Work Text:
Многоэтажки щерятся раскрытыми окнами, мелькают тюлевыми ресницами и плавятся от жары. Люди — тоже, под стать им, еле переносят свои тела на двух ногах, мечтая упасть на ближайшей скрытой в тени поверхности и уснуть там долгим, спокойным сном, чтобы проснуться посвежевшими и желательно где-нибудь в эпоху ледникового периода. Или хотя бы в Арктике, потому что от этой жары с ума сходит даже техника. Что уж говорить о слабых, не подготовленных к такому людях.
Паша — не исключение. Ему жарко, и он так устал, что на ум приходит только одно русское слово — емкое и точное — заебался. Сессия выжала из него все соки, в голове — информация, сплавленная в единый комок высокой температурой, и из него никоим образом не вытащишь одну определенную мысль. Это раздражает. Паше сдавать последний экзамен через два дня, а он ничего не может запомнить, потому что жара просто не оставляет для этого шанса.
И лучший друг — тоже.
Леонард, будто чувствуя, что Паша на взводе, приходит к нему чаще, чем когда-либо. Приносит еду, кормит, следит, чтобы Паша ел, а не оставлял тарелки на всех горизонтальных поверхностях, отвлекаясь на учебник. И Чехову бы взять себя в руки и выгнать его пинками к чертовой матери, потому что "Ленн, мать твою, мне учить надо, повторять все, а мне и от погоды жарко, и от тебя, и ты не помогаешь совершенно". Но это — капитуляция, которой Паша позволить себе не может.
Леонард старше и, конечно, рассудительнее, но логично объяснить себе эти участившиеся визиты Паша не может. А ведь он все-таки программист, получивший автомат за экзамен по логике. Но в случае с Леонардом — в Пашиной жизни — всегда все идет вверх дном. Иногда ему кажется, что лучше бы им даже не знакомиться. Ну, знаете, чтобы жизнь теперь, этим жарким, душным, убивающим летом не шла прахом. Но нет, они знакомы. И Паша влюбился в Леонарда. Непонятно, конечно, зачем, просто логика отказала в очередной раз.
А еще он заебался.
Паша смотрит в окно и устало трет переносицу. Этот день тянется бесконечно: из-за жары он проснулся аж в шесть утра, дальше уснуть так и не смог, а потому отправился учить билеты дальше, пока жара еще не вернулась на прежние позиции. Долго это счастье, конечно, не продлилось, и уже к девяти утра Паша проклинал все — погоду, температуру, каменные джунгли и сессию, которая сношала его мозг в таких позах, которые не снились даже Камасутре. А в двенадцать заявился Леонард, и Паша мысленно сделал спокойствию ручкой.
Отложив учебник, Паша задумчиво рассматривает пустые глазницы открытых окон и прохожих, сонно бредущих по раскаленным артериям-тротуарам. С того момента, как Леонард ушел, прошло два часа, и за все это время в голове новой информации не появилось от слова "совсем", потому что все мысли занимал Маккой. Точнее, даже не он сам, а то, что он делал. Паше кажется, что он издевается вместе с этим летом. Его взгляды стали дольше, прикосновения — длиннее и будто откровеннее, но Пашино сознание все еще упорно верит, что ему кажется. Паша и сам готов в это поверить — сердцем, душою, разумом, — потому что не может Леонард делать все это. Не может. Они знакомы почти шесть лет, Леонарду в следующем году исполнится тридцать. И они, господи, не в детском саду, чтобы делать такие странные шаги навстречу друг другу.
Паша усмехается. Конечно. Главный детсадовец — это он, потому что вот уже второй год мучается от собственной влюбленности, а теперь даже не может отвлечься от нее, вспоминая, как за утренним чаем Леонард смотрел на него и как касался его пальцев, принимая чашку в свои руки.
