — говорит, наверное, в третий раз, оглядывая стол. Ему самому кусок в горло не лезет, хотя кухарка, которую Тесак запряг ради начальственной просьбы, по диканьским меркам превзошла себя и стол выглядит чудно, а пахнет и того приятнее.
Николай Васильевич его настроению вполне соответствует, он к еде не притронулся. Яков Петрович зато уплетает за двоих, и так явственно наслаждается собой и пищей, что Александр Христофорович начинает сомневаться, помнит ли Яков Петрович их сговор, или он вправду пришел в гости потрапезничать. Не то что бы Александр Христофорович был сильно против, поскольку смотреть, как Яков Петрович вкладывает в рот кусочки пищи и облизывает пальцы с непристойным хлюпаньем — само по себе изрядно грешновато.
Александр Христофорович с трудом отводит взгляд. Сталкивается взглядом с Николаем Васильевичем — к своему удивлению и некоторому смущению, поскольку смотрели они явно в одном направлении. Николай Васильевич вспыхивает, но взгляд не отводит, и они на мгновение словно говорят друг другу — тяжело, а? — и есть что-то прекрасное в этой хрупкой солидарности.
У Николая Васильевича расширены зрачки. Александр Христофорович думает, что он не лучше.
Александр Христофорович не ел с обеда, к вину прикладываться боится — черт его знает, что он может ляпнуть, захмелев. А может, так было бы и лучше? Проклятущий ужин все тянется, дело с мертвой точки не движется, Александр Христофорович не понимает — кто должен сделать первый шаг? Сверлит Якова Петровича взглядом: помоги, ну, твоя же была идея?
Яков Петрович ловит его косой взгляд, улыбается благостно, сыто.
— Из вас хороший хозяин, Александр Христофорович, зря я сразу вашим приглашением не воспользовался.
Хозяин. Вот как. Действительно, это его гости и о всех... кушаньях позаботиться предстоит ему. Александра Христофоровича немного обдает жаром от этой мысли и собственной смелости. Хозяин, значит. Склоняется к Николаю Васильевичу, подливает ему вина.
— Спасибо. А вы сам не будете, Александр Христофорович?
— Люблю вина послаще. Маленькая слабость, — улыбается Александр Христофорович. Не добавляет, мол, у меня и без того уже голова кругом, куда мне напиваться.
— Мне кажется, оно довольно сладкое, — возражает Николай Васильевич, сделав небольшой глоток, держит бокал в тонких пальцах жестом, который Александр Христофорович видывал у Якова Петровича: видимо, мальчик быстро учится.
Мальчик бесстыдно напрашивается.
— Вот как, — говорит Александр Христофорович отстраненно, глядя на его губы. — Возможно, стоит попробовать.
Мерцающие свечи, полумрак. Николай Васильевич тихо ахает в поцелуй, вцепятся пальцами в край стола, сминая скатерть, плещет чуть из бокала на пол. Напуган? Нет, Александр Христофорович заглядывает в его синие глаза. Удивлен, пожалуй.
Александр Христофорович отстраняется мягко, облизывает губы, Николай Васильевич — смотрит осторожно в сторону Якова Петровича, раньше, даже чем смотрит на Александра Христофоровича или задает любой вопрос, Александр Христофорович отмечает это как нечто ожидаемое, обиды не держит, он бы сам мнение Якова Петровича уточнил в подобном положении; Николай Васильевич вздыхает тихонько, бокал на стол ставит со всей осторожностью и спрашивает ровно, только чуть розовея ушами:
— Понравилось?
А кого спрашивает — и не понять, поскольку смотрит все еще на Якова Петровича, однако разговор вел с Александром Христофоровичем. Александр Христофорович полагает вежливым все же ответить.
— Вполне, благодарствую, — говорит так же ровно. — Сладко. Но я не уверен, что от вина.
Николай Васильевич взгляд, наконец, переводит, на Александра Христофоровича поглядывает, блестя синевой из-под черных ресниц.
— Леопольд Леопольдович говорит, в таких случаях необходим сравнительный анализ. Вы попробуйте с чьих-то еще губ, так и определитесь.
Вот так пожалуйте, вот вам и писарь, Александр Христофорович краской не заливается только чудом, взгляд Якова Петровича на себе ощущает — как прикосновение тяжелой мягкой лапы, сам в его сторону косится неуверенно.
— В таком случае... Яков Петрович, как вы понимаете, в интересах следствия...
Яков Петрович вежливо прикладывается к бокалу, после покидает свое место, обходит стол. Присев на край стола перед Александром Христофоровичем, запускает ему в волосы чуткие пальцы, заставляет слегка запрокинуть голову и целует — так, что дневной поцелуй забывается, снесенный новой волной жара.