Честно, это — уже ни в какие ворота. Пашу, правда, и раньше клинило на мелочах. Например, на том, как Леонард потягивался, зевая. Или на том, как он улыбался, нежась в ласковых весенних лучиках солнца на Пашиной кухне. Это все — было выше Пашиных сил еще тогда, но сейчас это и вовсе выходит за рамки и выносит Пашу следом, потому что он не может выбросить Леонарда из головы, каждая вещь в собственном доме напоминает о нем. И это так ужасно, потому что он хочет покоя и уверенности в том, что он ничего не разрушит своими же руками.
Но все убеждает его в обратном. Кажется, что еще вот-вот, еще пара дней, пара внезапных визитов Леонарда — и Паша сорвется в пропасть признания, добровольно перерезав веревку их тонких дружеских (слишком, черт возьми, дружеских) отношений. И он не уверен, что Леонард поймает его.
Эта веревка — все, что у них есть. Паша не знает, что на уме у Леонарда, но в такие моменты, как сейчас, он даже не может точно сказать, что на уме у него самого, потому что чертова влюбленность, чертова сессия, чертово адское лето, которые просто выжимает последние силы, не щадя и не спрашивая.
Как же он заебался.
Паша смотрит на небо и тихо ругается под нос. На горизонте — ни облачка, ни намека на грозу или хотя бы дождь, который смог бы остудить разогретые до предела, раскаленные каменные джунгли. И Пашино сознание — тоже. Он уверен, что ему стало бы легче от дождя. Он бы, услышав благословенный шум, выбежал на улицу, подставляя лицо под крупные холодные капли, улыбнулся бы, чувствуя, как с волос стекает вода, унося за собой все глупые влюбленности и увиденные надуманные намеки, и был бы самым счастливым человеком на земле.
Но дождя нет. Солнце карамелью стекает по крышам, глянцевым блеском светит в глаза, и Паша отходит от окна, собрав силы в кулак и возвращаясь к заучиванию билетов.
Как же он заебался.
***
Выходя из университета, Паша не верит, что это — все. Что в его руках — зачетка, в которой стоит отличная оценка за последний экзамен, а это значит, что его мучения этим невыносимым летом стали немного легче. Это значит, что учебники и зубрежка уходят на второй план его жизни аж до зимы, и боже — это не может не радовать.
Паша улыбается, машет на прощание одногруппникам и идет домой, на ходу набирая смс Леонарду. Тот, конечно, порадуется за него. Паша это знает настолько же ясно, как сейчас осознает, что сам себе роет могилу. Леонард захочет прийти вечером, чтобы отметить успешно закрытую сессию, Паша не сможет отказать, но вместе с тем — Чехов все еще уставший, а теперь — еще и с вымотанными нервами, а потому он не уверен, что сможет себя контролировать рядом с ним. Боже. Кто бы знал, как сильно Паша заебался.
Весь день проходит удивительно быстро. Он не тянется нугой, а наоборот — будто стрелой проносится мимо, хотя жара не спадает, а небо все еще отвратительно ясно-голубое. Но сегодня отчего-то легче. То ли сданная сессия так влияет, то ли тихая Пашина уверенность непонятно в чем — он не знает. Просто все идет легко и непринужденно, и даже когда приходит Леонард, Паше не хочется выйти в окно. Наоборот — он хочет остаться здесь, на кухне, под лучами палящего солнца, и слушать, как Ленн рассказывает очередную историю из своей врачебной практики, улыбаться ему, отвечать, пусть даже невпопад, потому что отвести взгляд от лица Маккоя — выше Пашиных сил. Он просто хочется остаться здесь.
Но чертова веревка с каждым мгновением натягивается все сильнее, и боже.
Как же Паша заебался.
Они засиживаются до позднего вечера, и Леонард решает остаться на ночь. За окном закат догорает ярким алым пламенем, и в кухне — светло и красно от лучей заходящего солнца. Паша смотрит на Леонарда, и тот кажется ему каким-то нереальным, будто сошедшим со страниц какой-нибудь книги из жанра городских хроник, где обязательно есть харизматичный главный герой, а город показан его глазами. И ты не можешь не влюбиться — ни в город, ни в героя. Паша смотрит на него, потеряв нить разговора, и чувствует себя таким безнадежно влюбленным, что удивляется, как Леонард еще не понял, не догадался, не увидел этого во взгляде или не почувствовал в ответе.
— Паш, ты меня слушаешь вообще? — спрашивает Леонард и — будто нарочно, будто издевается — касается Пашиной руки своими пальцами. Чехову хочется отдернуть руку и зашипеть, будто его окатило кипятком, но он даже, черт возьми, не преувеличит, если скажет, что действительно окатило: внутри что-то зажглось и взорвалось, будто шаровая молния залетела в клетку его ребер. Пустоту за шестым обожгло теплом, и оно даже, кажется, слегка лизнуло щеки.
Паша отворачивается.
— Да, все в порядке. Просто радуюсь, что все сдал. Хотя жара, конечно, убивает, — быстро бормочет он, прекрасно понимая, что Леонард не дурак далеко, что он, наверное, догадался, что ни черта Паша не слушал. Но ему — честно — плевать.
Потому что он так сильно заебался, что словами это чувство не объяснить и даже, вероятно, криком не выкричать.
— Сегодня грозу обещали, — говорит Леонард, улыбаясь.
— Ну, ее обещают уже неделю, а погода, судя по всему, забила на все прогнозы, не находишь?
Леонард смеется. Паше неловко. Шутка не смешная, да и вообще фраза не задумывалась как шутка, но от смеха Маккоя внутри снова что-то замыкает. Паше кажется, что его румянец можно увидеть даже с улицы, но он надеется, что Ленн свалит все это на жару и духоту, стоящую на кухне.
На грозу намеков нет до самого вечера, который плавно перетекает в ночь. Часы показывают уже одиннадцать, Паше жарко и тесно от присутствия Леонарда, потому что у него — пе-ре-доз этого человека в крови и в жизни. Но он, конечно, не выгонит его в ночь. Да и вообще не выгонит. Потому что Леонард — это Леонард. А Паша — слишком влюблен, чтобы отпускать его от себя так бездумно, как бы ему самому ни было плохо от такой близости.
За окном что-то происходит. Паша даже сначала не обращает внимания, увлеченный своими мыслями. Ему кажется, что вспышки ему только видятся, но потом Леонард снова окликает его:
— Смотри, какие молнии, — негромко произносит он, снова касаясь Пашиной руки. — Только грома не слышно. Странно. Где же такая гроза, что до нас только свет доходит?
Паша пожимает плечами, принимая вопрос за риторический. За окном действительно лопаются молнии, но совсем беззвучно, только ветер становится активнее и шуршит по иссушенным дорогам. Небо — темное, тучами затянутое. И Паше так хорошо от этого становится, что он не может не улыбнуться — шире, ярче, откровеннее.
— Что, так соскучился по дождю?
— Я мечтал о нем с прошлой недели. Если сейчас будет еще и гроза — я буду бояться, но радоваться. И даже если от таких молний я не доживу до утра — плевать. Зато будет свежо, и эта жара перестанет сводить меня с ума.
"Заодно, может, и ты перестанешь", — но это остается непроизнесенным, хотя Паше кажется, что Леонард понял это и без слов. Потому что Маккой ухмыляется, по-доброму и будто даже ласково, и отходит к чайнику, чтобы сделать еще чай.
Через час за окном уже бушует настоящая гроза. Молнии заливают горизонт, взрываются с такой силой, с такой яркостью, что дом, видный из окна, подсвечивается с обратной стороны. Паше страшно, но не так сильно, как бывает, когда он один. Он знает, что Леонард рядом, хотя от этого легче на самую чуточку, потому что, господи, Леонард чувствует себя так по-домашнему на Пашиной кухне, спокойно ориентируясь во всех его баночках, с чаем, кофе и сахаром, включая чайник и разливая по кружкам чай.