Господи, лучше бы Александр Христофорович позволил себе чёртовы перекусы, потому что этот голод прикончит его раньше, чем они дойдут до десертов.
— Вердикт? — мурлычет Яков Петрович ему в губы.
— Не знаю, — выдыхает Александр Христофорович. — Кажется, горчит. Но вряд ли это вина напитка, скорее, от вашего яда...
— Что? — вскидывается Яков Петрович. — Нахал! Николай Васильевич, не верьте клевете, убедитесь сами — слаще нектара.
Его совсем не смущает, что он почти ложится на стол, чтобы дотянуться за поцелуем, Николая Васильевича, кажется, вовсе не смущает поцелуй — словно он делал это уже тысячу раз; Яков Петрович запускает пальцы в черные волосы Николая Васильевича, пропуская пряди сквозь пальцы, прижимаясь жадным ртом к уже порозовевшим после поцелуя губам, такие сладкие они вместе, такие уютные. Что-то странно ноет и тянет у Александра Христофоровича под ребрами, хуже даже голода звериного, который подталкивает обоих попросту сожрать — и поверьте, желание это сильно, Александру Христофоровичу трудно удержаться и не отыметь Якова Петровича прямо на этом столе, учитывая, с каким изяществом Яков Петрович разлегся, выгибаясь бесстыдно, выставляя свои грешные бедра Александру Христофоровичу на обозрение.
Александр Христофорович гонит тоскливые измышления, полагает это бесстыдство за прямое приглашение и проводит по бедрам ладонями — сначала по внешней стороне, потом изнутри, заставляя Якова Петровича ахнуть с укоризной и слегка развести колени.
— Александр Христофорович, вы портите дегустацию, — мурлычет Николаю Васильевичу в губы.
— Виноват-с, — соглашается Александр Христофорович, удивляясь тому, как легко протекает срамота. Над головой Якова Петровича взглядом встречается с Николаем Васильевичем, поражается на мгновение его тихой счастливой, пьяной немного улыбке. Неуверенно улыбается в ответ.
— Другое дело, — говорит удовлетворенно Яков, и не понятно, то ли о том, что Александр Христофорович гладить его перестал, отвлекая, то ли о лицах просиявших, которые имеет удовольствие наблюдать. — Николай Васильевич, душа моя, что вы скажете о продолжении ужина?
— Не я здесь хозяин, — напоминает лукаво Николай Васильевич.
— Ах, но аппетиты Александра Христофоровича нам и так уже... Бога ради, Александр Христофорович, я пытаюсь разговаривать!
— Виноват-с, — соглашается Александр Христофорович, через ткань брючную его сжимая со всем удовольствием.
Смеется Николай Васильевич очень приятно, Александр Христофорович жалеет даже, что так редко это слышит, все чаще рычать они друг на друга изволят, ну или точнее Александр Христофорович — рычит, а Николай Васильевич — заикаясь, объясняется, да сверкает укоризненно глазищами.
— Бога ради, Александр Христофорович! Вы так желаете, чтобы до основного блюда я не дожил? — стонет тихо Яков Петрович, рывком поднимается, сначала на локти, потом садится, потом хватает Александра Христофоровича, к себе подтягивает, кусает за губу, споро расстегивает на нем жилет.
— Что скажете, Николай Васильевич? — усмехается Александр Христофорович. — Продолжим ужин в постели?
— Меня учили, что в постели есть дурной тон, — отвечает Николай Васильевич столь чопорно, будто не он пару мгновений назад целовался с жарким постаныванием.
— Лучшие вещи в жизни часто считают за дурной тон, мальчик мой, так что же теперь? — ворчит Яков Петрович, и это немедленно заставляет Александра Христофоровича определиться.
— Невыносимо было бы заставить вас подумать, что у нас в Диканьке не знакомы с манерами, — ухмыляется Александр Христофорович еще шире, ладонью в грудь Якову Петровичу упираясь, чтобы соскочить со стола не попытался. — Постели чтобы спать, столы чтобы ужинать. Я только принесу, простите, — звучит так смешно и сладко, что ему правда делается весело на душе, — масла...
— Ой и варвар вы, Александр Христофорович, — качает Яков Петрович головой. — И вы не лучше, Николай Васильевич. Я вам клянусь, это от того, что образование в закрытых пансионах портит детей с самого детства. Ужасно развращает. А за маслом не торопитесь, любезнейший, успеется.
Александру Христофоровичу ответить хочется, что он после не собирается скакать в поисках масла, что жеребец в поисках кобылицы, свесив набок хер; но не успевает, потому что Яков Петрович вовлекает его в поцелуй, а после шепчет:
— Николай Васильевич молодой человек, преисполненный талантов, в этом не сомневайтесь, однако во многих сферах жизни не так искушен, как мы с вами, и как бы вам ни хотелось употребить его в рацион со всей драгунской решительностью — кою я нахожу приятственной во многих смыслах, — я бы попросил...
— Да будет вам, — вспыхивает Александр Христофорович, не зная, насколько слышит их перешептывания Николай Васильевич и от того смущаясь еще больше. — Не зверь какой.
— Вот и славно, — Яков Петрович снова на локти откидывается. — В таком случае, извольте, приступайте.
Ай и устроился, сибарит, думает Александр Христофорович весело, но без злости. Прямо на столе, в окружении неоконченных, а кое-где и не начатых яств — самое место ему тут, как еще только рукой не лезет в еду, в рот себе что-то закинуть, не отрываясь от зрелища, но даже это кажется Александру Христофоровичу трогательным — и жар неслабый распаляет в теле.
— Хлеба и зрелищ, Яков Петрович? — смеется Александр Христофорович.
— Именно, Александр Христофорович, родимый, не томите уже.
И Александр Христофорович не томит. Руку протягивает Николаю Васильевичу, а когда тот подходит робко, снова в поцелуй втягивает, и на этот раз не отпускает, пока не обмякает Николай Васильевич у него в руках, за плечи его цепляясь отчаянно. Споро Александр Христофорович его раздевает, раздевает да посмеивается: начальство раздевал, бывало, коли после попойки в койку укладывал, сам тогда писарем при штабе был, а вот чтобы писарей раздевать, такого не было пока, хотя Тесак порой так и напрашивается.
Ладен Николай Васильевич, красив, откуда только что берется? В одежде так палка прямая, черная, ломкая и странная, как в ногах своих не путается — не понятно; а снимешь слой за слоем одежонку, и нате-пожалте, фигура у юноши такая, словно он каждый день из последних двадцати лет жизни дрова рубил и воду таскал, а кожа беленькая, ну чистый фарфор.
Не выдерживает Александр Христофорович, прикусывает плечо, лижет розовый сосок, вырывает сразу два стона, у Николая Васильевича и у Якова Петровича, косится в сторону стола — а там уже Яков Петрович успел о себе позаботиться, извлек из брюк торчащий член, поглаживает мягко, губу покусывает, словно не стоны сдерживает, а удовольствие тем самым себе доставляет.
Николая Васильевича Александр Христофорович оглаживает через ткань исподнего, шепчет на ухо:
— Как вам наши диканьские яства, не хуже столичных?
— Вы знаете, я не завсегдатай... едален, — Николай Васильевич смеется слабо. — Но мне очень нравится, спасибо.
Есть в этом что-то такое приятное, простодушное и прямое, у Александра Христофоровича пол из-под ног уходит, скулы трогает розовой краской, как у мальчишки, ей-богу. Прикусив второе плечо, для симметрии, как требует привыкшая к порядку натура, он подталкивает Николая Васильевича к столу, в объятья Якова Петровича.
Тот тоже нежничает, но своими способами — обнимает, обвивает всеми конечностями, притирается большим наглым котом, постанывает. Александр Христофорович приближается мягко, кладет ладонь Николаю Васильевичу между лопаток, нажимает — заставляя его навалиться на Якова Петровича, а Якова Петровича — спиной упасть на стол. Яков Петрович смеется, Николай Васильевич ахает, подпрыгивают ножи и вилки, рассыпаются яблоки с тарелки.
— Все-таки за маслом... — ворчит Александр Христофорович.
— Да в кармане у меня, бога ради... простите, Александр Христофорович, я готов диканьскими диковинами трапезничать, но никак не на срамные места их наносить...
— Да ну вас, я из Миргорода привозил, — оскорбляется Александр Христофорович. Не прекращая наглаживать Николая Васильевича по спине и пояснице, шарит по одежде Якова Петровича, находит баночку, сворачивает крышку.
— Александр Христофорович, как я и сказал...
— Я помню, помню, — шепчет Александр Христофорович недовольно.
Льет себе на ладонь, смазывает жаждущий внимания член, смазывает Николая Васильевича меж белых ягодиц — в глазах темнеет только от того, что он это делает, — и притирает осторожно между, не пытаясь проникнуть внутрь. Успеется у мальчишки, а может и нет, не каждому по нраву, да они тут собрались не премудростям его обучать, а хорошо провести время.