Из окна пахнет мокрой листвой и влажным асфальтом. По кухне, от кружек, разливается аромат карамели и шоколада. У Паши сводит живот, но это явно не от запахов и желанной, но пугающей грозы. Просто Леонард касается его ладони пальцами, — снова — когда передает Пашин чай, а организм реагирует слишком остро, выдавая в ответ дрожь.
— Так боишься? — интересуется Леонард участливо.
Паша мысленно закатывает глаза.
Как же он заебался.
— Не то чтобы настолько сильно. Это, скорее, нервное.
Леонард тактично не уточняет, что заставляет Пашу нервничать, и они пьют чай под взрывы июньской грозы. В окно тянет свежим ветром, и температура в кухне ощутимо снижается.
А Паше хочется, чтобы и градус напряжения между ним и Леонардом спал тоже, потому что это просто не-воз-мож-но.
Гроза с каждой минутой становится все сильнее. Леонард не может усидеть на месте — подходит к окну, открытому настежь, чувствует на коже дождевые капли. И выглядит он до неприличия задумчиво. Настолько, что Паша не выдерживает:
— Ты чего такой задумчивый? — спрашивает он. Ему правда интересно. Ему хочется знать, что у Леонарда в мыслях, потому что черт знает, как он устал сходить с ума один.
— Ничего. Просто красиво так. И свежо.
Паше кажется, что этим ответом Леонард просто отмахивается от него. Но он тактично не лезет за незримую границу. Только оставляет кружку и подходит со спины к Маккою.
Он молчит. Смотрит на разрывающие небо молнии, чувствует спокойную уверенность, исходящую от Леонарда, и успокаивается сам. Внутри что-то, до этого тонко дрожащее, затихает. И Паша молчит.
— Можно...
Леонард поворачивает одну лишь голову, а Паша кивает, не думая о том, чего просит Леонард. Ему можно. Ему можно, черт возьми, все.
Потому что Паша заебался.
И Леонард, будто специально дождавшись оглушительного раската грома, целует Пашу. Касается его губ своими и ждет реакции, которую Паша компенсирует дрожью, которая не поддается контролю. Он дрожит, вцепившись Леонарду в плечи, и тот мягко обнимает его за талию, прижимая к себе. Сердце стучит так, что Паше кажется, будто этот звук слышен на улице поверх трескучего громыхания грозы, потому что бедное его сердце ударяется о ребра изо всех сил, грозясь выломать клетку ребер к чертовой матери, но Паша берет себя в руки — насколько в такой ситуации возможно вообще — и отвечает на поцелуй так, как давно хотел. Позволяет Леонарду скользнуть языком в рот, крепче сжав ладони на талии, коснуться губы зубами, оттянув слегка, а себе разрешает отдаться поцелую полностью.
Но Леонард отстраняется непозволительно быстро. Паше хочется сказать, что приличные люди так не поступают, но он только ошалело смотрит на Маккоя, неверяще трогая губы пальцами.
— Это зачем? — спрашивает он. Звучит отвратительно глупо, звучит ужасно несерьезно и по-детски, но Паше можно, Паша заебался. Это оправдывает все.
Леонард смотрит... неуверенно.
— Гроза, — поясняет он, отворачиваясь обратно к окну.
Паша вспыхивает, не сильно, но резко дергая Леонарда за плечо.
— Ну-ка, стоп. Объясняй нормально. Ты, конечно, можешь делать у меня дома все, что хочешь, но имей совесть, Ленн! — раздраженно говорит он.
Маккой разворачивается снова, смеряет Пашу взглядом.
Сверкает молния, от которой на улице все озаряется неестественно ярким светом.
Леонард что-то говорит, но его слова тонут в оглушающем раскате грома, звучащем следом.
Паша улыбается. Он не умеет читать по губам, но по тому, как тянется рука Леонарда к его, все и так понятно.
Снова взрываются молния и гром. Но Паше не страшно. Он чувствует, что веревка разрывается, он добровольно режет ее и падает в ту самую бездну признания, куда так боялся провалиться раньше. Но теперь он знает — Леонард поймает его.
И Паше не страшно.