Николай Васильевич стонет. Александр Христофорович, поощренный этим, движется быстрее, пыхтит некрасивым образом, как пыхтит неуклюжий помещик Кабанов, приканчивая третью тарелку борща за обед, и краснеет наверняка так же, и волосы липнут к его лицу, а в животе все скручивает горячо и сладко — особенно когда Николай Васильевич прогибается, выстанывая бессмыслицу, и встряхивает черной гривой своей волос.
Распластан он между Александром Христофоровичем и Яковом Петровичем, от одного укрыться попытается — тут же притирается членом к члену второго, так и продолжается какое-то время — увы, недолгое, изливается Николай Васильевич с тихим всхлипом, обмякает, лежа на Якове Петровиче, дрожит бессильно. Останавливается Александр Христофорович с усилием, упирается в стол двумя руками и дышит тяжело — он только-только разогнался.
Мальчишка, что уж.
— Какой славный, сладкий, — бормочет Яков Петрович, зацеловывая Николаю Васильевичу лицо и шею. — Такой молодец, такой красивый... как ваше самочувствие, Николай Васильевич?
— Ноги дрожат, — бормочет тот слабо в ответ. — И плывет все, как после горилки...
— Замечательно как. Что по такому поводу нужно сказать?
— С-спасибо, Александр Христофорович, — Николай Васильевич отрывается с трудом от подушки своей разговорчивой, оборачивается, и таким румянцем заливается при этом, и такими глазами невинно-синими смотрит, что Александр Христофорович забывает, как дышать.
— Да, что там... пустяки...
— Вы сами... п-позвольте, я мог бы...
— Николай Васильевич, — вмешивается Яков Петрович бархатно, — как насчет того, чтобы вы пока присели и перевели дух, а у Александра Христофоровича будет, как это назвать... перемена блюд?
Только тут понимает Александр Христофорович, что семя белое, залившее Якову Петровичу живот и края расстегнутой рубашки — не ему принадлежит, а одному Николаю Васильевичу, а сам же Яков Петрович — еще очень даже возбужден. Приближается к нему Александр Христофорович, взгляда не в силах оторвать от торчащего красного хера, как дитятя от петушка на палочке на ярмарке. Так и тянет облизать, он готов на колени бухнуться у стола.
— Ну, ну, успеется, Александр Христофорович, — посмеивается Яков Петрович, и колени свои разводит шире, Александр Христофорович аккурат меж них встает, а Николай Васильевич смотрит на них совсем близенько, на краешек стола примостившись, и краснеет пуще прежнего. — Извольте теперь в полную силу, как желается.
— Николай Васильевич, там... масло быть должно, я поставил...
— Нет необходимости, Александр Христофорович.
Не верит Александр Христофорович его словам, лезет между ног, пальцами щупает — да и ахает, когда находит искомое, отверстие раскрытое и смазанное, принимающее два пальца без лишнего труда.
— Яков Петрович! Клялись же... не перекусывать...
— Обижаете, Александр Христофорович. Что я был бы за гость, если бы для хозяина ничего не приготовил?
И смотрит так лукаво, что не поцеловать его решительно невозможно, а как склоняется Александр Христофорович к губам изогнутым — так чувствует пальцы, несмело зарывшиеся в его кудри, только не те изящные, что перстнями тяжелыми украшены, а другие, белые и тонкие, и от этого не только жар растекается по телу, но и тепло самое приятное, самое нежное, от которого дыхание перехватывает пуще, чем от поцелуев.
* * *
Будит его стук в окно. Выходит Александр Христофорович на крыльцо хмуро, кутаясь в первое, что подобрал, смотрит на Тесака с укором.
— Чего тебе? — спрашивает, а Тесак только знай себе ртом хлопает, чисто рыбина выловленная.
— Дык... с-служба ужо... а в-вас нет... а я д-думал... мало ли что...
Заикается Тесак порой от волнения, а сейчас так совсем край, и что за напасть?
— Выходной сейчас, Тесак. Вон поди. Нет, стой! — медлит он на мгновение, пытаясь понять, как бы так обернуть просьбу, чтобы странно не выглядело. — Сможешь завтрак принести? Как вчера, на троих персон чтоб?
— Опять гости? — бормочет Тесак.
— Аппетит у меня хороший, Тесак, ем за троих, чтобы столичных гостей не сожрать ненароком, — скалится Александр Христофорович. — Ну? Принесешь?
Кивает Тесак и кубарем с крыльца скатывается, припускает вниз по улице, только шляпу двумя руками держит и все через плечо оглядывается; а Александр Христофорович — в хату возвращается, приятно потягиваясь, да в зеркало заглядывает и обмирает. Никак в пальто красном встречать писаря вышел... в тон ему и краснеет, от ушей до груди с золотистой порослью.